Текст книги "Муха и сверкающий рыцарь (Муха – внучка резидента) "

Автор книги: Евгений Некрасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

И тут Маша увидела, что такое полковник разведки. Дед стал как будто выше ростом. Ей показалось, что из глаз у него посыпались искры.

– ВОН!!! – рявкнул он и безо всякого уважения к соратнику перетянул Петьку по заднице шлангом от опрыскивателя. – Боеприпасы он подносить собрался, помощничек! В первый и в последний раз я тебя взял во взрослое дело!..

Петька пробкой выскочил из комнаты. Его уши пылали. Дед мгновенно успокоился и чмокнул Машу в лоб:

– Пока, Муха. Если все пройдет нормально, к вечеру заеду за тобой.

И он сплюнул через левое плечо.

Маша разыскала Петьку на соседском огороде. Он сидел на грядке среди огромных зонтиков перезревшего укропа.

– Видала? – пожаловался Петька. – А еще полковник!

Я бы тебе добавила, – безжалостно сказала Маша. – Тут серьезное дело, а ты все играешь, как маленький.

А я разве несерьезно? – с горьким удивлением возразил Петька. – Я же по-настоящему хотел помочь. Победить или умереть. По-взрослому я хотел, понимаешь?!

Взрослые слушаются приказов, а маленькие любят, когда их уговаривают. Ты хотел по-взрослому, но чтобы тебя уговаривали, как маленького. Вот и получил по корме.

Петька встал и побрел, не отряхнув со штанов налипшую землю.

– Подожди, – остановила его Маша.

С улицы слышался шум мотора. Над забором проплыл брезентовый верх «уазика».

Мама приехала. Вот теперь пошли. – И Маша первая зашагала в конец соседского огорода.

А ты разве к маме не пойдешь? – догнал ее Петька.

Зачем?

Ну, повидаться. «Здрасьте» ей сказать.

– «Здрасьте» ей Дед скажет. – Маша вздохнула, чувствуя себя на двадцать лет старше и на сто лет мудрее Петьки. – Как ты не поймешь?! Ничего еще не кончилось, Петька. У них каждая минута на счету: то ли успеют уехать, то ли грабители обложат дом и надо будет прорываться.

А я попрусь «здрасьте» говорить?

Петька остановился. Душа «укропольского егеря» рвалась туда, где надо прорываться.

– Пойдем уж, чучело. – Маша сама взяла его под руку.

В такую погоду, рассудила она, никто носа не высунет из дому. Значит, никто и не будет дразниться.

ГЛАВА XVll
НИЧЕГО СЕБЕ БОРЩ!

На вешалке в прихожей красовалась морская фуражка с разлапистой золотой «капустой». Машу замутило от одного ее вида. Фуражка была Витькина. А старший брат Соловьев ей надоел до тошноты, еще когда они жили соседями в этой самой квартире.

– Не бойся, Витька на дискотеке. Он «фургон» бережет, в дождь не носит, – кивнул на фуражку Петька.

Маша только дернула плечом. Она давно не боялась Витьку.

Есть будешь? – предложил Петька.

Смотря что.

А что сготовишь. Продуктов полно, а жрать нечего. Витька получил стипендию и в кафе питается. А я свои деньги потратил на клей для лодки, – признался Петька. – Сегодня на завтрак морковку грыз.

А говоришь, взрослый, – вздохнула Маша. – Яичницу не мог себе пожарить?

Мог. И жарил. Пока яйца не кончились. – Петька смотрел жалостливо, как барашек. – Маш, все, что можно было пожарить или сварить, мы с Витькой уже прикончили. А тут надо ГОТОВИТЬ.

Маша пошла на кухню. «Укропольский егерь» скакал сзади, горячо бубня ей то в правое, то в левое ухо:

Маш, а борщ ты можешь? Борща хочется. Маш, только ты не пугайся, у нас посуда не помыта.

Посуду сам вымоешь, – отрезала она. – Найди мне передник и тряпки.

