Текст книги "Господин следователь. Книга 14 (СИ)"
Автор книги: Евгений Шалашов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 7
Убийство не по-нашенски
Не многовато ли новостей для одного дня? Оказывается – у моей, то есть, у нашей Аньки отыскалась сестра. Разумеется, следовало бы взять у девчонок пробы, провести анализ, установить – имеется ли родство, но мы поверим на слово.
А еще – моя маменька оказалась второгодницей! Ай-ай-ай, как же нехорошо, что скажут студентки Женского медицинского училища? Пожалуй, они просто обалдеют, узнав такие подробности из жизни их строгой начальницы, зауважают ее еще больше и станут завидовать. А еще думать, а не завести ли им кавалера, за которым можно отправиться хоть на край света?
Поэтому, лучше будущим медичкам ничего не рассказывать, а иначе будет всплеск сплошного романтизма и волюнтаризма, а барышням еще учиться и учиться.
Зато я теперь и горжусь своей семьей, а еще переживаю из-за них. За батюшку-то не так, он все-таки мужчина, а вот маменька… 15 лет было девчонке, ребенок совсем. А то, что она моя матушка, ничего не меняет. Все равно маленькая. Надеюсь, никто в дороге не обидел? Голову бы оторвал… Эх, ну почему я раньше не родился? Присмотрел бы за ней.
Леночке про побег Оленьки Веригиной я пока рассказывать не стал. А вот про сестренку нашей барышни поведал. Уж очень хотелось поделиться проблемой с кем-то еще, достаточно близким. Наверное, не очень красиво «загружать» супругу такими заботами, но с кем мне еще делиться? Анечка моей жене не чужой человек.
Лена слушала, качала прелестной головкой, даже пару раз украдкой смахнула слезинки.
– Ленусь, ты как считаешь – нужно ли Ане говорить, что у нее есть сестра?
– Обязательно, – ответила супруга без малейших колебаний. – Если бы господин Онцифиров с тебя слово взял, что ты никому не скажешь – тогда нельзя, но если ты слова не давал, то ничего страшного. Анечке обязательно нужно знать, что она не одна в этом мире.
Как же я мудро поступил, что не дал клятвы хранить тайну. Но в этом случае, я бы и Леночке ничего не сказал. Увы.
– Ваня, у тебя есть я, есть батюшка с матушкой, у меня тоже и ты, и родители, и брат. А у Ани никого нет. Нет, – поправилась Лена. – Конечно же у нее есть ты, названный брат, и мы все, и отец – пусть и приемный, которого она очень любит. Но все равно, если Аня узнает, что есть у нее кровная родственница – совсем другое дело. И Полине не так одиноко будет.
– Эх, боюсь я, как бы кровная родственница не оказалась такой же, как ее кровная тетка, – усмехнулся я. – Маменька хотела как лучше, а графиня Левашова оказалась изрядной… дрянью.
Историю о том, что маменька написала госпоже Левашовой письмо, и во что это вылилось, Лена уже знала. Ане мы с матушкой не говорили, что это за дама приезжала, но кто знает, может, девчонка сама догадалась? Ох, как бы не хотелось этого.
– Ваня, а давай, ты вначале Полине скажешь – не желает ли барышня познакомиться с сестрой? А уж потом познакомишь ее с Аней.
Дельное предложение. Но сначала нужно девочку отыскать, а уж потом и знакомиться.
Утром мы встречаемся с Казначеевым, что наметить наши дальнейшие планы. А их, этих планов, не то, что не громадьЕ (или громАдье), их вообще нет. Зацепок ноль, и всех, кого можно опросить, уже опросили.
Казначеев уже своих человечков, которые с извозчиками «работают», озадачил, поручив выяснить, кто отвозил барышню с багажом? А вдруг запомнили, что барышня была одна, без сопровождающих? Пальтишко, опять-таки приметное, два чемодана. Шанс, разумеется, есть, но слабый.
У меня сейчас только надежда на подружек из гимназии. Авось, что-то подскажут. Не исключено, что Александр Алексеевич сумеет помочь. Все-таки, у него опыт имеется. Живых, правда, искать отставному боцманмату не доводилось, но мертвеца он как-то отыскал. Это он сам мне как-то рассказывал, как в гостинице на Лиговской пропал постоялец, а в нумере было все залито кровью. Нашли постояльца аж на Марсовом поле, убийцу изобличили – им оказался собутыльник. А вот как он свою жертву на Марсово поле отправил – рассказать не смог. Не помнит.
