Текст книги "Муха и сверкающий рыцарь (Муха – внучка резидента) "

Автор книги: Евгений Некрасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 11 страниц)

ГЛАВА XXV
КАК ПРЕСТУПНИКОВ АРЕСТОВАЛИ ТРИ РАЗА, А ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ – ТОЛЬКО ДВА

Вспыхнувший свет застал грабителей врасплох. Седой уползал через порог. Кашель крался над ним. Еще мгновение, и он бы сослепу наступил на главаря. А Молоток решил драться. Подобравшись к Витьке, он заносил для удара щипцы.

Старший брат Соловьев стоял с бесполезной зажигалкой в руке, моргая от яркого света. Ему пришлось бы плохо, но тут метко брошенная кем-то ножка от стула ударила Молотка по запястью. Грабитель выпустил свои страшные щипцы, и они свалились на спину ойкнувшему Седому.

– Всем не двигаться! – из-за опрокинутого стола поднялся Самосвалов.

Кашель шмыгнул за дверь и как мячик отлетел назад. Из темных сеней вышли двое морячков в таких же, как у Витьки, фуражках с неимоверным количеством золотой «капусты». Ее хватило бы на три порции салата.

Дом с закрытыми ставнями превратился в ловушку для преступников. Из него не было другого пути, кроме как в дверь, где плечом к плечу стояли морячки.

Не двигаться! – повторил начальник укропольской милиции. Его белая рубашка была разорвана, по рукаву текла кровь. Самосвалов с болезненной гримасой ощупывал плечо. Маша спохватилась, что до сих пор, как маленькая, сидит под кроватью, и стала выбираться. Надо было помочь Самосвалову.

Вик! – бросился к брату Петька. – Я знал, что ты не такой гад, как кажешься!

Ну уж… – Витька порозовел от похвалы.

Да, я всегда знал! – расчувствовался Петька. – Помнишь, Холмогоровы топили котят, а ты их спас?

И продал, – напомнил старший брат, чтобы не выглядеть чересчур примерным.

Но, судя по всему, роль героя ему нравилась. Витька взглянул на Седого, который так и лежал на полу, и поставил ногу ему на спину, как охотник на фотокарточке с подстреленным тигром.

Матросики топтались в дверях.

– Вяжите этих, – кивнул им Самосвалов и объявил грабителям: – Вы арестованы!

Пока Маша перевязывала Самосвалову плечо, разорвав на бинты рукава его рубашки, Витька хвалился своим подвигом:

– Еду я к себе на буксир и думаю: «Ну, в последний раз в автобусе трясусь. У меня ж монет полны карманы. Впарю их какому-нибудь лоху и мотоцикл куплю!»

Услышав, на что муфлон Витька хотел спустить стоты-сячедолларовую коллекцию, Седой застонал и стал кататься по полу.

– Чего он? – удивился Витька.

Маша с Петькой переглянулись и сказали в один голос:

– Говори, говори.

Двое матросиков, как мешок, подняли главаря преступников. У него подкашивались ноги. Жамкая беззубым ртом, Седой что-то шептал. Маша расслышала только новое, но понятное слово «фуфломёт».

– Короче, пошел я к боцману, – продолжал фуфломет, удивленно поглядывая на Седого. – Говорю: «Петрович, якорем тя, вот у меня монеты. С пятого класса собирал, а теперь надоело, продать хочу. В Турцию, говорю, меня не берут…»

Притихший было Седой взвыл в голос: и тут Витька его надул!

– Говори, говори, – повторили Маша с Петькой.

Пожав плечами, Витька рассказал, что было дальше.

Вчера он мельком похвастался огороднику, что поплывет в Турцию, и сам был готов забыть свое вранье. А Триантафилиди, оказывается, не забыл. Отдавая Витьке банку с заправкой, он спросил, какие документы нужны для загранплавания. Витька кое-что знал от взрослых матросов и с грехом пополам ответил. Он тогда не понял, что его проверяют, но разговор запомнил.

Когда у него в руках оказались монеты, муфлон разгадал план Седого. Раз коллекцию из музея ищут в России, то безопаснее продать ее в Турции. Вот Витька и сунулся с монетами к боцману Петровичу. Потом ему пришлось долго бегать, прикрывая мягкие места от жгущих ударов канатика, по-морскому называемого линьком. Боцман, оказывается, смотрел передачи Маргариты Незнамовой и сразу понял, откуда у матроса эти монеты. Пришлось Витьке рассказать все, как было.