Плита была загажена убежавшим молоком и какой-то обгорелой до неузнаваемости кашей. К мойке невозможно подступиться. Грязная посуда лежала горами. Маша велела Петьке переложить ее в таз и мыть по две-три тарелки. А то бы он устроил потоп.

Когда, говоришь, родители вернутся? – спросила она. От этого зависел выбор кастрюли для борща.

Обещали в понедельник. – Петька с физиономией мученика перекладывал в таз грязные тарелки.

А Витька когда уезжает?

Тоже в понедельник.

Маша взяла пятилитровую кастрюлю – на два дня им хватит – и стала обследовать холодильник.

Мяса у братьев не оказалось. Ничего, можно сварить и пустой борщ. Маша соломкой нарезала свеклу, поставила кастрюлю на огонь и стала чистить картошку. Свекла варится дольше всего, за ней добавим картошку. А капусту – в последнюю очередь. Зелень есть, хорошо, а чеснока и помидоров нет. Без них пустой борщ вообще не борщ, а капустная водичка.

Петька утащил таз с посудой в ванную. Человеческий способ мытья посуды показался ему чересчур медленным, и он изобрел свой. Напустил в ванну воды, высыпал полпачки стирального порошка и пустил посуду в плавание.

– У вас чеснок есть? – зашла к нему Маша.

– Должен быть, – с большим сомнением сказал Петька, шуруя в ванне красными распаренными руками. За десять минут он ухитрился не разбить ни одной тарелки. Это можно было считать его личным рекордом. – Маш, откуда мне знать, что у нас есть? Что найдешь, все твое.

Маша стала шарить по кухонным полкам и нашла трехлитровую банку заправки. Рецепт простой: головка чеснока на большой помидор, провернуть через мясорубку и крепко посолить. В Укрополе такую заправку добавляют буквально во все, кроме сладкого, или просто едят с хлебом.

Банка была почему-то закатана жестяной крышкой. Это лишнее. В чесноке и так все микробы дохнут. Похоже, мама братьев Соловьевых просто спасала заправку от Петьки с Витькой.

Маша уже извела кучу продуктов, а без чеснока и помидоров борща не получилось бы. Его можно было не пробуя выливать в помойку. Так что заправку пришлось открыть.

От первой же добавленной в борщ ложки по кухне разлились дивные ароматы. Совсем другое дело! А то пахло какими-то носками. Еще ложечку…

– ТЫ ЧЕ ДЕЛАЕШЬ, ЯКОРЕМ ТЯ?! – В дверях стоял босой встрепанный Витька в тельняшке поверх брюк.

Спал где-то.

Запотевшая от пара тяжелая банка выскользнула из рук, упала и взорвалась с глухим звуком.

– Лахудра безмозглая! М-мочалка! – взревел старший брат Соловьев.

И вдруг осекся. Челюсть будущего матроса отвалилась, как чужая.

Маша боялась взглянуть на разбитую банку. А когда взглянула, то, наверное, лицо у нее стало не умнее, чем у Витьки. В растекающейся по полу чесночно-помидорной каше блестели золотые монеты!

– Якорем тя! – пришел в себя Витька. – Занавеску закрой. Кому говорят!

Маша послушно кинулась к окну. Посторонним совсем необязательно видеть золото в банке домашних консервов. Слухи в Укрополе разносятся со скоростью лесного пожара, а преступники не глухие…

За окном уныло мок под дождем город, в котором ничего не случается. Она задернула занавеску и обернулась к Витьке.

Присев на корточки у разбитой банки, старший брат Соловьев поднял из лужи и отряхнул что-то вроде скелетика из толстой алюминиевой проволоки. В загнутых лапках скелетик держал столбик монет, обернутый прозрачной пленкой. Ясно: без такой держалки монеты в банке упали бы на дно, их сразу было бы видно.