Нет, определенно, следует прекращать описывать дела, украденные у Конан Дойла, и пусть мой Крепкогорский наши преступления расследует. Придумать бы – как через весь Питер покойника провезли и, чтобы никто не заметил?
Встреча с губернским секретарем назначена в полицейском участке Коломенской части. Мне-то все равно, где встречаться, а у Казначеева там свои дела. Кажется, он эту часть «курирует», в числе прочих. Я уже скоро начну разбираться в полицейской системе. Знаю, что Сыскная полиция – это не только сотрудники, сидящие на Офицерской – в центральном, так сказать, офисе, но и полицейские надзиратели, закрепленные за участками. Как это по-нашему? Оперативники? У нас ведь тоже имеются территориалы, которые расследуют преступления, что произошли на определенном участке, и есть отделения, специализирующиеся на чем-то конкретном – убийствах, кражах, угонах.
Но тут полицейские надзиратели от Сыскной полиции, мундиров не носят, и классных чинов не имеют. Кажется, они в статусе унтер-офицеров?
– Иван Александрович, как вы кстати, – радостно запожимал мне руку отставной боцманмат. – Я тут сижу, словно на иголках, и вас жду. Следователь нужен. Не выручите?
– Только не говорите, что у вас убийство, а судебного следователя до сих пор нет, – хмыкнул я.
– А как вы догадались?
Догадался, как же… Это я пошутить решил. Шутка, блин. Или прав-таки мой друг, старый армейский лекарь, что там, где появляется Чернавский, должен появиться труп? Вместо ответа спросил:
– Далеко отсюда?
– Да рядышком, даже извозчик не нужен – десять минут ходу.
– Судебный следователь, который этот участок обслуживает, куда пропал? – поинтересовался я, а сам уже мысленно проверял содержимое своей папочки – все ли на месте? Чистые листы есть, канцелярские принадлежности тоже. Первоначальный опрос полиция сама проведет, а там посмотрим. В само дело я точно, что впрягаться не стану – дела прокурор распределяет, но первую, так сказать, помощь, я окажу.
– Послали за ним, прислуга сказала – по службе куда-то ушел. Дескать – вернется, передадим, он сразу придет. Но вы же имеете право осмотр проводить?
В принципе, следователь моего «калибра» имеет право проводить следственные действия на любой территории Российской империи.
Нет, определенно нужно обзаводиться оперативно-следственными бригадами, чтобы и следователь и сыскарь сидели на месте, в ожидании вызова. Вопрос лишь – а как им сообщения передавать о случившихся преступлениях и происшествиях? Телефонная связь, насколько я знаю, пока только царские резиденции, министерства, да градоначальство соединяет, даже в Окружном суде ее нет.
Пока шли, Александр Алексеевич изложил суть дела:
– Приказчик Антон Кокарев в ночь работал, товары в лавке принимал. С утра его хозяин отпустил поспать на пару часов. Приходит – а жена мертвая, зарезанная. Жену Агафьей зовут. Живут вдвоем – две дочки, обе замужем. Я сам не видел, но говорят – лужа крови и горло у бабы перерезано. Городовой Мичурин – его первого позвали, облевался весь, пока до участка дошел. Вы сами-то как?
– Да кто его знает? – хмыкнул я. – Покамест, вроде, ни разу не блевал, но все когда-нибудь случается впервые.
– Это точно, – кивнул Казначеев. Вздохнул: – Я сам-то вроде, привычный человек, но иной раз диву даешься – как же так?
– Тут я с вами согласен. Думаешь – нечем уже тебя удивить, а тут бац – что-то и происходит.
Трехэтажный доходный дом на Крюковом канале. Как водится – чем выше этаж, тем ниже стоимость жилья. Самый престижный – второй. Мы с родителями, кстати, тоже обитаем на втором, хотя и первый этаж считается нашим, но там кухня, комнаты для прислуги, что-то еще. Да, какие-то комнаты для гостей, одну из которых Леночка приказала обустроить для Николая. На первом этаже – на Фурштатской, еще и приемная врача, она как раз через стенку от нас.