Фигли пялишься? Мои деньги, где хочу, там и прячу, – сипло сказал Витька, вырывая у скелетика сокровище. Пленка разорвалась, монеты покатились по полу. Витька собирал их по одной, торопливо, как петух клюет.

Твои?! – не поверила Маша.

А то чьи же!

Конечно, Витька врал. На его стипендию матроса-ученика такие монеты не купишь. Теперь Маша разглядела, что золотых среди них немного, но все монеты были на вид старинные, дорогие. Чаще всего попадались темно-коричневые – серебро, наверное, оно темнеет от старости. А еще – красноватые с прозеленью, это медь.

Витька запустил пальцы в помидорную гущу. Там тоже хватало монет – видно, скелетик не удержал их, когда банка разбилась.

– Криволапая ты, Незнамова, – вдруг заявил Витька. – Не знаю, что с тобой делать. Новую банку заправки я с тебя стребую, это железно. А за беспокойство? Приперлась, разбудила, пол загадила…

Маша вспомнила, как он бил ее в детстве. До синяков. Иногда ни за что, для своего удовольствия, а потом уж – ради справедливости, за то, что пожаловалась.

– …С пола ты уберешь, – Витька быстро входил в роль законного хозяина монет. – Жрачку нам варишь – это яодобряю. Но одной жрачки мало, якорем тя!

Он высыпал испачканные заправкой монеты в дуршлаг и стал промывать их водой, катая по дну. Монеты бренчали, перемешивались – пестрые, разные. Мелькнула одна с неровными краями, другая с квадратной дырочкой. Маша сообразила, что двух одинаковых нет. Это коллекция. А раз коллекция, то наверняка из ограбленного музея!

Стоило Маше об этом подумать, как в голове у нее выстроилась цепочка: ящик с золотым сервизом на дне моря у Черной Скалы. А вдруг там поблизости был другой ящик, с монетами?

Солнечный зайчик от бинокля преступника. Дед говорил, что сначала зайчик блестел где-то у тарного завода.

Найденная Петькой на острове итальянская маска.

Коренастая фигура в балахоне, ушедшая за стену дождя опять же к тарному заводу. Но там, на пустыре, не только завод. Там еще Макарихин дом. Тот самый дом, где поселился огородник Триантафилиди (уже после ограбления!). Тот дом, где Петька примерял такую же (или все-таки ту же?) итальянскую маску.

Наконец, необъяснимая симпатия огородника к отморозку Витьке. В гости зазвал, помидор показал. У него, понимаешь, знакомые в Сочи, а Витька там учится, вот и захватил бы для них подарочек от старины Триантафилиди. Например, банку с заправкой…

Триантафилиди! – громко сказала Маша, глядя в глаза старшему брату Соловьеву. Наглые были глаза и хищные. Как у Барса.

Откуда знаешь? – вскинулся Витька.

Да уж знаю.

Витька отвернулся и стал рассовывать мокрые монеты по карманам.

Они музейные, – сказала Маша. – Придется отдать.

Щас, только шнурки поглажу! – Отбросив пустой дуршлаг, Витька схватил Машу за подбородок воняющими чесноком пальцами. – Ты ничего не видела, Незнамова. Тебя здесь вообще нет! А проболтаешься – на куски порву.

Что-то многовато сегодня было для Маши братьев Соловьевых с их глупостями. Хотя Витьку с Петькой не сравнить. Бывает же такое: двое совершенно разных людей с одинаковым характером. В старые времена из Витьки получился бы пират, а из Петьки – одинокий ковбой, защитник индейцев… А Витька и вправду может на куски порвать. Во всяком случае, попытается.

– Монеты из музея, – повторила Маша. – Их ищет милиция. И Триантафилиди ищет милиция. Вот поймают его, и он расскажет, как отдал тебе банку с заправкой для сочинского знакомого.

– Не расскажет, – уверенно хмыкнул Витька. – Думаешь, я не соображаю? Вчера он говорит: «В понедельник посажу тебя на автобус и дам посылочку для племянника. Он тебя встретит в Лазаревском». А полчаса назад приходит, весь мокрый. Тащит банку. Не в понедельник, а сегодня. Не к автобусу, а ко мне домой. Я говорю: «Понедельник послезавтра». А он: «Ой, я ошибся, думал, что ты сегодня уезжаешь…» Шиш он ошибся! Он от рыжья избавился! – Витька подбросил на ладони горсть монет. – Верняк, Незнамова: у него дома сейчас ни одной краденой вещи. Менты придут – он чистенький, помидорками балуется. Думаешь, он скажет, что я его ворованное золото увел? «Вяжите меня, люди добрые, я вор, но только уж и Витьку Соловьева посадите»?

Этот мерзавец был прав. Немного утешало то, что Триантафилиди, оказывается, боялся Деда, Машу и Петьку не меньше, чем они его. Они сидели дома и ждали, что вот-вот нагрянут преступники. А преступник у себя дома ждал, что вот-вот нагрянет милиция. И потащил к Витьке банку с «заправкой».

Итак, если в доме у Триантафилиди не осталось ни одной вещи из музея, то монеты – единственная улика против грабителя. А монеты у Витьки. А Витька хочет их украсть, зная, что Триантафилиди не выдаст его никогда. Грабитель не выдаст вора, вор не выдаст грабителя, и будет эта парочка разгуливать на свободе!

Не выйдет! – отчеканила Маша. – Монеты мы сдадим в милицию, огородника посадим!

Это кто сказал? – угрожающим шепотом спросил старший брат Соловьев.

Это я сказала. И мой дед, полковник разведки. Они с мамой сейчас едут в Сочи и вернутся с милицией. Я расскажу, что видела у тебя монеты. И Петька расскажет!

Какие монеты, якорем тя?! – Витька нахально побренчал монетами в карманах и грудью пошел на Машу. – Не было ничего!

Он пер как бульдозер, выталкивая Машу с кухни. Здоровый, на два года ее старше и на голову выше. Под тельняшкой ходили надутые взрослые мускулы.

– Дура ненормальная! Приперлась, заправку материну разбила и давай орать: «Монеты, монеты!» А ну, пошла отсюда, чеканашка! – Сложенными на груди руками Витька толкнул ее в плечо.

Маша вылетела с кухни в коридор и больно ударилась о стену. Она подумала, что Витька так и выставит ее из квартиры. А брату скажет – за то, что банку разбила. Петька видит эту разбитую банку, а монет не увидит… Где Петька, почему он притих?! Или не слышит, что здесь творится?!

Маша кинулась к ванной.

– Куда?! – вцепился ей в локоть Витька.

Она вырвалась, влетела к Петьке и навалилась на дверь, чтобы Витька не вломился.

Этот балбес пускал кораблики! В ванне среди клочьев пены плавала алюминиевая миска и половинки мыльницы. Петька бомбил их ложками. Маша успела увидеть, как быстро-быстро наливается краской его смущенная физиономия, и вдруг погас свет. С той стороны двери щелкнула задвижка.

– Абзац, – прокомментировал Петька.

ГЛАВА XVIII
СТИХИЙНОЕ БЕДСТВИЕ

Стихийное бедствие – это, например, смерч, способный, как игрушку, поднять в воздух грузовик. Или цунами – гигантская волна, смывающая в океан прибрежные города. Или Петька. Ущерба от таких замечательных людей, как Петр Соловьев, не меньше, чем от смерчей и цунами. Ведь смерчи и цунами бывают нечасто, а Петьки каждый день трудятся не покладая рук.

Кто утопил подводную лодку системы Самосвалова и свою лодку продырявил? Петр Соловьев. А почему? Потому что ему скомандовали: «Табань!» – но Петр Соловьев не может просто послушаться. Он хочет до всего дойти своим умом и, может быть, отдать другой приказ, в сто раз мудрее и правильнее. Но пока он доходит, время приказов кончается и настает время спасательных работ.