А кто у нас на третьем живет – я даже не знаю. Там квартиры помельче, а жильцы ходят по другой лестнице. Но и на третьем этаже жить не слишком-то дешево. Значит, приказчик Кокарев не бедный человек.
Но здешний дом оказался попроще, не такой, как у нас. Судя по всему – квартир тут больше, стало быть – цены гораздо ниже. Значит, и народ тут селится простой – приказчики, лавочники средней руки, учителя (м-да…), а еще, скорее всего, студенты снимают вскладчину квартиру.
Квартира Кокаревых оказалась в две комнаты, а еще кухня. В передней мы и обнаружили убитую жену приказчика. Что странно – она стояла на коленях, уткнувшись лбом в стену, а из спины торчала рукоять большого ножа.
С чего решили, что горло перерезано? Ах, теперь вижу. Запекшаяся кровь на горле, все платье спереди тоже в запекшейся крови, а вокруг черная лужа…
Нечто подобное я видел, когда осматривал тело Зиночки Красильниковой. Думал – никогда больше такого не увижу.
Отличие – стена забрызгана кровью на уровне… двух аршин. Дешевые бумажные обои пропитались кровью. Значит – убийца подошел сзади, запрокинул голову и перерезал горло, а потом опустил жертву и та, встав на колени, уткнулась лбом в стену. Опытный. Наверняка забрызгался кровью? Нет, не обязательно.
Из соседней комнаты доносились вопросы:
– Антоха, говори, ты сам жену порешил? За что ты ее порешил?
– Что, ваш надзиратель уже мужа колет? – невесело усмехнулся я.
Понятно, что муж – первый подозреваемый. А в девяносто случаях из ста, он и есть преступник. Только, сомнительно, чтобы муж убил жену таким варварским способом. Или, напротив – он бы ее насмерть забил, но не так, не ножом, а чем-то таким, более привычным для пьяного русского мужика – допустим, поленом или кочергой. Еще в числе первых подозреваемых окажутся мужья дочерей. Кто знает, какие у них отношения с тещей? Это я, золотой человек, свою тещу ценю и уважаю, с учетом того, что она в Белозерске.
Александр Алексеевич пошел материть подчиненного.
– Григорьев, какого х… сразу на мужика напустился? – не слишком громко, но достаточно строго и убедительно спросил губернский секретарь. – Не видишь – он не в себе? Ты, мать твою… по соседям прошелся?
– Так, Александр Алексеевич, по соседям Платонов с Изюмовым пошли, а я пока с мужем решил поговорить, – принялся оправдываться неизвестный мне Григорьев. – Вон, ключ в дверях торчит снаружи, я и решил, что муж убийца и есть.
– И что, что торчит? Ты на себя примерь – приходишь, а у тебя тут такое! – и уже мягче, верно, к мужу жертвы: – Антон, ты уж его прости, дурака, за грубость. Сам понимаешь – увидал такое, испугался. Дверь-то входная у тебя открыта была, да? А ключ по привычке вставил?
Разборки оперов, такие знакомые по фильмам. Ну а я начал делать свою привычную, где-то даже рутинную работу.
Итак, помещение, примерно три на четыре сажени, без окон, из мебели – слева от двери тумбочка, на которой стоит керосиновая лампа (зажженная, но про то в протокол писать не обязательно), а в самой тумбочке обувь. Что за обувь перечислять не стану, это нам и не нужно. А справа от двери – настенная вешалка, на которой висят… женское пальто синего цвета, мужской тулуп (чего он здесь висит, в июне-то?), еще одно мужское пальто. Да ну? Сверху еще и зимняя шапка лежит.
Убитая женщина, на вид – сорока-сорока пяти лет, волосы русые, с сединой, стоит в позе – на коленях, руки вытянуты вдоль туловища, лбом упирается в стену. Одежда на женщине – домашний стеганый халат серого цвета, без рисунка. Под него я забираться не стану, что за белье – проверять не буду, это доктор сделает, когда вскрытие проводить станет, вижу, что чулков или панталон нет. Ясно-понятно – женщина была дома, не наряжалась.
Теперь описать саму рану – она вкруговую идет, по всему горлу, точно мне не измерить, но хоть так – восемь дюймов. Практически – от уха, до уха.
Теперь нож. Нет, я пока не знаю – а нож ли это? Запишем – предположительно нож, потому что лезвие полностью вошло в спину, а если я его не вижу, то с уверенностью говорить не могу. А вдруг на рукоятку поставлено шило или нечто, вроде отвертки?
Значит, рукоять наборная, из медных и костяных пластин, длина – шесть дюймов. Нож – это важная улика, но его доктор извлечет.
Нож описать, составить протокол о приобщении вещественного доказательства к делу. Отпечатки пальцев на рукоятке наверняка есть, но мне их не снять, а если и сниму, то это пока ничего не даст. В суде следы пальцев рук за доказательство пока не принимают, время не пришло.
Описать все максимально подробно, чтобы не получилось, как с делом Сарры Беккер. И схему я составлю.
Опять вспомнился аккуратист Абрютин. Вот уж у него были схемы!
Ох, как же я этого не люблю! Но придется потрогать… Кожа холодная, липкая. Какова температура тела – мне точно не определить, я не Федышинский, но кое-что сказать могу. А доктор, кстати, где?
Нет, определенно, в Череповце все было гораздо оперативней.
Мимо меня пулей пролетел молодой парень – видимо, тот самый Григорьев, а следом вышел Казначеев. Губернский секретарь посмотрел на женщину, и тоже ее потрогал – вначале за запястье, потом за шею.
– Что скажете, Иван Александрович? – поинтересовался губернский секретарь.
– А что тут сказать? – хмыкнул я. – Доктор приедет, скажет точное время смерти… если сможет определить. Не упомню, чтобы доктора точное время смерти могли определить. (В сериалах, которые по сценарию моего друга снимают – там с точностью до минуты определяют, но у нас еще время не то. У нас не у каждого доктора градусник при себе есть.) Могу ошибиться, но женщину убили не больше, нежели часов пятнадцать назад. Может, чуть меньше – двенадцать. Лето, тело остывает дольше, но крови много вытекло. Вчера вечером, от восьми до двенадцати часов. Похоже?
– Я тоже так думаю, – кивнул Казначеев, с уважением посмотрев на меня. – Я Антона спросил – он всю ночь в леднике был, рыбу принимал. Пришел часа четыре назад. Ежели, напарник подтвердит, муж не виноват.
Понятно, это я балда, про полушубок не понял. Но если на леднике, тогда все понятно. Рыбу принимал или мясо? Нет, рыбой бы тут все пропахло, значит, что-то другое. Впрочем, это неважно.
– Вскрытие доктор сделает, уточнит по остаткам пищи. Думаю, что убийца кто-то из своих, – предположил я. – Чужих в таком наряде не встречают. Родственник, хороший знакомый. Еще, как мне кажется – этот кто-то, не то в Азии жил, не то еще где-то. Восток, в общем.
Александр Алексеевич немного подумал, хмыкнул:
– А ведь и точно, как-то убили-то не по-нашенски.
По-нашенски, нет ли, это только наше предположение. Я брякнул, вспомнив какой-то старый фильм, где пленному режут горло. И резали не то казахи, не то еще какие-то азиаты. А кому резали – уже не помню. Возможно, нашим пленным в Афганистане? Или это вообще басмачи были?
– Так мы сейчас у хозяина и спросим, – решил Казначеев, возвращаясь в комнату. Я пошел следом.
Судя по всему – это у супругов гостиная. Диван, круглый стол, покрытый скатертью, венские стулья, буфет с посудой. Семья, как мне кажется, зажиточная.
А на диване сидел хозяин – здоровый дядька лет сорока пяти – пятидесяти, в жилетке, черной рубахе навыпуск. Самом-собой, бородатый.
Приказчик плакал навзрыд, повторяя:
– Господи! Да что же такое! Мы же с ней двадцать с лишним годков прожили! Дочек замуж повыдавали! Только жить и жить! За что же такое!
Казначеев присел рядом с хозяином, приобнял его и мягко спросил:
– Антон, у тебя, часом, друзей-знакомых с Азиатчины нет?
– Откуда? – не понял Кокарев, от удивления прекративший рыдать.