Таким людям, как Петр Соловьев, лучше всего сидеть на полянке, очищенной от камушков, и мечтать под неслышный трепет мотыльковых крыльев. Может быть, они придумают новую игру, которой увлечется все человечество, как «Тетрисом» или кубиком Рубика. Или напишут гениальное стихотворение. Такие люди, как Петр Соловьев, на это способны.

Но им хочется борьбы и сокрушительных подвигов. Их тянет к тем вещам, которые хуже всего получаются у мечтателей.

Вот почему они – стихийное бедствие. Дружить с ними опасно для здоровья.

Пропустим все, что и так ясно. Витькин издевательский хохот, Машины крики, непонимающий Петькин лепет. Историю с монетами в банке пропустим тоже. Маша рассказала ее в точности, как написано в этой книжке.

Только еще добавила, что Триантафилиди гад и Витька гад.

И вот они с Петькой сидели в запертой ванной, а отмороженный старший брат Соловьев горланил за дверью:

Жил в Укропле Витя-морячок, Он служил матросом на буксире. Обожал свой славный городок – Да, городок! – И мечтал об девушке об Ире!

Пение раздавалось то громче, то тише – судя по всему, Витька брбдил по квартире.

Петька опечалился, потому что брат, хотя бы и такой, все равно брат. Очень горько, если он становится на скользкую дорожку преступлений.

Опечалившись, Петька оторвал дверную ручку, подбил Маше глаз и переколотил невыясненное количество посуды.

Он проделал эту большую работу в темноте с потрясающей скоростью настоящего мастера своего дела. Маша не успела бы помешать, если бы даже видела, что Петька собирается делать.

Чпок!

– ОЙ!

Дзынь-тарарах!

И готово.

У Маши в подбитом глазу плавали белые круги. Еще сильнее попало по скуле: половина лица онемела.

Большому кораблю – большое кораблекрушение, – сказал откуда-то с пола Петька и завозился, звеня осколками.

В таз с посудой сел? – поняла Маша.

Ага, в таз. Я тебя задел или мне показалось?

Нет, не показалось! Чем ты меня, кулаком?

Ручкой от двери, – уныло сказал Петька. – Я знал, что ручка плохо держится, но думал, что запор еще хуже.

Маша потрогала скулу: под горячей кожей бился пульс.

– Макропод несчастный! Как я теперь в школу пойду с синяком?!

– В первый раз, что ли? – утешил ее макропод.

Дверь ванной открывалась внутрь. После того как Петька оторвал ручку, ее невозможно было распахнуть, даже если бы задвижка с той стороны каким-то чудом открылась.

– А где Витька? – спохватилась Маша.

Отмороженный старший брат Соловьев почему-то замолк, и тишина была пугающе полная. Хоть бы Витька споткнулся обо что-нибудь или обругал их через дверь.

– Смылся, – сказал Петька.

Маша уже сама поняла, что смылся. Витьке надо спрятать ворованные монеты. Хорошо, если он закопает их в чьем-нибудь огороде и быстро вернется. А если уедет на автобусе в Сочи, в свое общежитие?

На плите кипел борщ. Может быть, он уже залил конфорку, плеснувшись через край, и невидимый смертельный газ течет по квартире. Или борщ весь выкипит, гуща в кастрюле обуглится и начнет гореть. Неизвестно, что из этого получится – пожар, взрыв газа или один дым.

Да, в такой обстановочке начинающий вор за дверью – гораздо лучше, чем вообще никого. Но Витька ушел. Оставалось рассчитывать только на себя.

Дому было лет двести, и строили его под магазин. Потолок высокий, как в кинозале. И там, под потолком, слабо белело замазанное краской световое окошко. Оно вело в туалет, а оттуда можно через такое же окошко выбраться на кухню. Это на тот случай, если Витька и туалет сообразил запереть. Словом, выход был.

Глаза привыкли к темноте. Маша смутно различала край ванны и на ее фоне – Петькин силуэт.