– Из Туркестана, а может… из Хивинского ханства?
– Из ханства? – оторопел приказчик. – А где такое?
Тьфу ты, а в фильме-то турки резали горло пленным русским солдатам. Понятно, что сам процесс не показали, но догадаться можно. И я наобум спросил:
– А турок знакомых нет?
– Турок? – переспросил Кокарев, потом ответил: – Нет, турок знакомых отродясь не было… Вот, Федор, брат мой, из турецкого плена пришел.
Мы с Казначеевым переглянулись.
– Давно пришел? – поинтересовался губернский секретарь.
– Пришел недавно, с год назад.
– А что же так долго шел? – удивился я. – Кажется, турки всех пленных сразу же после войны вернули?
– Говорит, ранен он был, его какая-то сердобольная семья подобрала, выходила. Он даже на турчанке – ихней дочке женился. Даже русский язык почти забыл. Разговаривать разговаривает, но странно – запинается, словно вспоминает – что сказать.
Попал в плен, на турчанке женился. И так бывало. Интересно, а Федор ислам не принял?
– А с Федором у тебя хорошие отношения? – спросил Казначеев.
– Так какие у меня отношения? Злится он на меня. Я старший, а он в армию ушел, потом пропал. Думали, что погиб либо помер. А тут объявился. Мол – в плену был. А отец у нас уже лет пять, как помер. Так Федор говорит, что я все отцовское добро забрал, а его долю зажал. Так я говорю – тебя же мы схоронили, панихиду заказывали. Кто ж его знал? Ты лучше в этой жизни определяйся, жилье ищи, работу какую. На первых порах помогу, но у меня же у самого дочери, а у них внуки. У отца и добра-то было всего ничего. А он мне – ты, Антон старший, но мне все равно доля полагается. Или отдавай пятьсот рублей. Я говорю – так где я такие деньги найду?
– Где брат живет, знаешь? – перебил Антона губернский секретарь.
– Как приехал, вначале у меня жил, потом бабу себе нашел. Люськой звать, фамилию не знаю, прачка, живет около Офицерских бань.
– А нож чей?
– Нож не мой. Ни разу такого не видел.
– Из квартиры что-нибудь пропало?
Хозяин вскинул голову, обвел взглядом обстановку в своей квартире:
– Часов нет – они старинные, барин их еще деду нашему дарил, когда тот из крепостных выкупался. Чайничек в буфете стоял серебряный, тоже нет. Сейчас в спальне гляну.
Из передней, между тем, донесся голос.
– И где покойница-то? Не сбежала?
Батюшки, второе воплощение Федышинского.
Глава 8
Пропавший коллега
Пока Казначеев и хозяин уточняли – что еще пропало, я встречал доктора. На Федышинского тот походил лишь по возрасту – под шестьдесят, но в остальном – полная противоположность. Невысокого роста, тщедушный, в очках.
– Что-то я вас раньше не видел, господин следователь, – хмыкнул эскулап вместо приветствия.
Нет, все-таки похож. Такой же ворчливый. Отвечать на вопрос – откуда я взялся, бессмысленно. Как все, из дверей. Подавив улыбку, спросил:
– Интересно, на медицинских факультетах спецкурс такой есть – разговаривать с окружающими со смесью цинизма и иронии?
– Этому, господин… – рассмотрев мои петлицы, уточнил медик, – коллежский асессор, на факультетах не учат. Этому матушка-жизнь нас всех учит. Все в этом мире бренно, и все мы рано или поздно уйдем. Так, где покойница-то? А, чего я спрашиваю? Вот она, перед носом. Справочку о смерти хоть сейчас выпишу – убиение до смерти посредством холодного оружия.
Доктор кивнул на керосиновую лампу:
– Фитилек не подкрутите, чтобы поярче было?
Эскулап проделал почти те же действия, что и проделывали мы с Казначеевым – потрогал шею, пощупал руку, потом, не постеснявшись меня, залез под халат и прикоснулся к ноге. Он, как и Матвей Терентьевич тоже не заморачивается с градусником, не желая измерять температуру тела ректально. Повернувшись ко мне, спросил:
– Время смерти узнать желаете? Или, судя по вашей смышленой физиономии, вы его уже и сами определили?
Нет, хорош гусь. Пожалуй, покруче Федышинского. Если бы рядом не было мертвого тела, расхохотался бы. Но я, в отличии от врача, не настолько циничен.
– Нет, господин доктор, про вас надо книги писать, – сообщил я. – Ежели вас объединить с одним моим старым знакомым из провинции – получится отличнейший персонаж. А время смерти, как мне показалось – от двенадцати до пятнадцати часов?
– Главное, чтобы вы меня очередным Базаровым не сделали. Терпеть не могу лягушек мучить. Все-таки, твари божьи.
Доктор в раздумчивости почесал нос, заодно поправляя очки, которые едва не слетели. Поймав их, сказал:
– Возможно, все-таки ближе к пятнадцати часам. Причину смерти вам указать, или сами определили?
Я только вздохнул.
– В сущности, причину смерти кто угодно определит. Тем более – кто же поспорит против «убиения холодным оружием»? Я сейчас напишу направление на вскрытие, чтобы вы ответили на вопросы. Мне на осмотр с вами обязательно ехать или нет?
Никто не обязывает присутствовать следователя при вскрытии. Тут уж от его желания зависит и от ситуации. Я бы поехал, если бы какие-то вопросы возникли – подозрение на изнасилование, смерть, наступившая в результате чего-то невероятного, но тут-то чего мотаться? А еще – коли в маленьком череповецком морге так жутко пахло, то как должно пахнуть в морге при Мариинской больнице?
Доктор, между тем, извлекал из тела нож. Протягивая его мне окровавленным клинком (пропадай очередной платок!), хмыкнул:
– А на кой вы мне в морге нужны? – хмыкнул доктор. – Станете у меня под ногами путаться, вопросы глупые задавать, а еще хуже – советы давать, о которых вас не просили. Пишите направления, вскрытие я завтра утром произведу. Сделал бы и сегодня, но пока еду, темнеть начнет. Куда заключение прислать? В участок или в Сыскную полицию?
Я отозвался не сразу – писал Постановление, о направлении тела на экспертизу, указывая вопросы, на которые следует ответит: время смерти, причина – перерезанное ли горло или удар в спину, и то – является ли нож, извлеченный из тела орудием преступления? Возможно ли этим ножом перерезать горло?
Удачно, что в папке оказался готовый типографский бланк еще времен моего череповецкого сидения. Я только зачеркну слово Череповецкого Окружного суда, и впишу Санкт-Петербургского. Положено вкладывать в дело еще и копию направления, но я только записочку напишу.
– Ага, шесть секунд, господин доктор, – спохватился я. – Вы мне только фамилию свою скажите, и должность правильно. Я вечно путаюсь – кто есть кто?
– Пишите – Малышев, частный врач Коломенской части, приват-доцент, чина не имеющий.
– Прошу прощения, еще шесть секунд, – кивнул я, вписывая данные доктора. Приват-доцент, не имеющий чина? Забавно.
Передав врачу Направление, подал и записочку:
– Вот здесь распишитесь, что направление получили, с вопросами ознакомлены.
– А вы формалист, несмотря на свой юный возраст, – покачал головой доктор, протягивая руку за ручкой. Посмотрев на фамилию, вздохнул: – Так… Мне еще и на Чернавского угораздило нарваться, но что хуже всего – на младшего.
– И чем это вам Чернавские не угодили? – обиделся я.
– Про батюшку вашего слова худого не скажу. Руководит он нами – медиками, так и руководит, дело полезное сделал – училище для барышень открыл. Давно пора самим наших девок учить. А вот про вас наслышаны – формалист и педант. Это ведь вы эксгумацию Сарры Беккер назначили, а нашим экспертам не доверили? Вызвали какого-то киевского немца. Понимаю, он специалист большой, целый профессор, но разве в Петербурге своих специалистов мало? Обиделись они на вас.
– А нечего было изначально портачить, – хмыкнул я, не знавший, что мой запрос на вызов в качестве эксперта профессора Эргарда вызовет такое неудовольствие среди медиков столицы. Странно, что ни маменька, ни Анна не донесли. Впрочем, Медицинское училище могло про то и не знать. А столичные академики… Вспомнился отчет об академике Сорокине, который в лицах изображал убийство девочки.