– Полезем? – спросила она.

– Была бы хоть какая труба… А так не дотянемся, – уныло ответил «укропольский егерь».

Но Маша уже все решила.

– Я на ванну, ты мне на плечи.

– Не удержишь. Лучше я буду снизу, как мужчина.

Этого Маша и боялась. Доверить свою молодую жизнь балбесу, который при этом стоит на узком округлом краю ванны?!

Я высоты боюсь, – обманула она Петьку. – Заберешься на раковину, а оттуда ко мне на плечи.

Ладно, попробуем.

И Петька стал пробовать: полез на раковину, не дожидаясь, когда Маша влезет на ванну.

Раздался непонятный скрип и тяжелый двойной удар, как будто одновременно упало что-то мягкое и что-то твердое.

– Свалился? – Маша на ощупь нашла Петькину руку.

Как она и думала, «укропольский егерь» валялся на полу.

Мы вдвоем свалились. С раковиной. Главное, я знал, что на левую сторону наступать нельзя, там кронштейн ненадежный, – сообщил Петька.

А зачем наступил?

Да подумал: «А вдруг выдержит?» Я ж тебе сто раз говорил, что замыслы у меня огромные, а исполнение на троечку.

Маша расслышала тихое, но настойчивое журчание. Вынула ногу из тапочка, попробовала пол босым пальцем – мокро.

Ты и кран своротил!

Это уж само собой, – сказал Петька, удивляясь Машиной непонятливости. – Где раковина, там и кран. Он же к ней приделан.

Вода быстро прибывала. Уже и в тапок налилось, а ведь подошва толстая, сантиметра два. Маша нагнулась и ощупала низ двери. В щель едва пролезал мизинец. Школьная задачка про бассейн с двумя трубами: из одной наливается, в другую вытекает… «Ох, как бы не утонуть. И не свариться», – подумала она, потому что вода в тапке становилась все теплее.

В темноте хлюпнул Петька. Плачет?

– Ты что?

– Маму с папой жалко. Сколько они натерпелись из-за Витьки! То соседи жалуются, то директор школы звонит… Думали, теперь все: в колледж поступил, человеком станет.

– Какой колледж? У него же ПТУ.

– ПТК, – поправил Петька, – называется «профессионально-технический колледж для младшего плавсостава».

Вода уже дошла Маше до щиколоток.

Может, на трубе кран есть? – спросила она.

Нет, общие краны на кухне… Маш, я, наверное, из дома убегу. Прикинь, отец не велел мне брать лодку, а я взял, – начал перечислять свои грехи Петька. – За одно за это уже полагается клизма со скипидаром и патефонными иголками. А я еще лодку пробил, Самосвала утопил, наводнение устроил. Тебя в гости привел.

А я-то здесь при чем? – удивилась Маша.

Вообще ты ни при чем, – объяснил Петька, – но чисто конкретно, если бы ты не разбила банку, то ничего бы не было. Ни потопа – ничего. Витька бы отдал банку кому надо и поехал на свой буксир.

Значит, я виновата, что он вор?! – разозлилась Маша.

Да нет. Я ж говорю: ВООБЩЕ не виновата, а ЧИСТО КОНКРЕТНО получается, что виновата.

Горячая вода прогрела пол и не остывала, как раньше. Ванная комната наполнилась паром. Ноги сильно пекло, и Маша запрыгнула на край ванны. Надо было что-то делать, а Петька втягивал ее в пустой спор.

– Если так разбираться, то все равно ты виноват. Ты просил борщ, а борща без помидоров и чеснока не бывает. Вот я и открыла банку.

А разбивать ее тоже я просил? – вяло отозвался Петька.

Так ведь братец твой ка-ак заорет под руку, вот она и выскользнула.