– Заключение лучше прислать в Окружной суд, – решил я. – Я заберу.
– Тогда бы я тело с собой забрал, если не возражаете.
– Что, неужели сами? – удивился я, разглядывая доктора. Телосложение у него не очень, но кто его знает – сейчас вот возьмет, да утащит.
– Нет, внизу наша труповозка стоит, и два санитара, – отмахнулся доктор, забирая свой саквояж, который ему так и не понадобился. Спрашивается – зачем он его с собой брал?
Ну, хоть в чем-то Санкт-Петербург впереди провинции. У нас бы сейчас городовые ловили какого-нибудь мужика с телегой, потом заставляли вытаскивать труп. А тут, вишь, уже цивилизация. Захотелось сходить посмотреть, как выглядит труповозка, но подумав, что придется спускаться с третьего этажа, потом опять подниматься и передумал. Увижу еще.
Доктор ушел, а я вернулся в комнату, где Казначеев и хозяин составили список похищенного. Оказалось, что кроме часов и чайника, злоумышленник (или злоумышленники?) забрал еще женскую шубу, постельное белье и выходной костюм.
Я же отыскал простынь, вышел в переднюю и прикрыл женщину. Труп – он и есть труп, а когда прикрыт, кажется, что поставил какой-то барьер.
Пока с доктором разговаривал – вроде, и ничего, даже шутил, а как остался наедине с телом, то сразу мысли полезли. Но, все равно – женщину-то мне жалко, но не настолько, как было жалко ту же Зинаиду Красильникову, или Катю Михайлову, которую свекровь утопила. В чем преимущество больших городов – следователь не знаком с жертвой, и у него нет личной привязанности.
– Не выйдет у меня сегодня вам помочь, – развел руками Казначеев. – Ну кто ж знал, что убийство случиться? А парни молодые, опыта мало. Надо ехать за Люськой этой, потом братца искать. А вы с протоколом-то что станете делать? Себе оставите или Писареву передадите?
– А Писарев – это следователь, который за участком закреплен? – догадался я.
– Он самый. Только, неизвестно, когда он будет. Я его последний раз видел… с полгода назад, если не дольше. Нет, года два назад.
– А как же вы без следователя? – слегка обалдел я.
Казначеев замялся.
– Александр Алексеевич, уж начали говорить, так продолжайте. Уж я вас точно не выдам.
Губернский секретарь помялся, но решился-таки сказать всю правду.
– Так тут участок спокойный, кражонки есть, грабежик как-то был – с год назад, но так, по мелочи. Убийств здесь я вообще не упомню. Так я уж все сам и делал – и протоколы допросов писал, и акты изъятий, и дело сам открывал. Подписи, конечно, Писарева везде, не подкопаешься. Все оформлял, да к мировому судье отправлял. Ни разу не было, чтобы что-то вернули. С убийством, тут уж без следователя не обойтись. Но тут вы удачно подвернулись.
Нормально, а? Чиновник из Сыскной полиции оформляет уголовные дела вместо следователя, отправляет все в суд, а следак сидит дома, и жалованье получает. Мой кум – русский немец Литтенбрант тоже не слишком-то любил работать, но он, по крайней мере, хоть что-то делал. А тут вообще жесть! Я тоже так хочу. Нет, не хочу. А что я дома-то стану делать? А Казначеев хорош. Вместо того, чтобы на меня работать, как ему начальство велело, меня припахал.
Наш разговор прервали два санитара – угрюмые мужики с носилками, вроде тех, в которых переносят раненых. Им пришлось повозиться, чтобы уложить скрюченную женщину, а потом ее разогнуть, а Казначеев в это время удерживал хозяина дома, кинувшегося обнимать труп жены.
Мы с ним вдвоем оттащили дядьку от тела, отвели его в гостиную, усадили на диван. Попытались что-то сказать, утешить. Какое там.
Оставив хозяина наедине с его горем, вышли на лестничную площадку. А я решил продолжить прерванный разговор:
– Если следователь на службе не появляется, куда это годится? Вы в Окружной суд, к прокурору обращались? Сообщите Виноградову, пусть рапорт на имя Окружного прокурора напишет. Гнать надо Писарева грязной метлой.
– Этого выгнать, а где другого найти? Писарев хоть дома сидит, не вмешивается, жить не мешает. На соседнем участке, там следователь нами пытается руководить, а что делать – он сам не знает. Начнешь поправлять – орет, да жалобы пишет. Так что, пусть уж так будет, как оно есть. И вы, очень я вас прошу, своему начальству не сообщайте.
– Так уж не буду, что с вами делать, – невольно засмеялся я. – Но вы, господин боцман – тот еще фрукт.
– Боцманмат, – поправил меня Казначеев с толикой грусти. – До боцмана не дослужился.
Толковый следователь по важнейшим делам такой ерундой, как убийство домохозяйки не занимается, на то следователи пониже есть. А у меня барышня где-то бегает. Толковый следователь сейчас бы забрал с собой протокол осмотра, вещдок, а потом бы передал их непосредственному начальству, чтобы перепоручили тому, кто на участке работает. Но и убийство раскрывать нужно. Бегала Полина две недели, еще час-другой побегает. Или не час, а сутки.
Сейчас ведь сыскари убийство раскрутят, им следователь позарез нужен, свидетелей и подозреваемых допрашивать, а мой коллега где-то болтается.
Ладно, большой беды не будет, попозже все передам, а пока поработаю по убийству.
– Так, ладно, – призадумался я. – Вы ведь сейчас на задержание отправитесь?
– Так точно.
– Значит, вы со своими парнями отправитесь за Люськой – прачкой, установите местопребывание Федора, задержите, изымете вещи, потом в участок. Все так?
– Совершенно верно, – заулыбался Казначеев. – Сейчас мои ребята вернутся, которые свидетелей ищут, сразу и поедем.
– Угу, – кивнул я. Сказал, со вздохом: – Час-два нам погоды не сделают, допрошу пока Антона Кокарева, потом смотаюсь по своим адресам – там где подруги у Полины живут, поговорю, потом в участок вернусь. Вы, наверное, уже и расколете.
– Вы, Иван Александрович, лучше завтра в участок приезжайте, – предложил Казначеев. – Мы с парнями, пожалуй, целый вечер провозимся, а то и ночь. А утречком, часикам к девяти – а лучше и к десяти, подъезжайте. А барышню, коли живая, мы отыщем. Ну, и мертвую тоже, только лучше, чтобы живая. Как с убийством разделаемся, я еще парней на извозчиков кину. Думается, через них адресок отыщем.
– Эх, Александр Алексеевич, умете же вы заставить на себя работать, – вздохнул я.
– Так кто же вас заставлял, Иван Александрович? – невинно осведомился Казначеев. – Вы ж сами, как только про убийство заслышали, вместе со мной побежали. Эх, ваше высокоблагородие, вам бы к нам перейти, в Сыскную полицию. Вы же сыскарь, сразу видно. Я, когда с горничной разговаривал, с Марией из дома Онициферовых, она мне ваш разговор передала – сразу понял, из наших вы. Умеете к людям подход найти. И подозреваемого вы нынче на раз-два вычислили. Может, к нам перейдете? Я бы перед господином Виноградовым, а то и перед самим Путилиным слово замолвил?
Ничего себе! Губернский секретарь предлагает замолвить словечко за коллежского асессора. Но, с другой стороны – в Сыскной полиции с Казначеевым считаются, и уважают. Кто я для них? А он уже известная величина.
– Не примут меня в Сыскную полицию, – улыбнулся я. – Запрещено близким родственникам в одном ведомстве служить, тем более, если один из них товарищ министра.
– Погодите-ка, – слегка растерялся Казначеев. – Так вы не однофамилец, а сын Его Высокопревосходительства Чернавского? Вы же сказали – мол, фамилия, как у товарища министра, я и решил, что однофамилец. Вы же еще говорили, что до Петербурга в Череповце служили? Я так и понял, что вы тот самый Чернавский, который гимн полиции написал, и ордена получил за подвиги. Да и в газетах про следователя Чернавского – про вас, то есть, читал. Только, никак не думал, что у товарищей министров, да еще и тайных советников, дети, они такие же, как все люди. Считал, что они где-нибудь за границей сидят или министерствах. А я-то, как дурак, в Сыскную вам предлагал перейти. Вы уж меня простите.