А вода все прибывала. Петька сообразил вытащить пробку из ванны, и оттуда-то вода ушла в сточную трубу. Получилась картина сумасшедшего художника. Ванная комната, полная воды, и в ней единственное почти сухое место: ванна. Там среди недомытой посуды сидят двое и спорят на тему «Если бы да кабы». И все это в темноте.

«Обняться бы, как в «Титанике», – подумала Маша, – и чтобы издалека тихо доносилась песня Селин Дион…» Но рядом не Леонардо ди Каприо, а рыжий Петька Соловьев. Хотя в темноте и не видно, что Петька. Если бы не бубнил все время…

Маш, тогда боцман с буксира виноват. Это же он велел Витьке принести дубовую доску. Витька пошел на тарный и встретил Триантафилиди…

Доску можно было купить в магазине, – устало сказала Маша. Становилось трудно дышать. – А если тебе охота и дальше искать виноватого, то вот задачка: что было бы, если бы кое-кто не пускал кораблики в ванной, а мыл посуду на кухне, как все люди?

Кругом я виноват, – горестно вздохнул Петька. – Вот и хочу сбежать.

Чтобы родителей утешить? Старший сын вор, зато младший – беспризорник?

Почему беспризорник? – возразил Петька. – Я потом найдусь. Они обрадуются и все простят.

Ответить на это было нечего. У Петьки своя голова на плечах. Из коридора слышался плеск льющейся из-под двери воды. Будь квартира не на первом этаже, уже прибежали бы залитые соседи.

– Давай соседям покричим, – сказала Маша.

– Бесполезняк. Потолок из ракушечника, в метр толщиной – забыла, что ли?

– Я и не знала никогда.

Ракушечник получается из ракушек, – сообщил Петька. – Миллионы лет им, вот они и слежались в камень.

Очень полезные сведения, – съехидничала Маша. – Петька, не раскисай. Давай еще попробуем в окошко залезть.

Как? Я раковину вчистую сорвал, там стенка голая. Погоди, вот наберется побольше воды, мы всплывем.

Мы раньше сваримся. А почему идет одна горячая вода?

Холодная тоже идет, только почему-то слабее. – Петька помолчал, повздыхал и выдал один из своих огромных замыслов: – Маш, допустим, я встану на край ванны, упрусь в стену. А ты по мне полезешь, как по дереву.

Маша представила себе эту картину:

На тебе веток нет, чтобы как по дереву. Если бы веревку привязать…

Ага, на шею.

Почему? К поясу. Сделать петлю, как стремя у лошадей. Я – раз, ногой в петлю. Потом – два, тебе на плечи.

А из чего петлю?

Из полотенца, мы же в ванной… – И тут Машу осенило: – Петька, грязное белье у вас где?

Ну, под ванной.

Доставай все. Простыни есть?

Да вроде есть.

Что-то случилось с «укропольским егерем». Без расспросов и споров он вывалился за борт ванны и заплескался, как морж.

– Держи!

Горячая тряпка угодила Маше лицо. За ней, мокро шмякаясь, полетели другие. От них шибало паром. Бедный Петька, он там сварится.

Тяжело дыша, Петька перевалился в ванну, как пловец через борт лодки.

– Ну и жарынь!

Маша на ощупь связывала тряпки. Простыня, еще одна – хорошо. А это футболка – тянется, не подойдет. Двух простыней хватит? Нет, нужна еще одна, веревка должна быть длинной.

А мне что делать? – покорно спросил Петька.

Бери что под руку попадется и бросай в окно, пока не выбьешь.

Петька чем-то позвякал, выбирая подходящий снаряд, и без предупреждения кинул. Дзынь! – на Машу посыпались осколки. Окошко под потолком белело как ни в чем не бывало.

Ты чем кидаешься?

Тарелками.

А если осколок в глаз отлетит?

А если сковородка чугунная по башке отлетит?

Сковородка? С ручкой? Давай сюда.

Как раз то, чего не хватало, – большая чугунная сковорода с надежной литой ручкой. Маша привязала ее к концу своей простынной веревки.

Петька продолжал бросаться тарелками. На третий раз он попал. Замазанное краской стекло вылетело, и оконный проем под потолком засветился ярче. Петька рассмотрел Машину работу, все понял и стал критиковать:

Вот если бы у тебя крюк был, а то сковородка!

С крюком любой дурак влезет, – отрезала Маша.

Простыню она привязала у основания ручки, в середине сковороды. Теперь надо было забросить ее в окошко, и не как-нибудь, а в угол рамы. Тогда получится треугольник: нижняя планка рамы, боковая планка рамы и наискось между ними сковорода. Она удержит человека, если не съедет вбок. А если съедет, неудачливый альпинист свалится в кипяток и еще получит по голове сковородкой.

Маша посмотрела на светящееся далеко вверху окошко и подумала, что этим альпинистом придется быть ей. Петька уже достаточно погромил. Может быть, по какому-то космическому закону справедливости он расплачивался за свое утреннее везение?

– Спрячься, если можешь, – сказала она, размахнулась и бросила.

Сковорода с тянущейся за ней простыней влетела в окошко, не коснувшись краев, как удачно брошенный баскетбольный мяч в корзину.

Блям! Повиснув на простыне, сковорода лязгнула по ту сторону стены.

Маша стала потихоньку натягивать простыню. В окне появилась ручка. Она торчала как надо – не вверх, а в сторону, – и как надо зацепилась за боковую часть рамы.

Похоже, теперь начало везти Маше. Разве нечаянно разбитая банка – не чистое везение? Петька нашел сервиз, она – монеты. Петька натворил дел в ванной, а она все исправит, насколько можно. Может, у них одна удача на двоих? Петьке она достается утром, а ей – вечером?

Маша подскочила и повисла на простыне, вцепившись в узел. Сковородка держала. Подняться по веревке на одних руках – не задача для частного сыщика Марии Незна-мовой. Она сама не заметила, как взвилась до самого верха. Тут стало труднее. Из рамы торчали зубастые осколки. Маша обвила простыню ногами и, держась одной рукой, стала расчищать окошко. Некоторые осколки вынимались легко, другие приходилось расшатывать. Она порезала палец и только потом догадалась крикнуть Петьке, чтобы он бросил ей тряпку.

С тряпкой дело пошло совсем легко. Маша выломала самые непослушные осколки и даже вытерла с рамы пыль, чтобы не испачкаться. Просунула в окошко руку и голову. Отпустила простыню, подтянула вторую руку, пролезла до пояса…

И поняла, что зря старалась.

Она висела на четырехметровой высоте. Внизу, в полумраке, поблескивала вода и рябили твердые, как булыжники, и бурые, как засохшая кровь, кафельные плитки. Хорошо, хоть унитаз был в стороне. Погибнуть, врубившись макушкой в унитаз, было бы совсем унизительно. Нет, надо выбираться назад. Приготовить вторую веревку из простынок…

Стоп! Зачем вторую?

Маша нашарила под боком сырую простыню. Как поднялась, так можно и спуститься. Надо только перевесить простыню наоборот.

Лежать животом на срезе окошка было неудобно. Она не могла глубоко вдохнуть и дышала часто и мелко, как собака в жару. Долго так не продержишься, надо поторапливаться!

И вдруг простынка юркнула вниз, как живая, и выскользнула из руки, хлестнув Машу по лицу мокрым хвостом. Плюх! – упала в воду сковородка.

Путь к отступлению был отрезан. Спрыгнуть назад в чугунную ванну – значит наверняка переломать ноги.

Маш, случилось что? – забеспокоился Петька.

Погоди, я думаю! – прохрипела она.

Живот резало нестерпимо, как ножом. В глазах поплыли круги. Маша вспомнила, как в одном кино толстого здорового человека задушили не за шею, а обхватив поперек живота, где солнечное сплетение.

– Ты чего туда залезла? – спросил Динамит.

Она подумала, что у нее начинаются предсмертные видения.