Боцман понес монеты в милицию. А Витька, оставшись один, сообразил, что заработал на этой истории одни неприятности. Родного брата запер в ванной (значит, опять влетит от родителей). Получил по заднице линьком и даже незнамовского борща поесть не успел.

И Витька решил быстренько стать героем. Прихватив двоих приятелей из общежития, он рванул в Лазаревское*. На свое несчастье, огородник рассказал ему, как найти домик-пряник, где жил его «племянник» Кашель.

Ну и фиг с ними, с монетами. Своровать не получилось, значит, буду канать под героя, – простодушно закончил Витька. – Представляете названьица в газетах: «Виктор Соловьев разоблачает преступников!»

Это называется заголовки, – поправила Маша.

А хоть захвостовки, лишь бы про меня, – хвастливо заявил старший брат Соловьев. В этом он был похож на младшего.

Самосвалов попробовал, туго ли сидит Машина повязка на раненой руке, по-хозяйски залез в карман Кашля и достал ключи от своего «уазика».

Выводим арестованных, – скомандовал он и нагнулся за пистолетом Седого. Все знали, что патроны там кончились, поэтому пистолет до сих пор валялся на полу.

Еще одно движение, и я стреляю, – предупредил незнакомый ровный голос.

Все посмотрели на дверь.

На пороге стоял ясноглазый молодой человек в костюме с галстуком. Он возник будто по волшебству, не выдав себя ни малейшим шумом и не запачкав блестящих полуботинок грязью с улицы. В руках молодой человек держал черную стальную коробочку размером с большой школьный пенал.

Клац-клац – коробочка разложилась в букву «Т» с длинной перекладиной. На одном конце перекладины хищно чернело дуло, другой оказался прикладом, а в ножке «Т» угадывался автоматный магазин.

Хотя превращение коробочки в оружие заняло не больше секунды, Самосвалов успел бы кинуться на противнику. Их разделяло метра два, а начальник укропольской милиции был сильным бойцом, несмотря на лишний жирок. Но Самосвалов повел себя необъяснимо. Он позволил молодому человеку разложить коробочку, выждал еще немного и сказал:

Я поднимаю руки.

Да уж, пожалуйста, – разрешил молодой человек.

Самосвалов двигался медленно-медленно, как змеелов, столкнувшийся нос к носу с красивой и отчаянно ядовитой коброй. Остальным тоже передалось чувство опасности, хотя молодой человек выглядел средненько – не сильный, но и не слабый, не высокий, но и не низкий. И автомат его казался неудачной самоделкой, может быть, игрушкой. Но при всем том никому не хотелось проверять на себе, как эта игрушка работает.

Я отхожу назад, – стоя с поднятыми руками, предупредил Самосвалов, и молодой человек опять разрешил:

Пожалуйста.

Получалось жутковато и странно, как будто милиционеру самому охота сдаться, а молодой человек по доброте не возражает.

Вы наш или бандит? – осмелела Маша. Молодой человек подумал и спросил:

А как твоя фамилия?

Незнамова.

– Тогда наш. Вот что, Маша, обойди этого, – молодой человек показал дулом на Самосвалова; – и подай мне пистолет.

Маша колебалась. Незнакомец мог узнать ее имя от мамы или от Деда, тогда он свой. Но, с другой стороны, он держит на мушке милиционера. Так кто же этот молодой человек и надо ли его слушаться?

– Это ФСБ, – улыбнулся Самосвалов. – Дай ему пистолет, только аккуратно, не сотри отпечатки. Берись за ствол.

Маша двумя пальцами подняла пистолет. Он был еще теплый после стрельбы. Молодой человек раскрыл прозрачный пакет и поймал в него оружие Седого, не прикасаясь, как ядовитого морского ерша-скорпену. Свой автомат он держал под мышкой, направив дуло на грабителей.

Дядь Вить, если это ФСБ, то что ж вы молчали? – удивился Петька. – Сказали бы, что вы милиционер, что пистолет без патронов. А то: «Я поднимаю руки!», «Я отхожу назад!».

Все правильно, – сказал молодой человек. – Когда ты на мушке, не говори, пока не спросят, не лезь за документами и вообще не дергайся. А вы, «дядь Вить», как я понимаю, Самосвалов?

Начальник укропольской милиции кивнул и опустил руки.

Старший лейтенант Калугин, – представился молодой человек. – Ваш «уазик» на ходу?

А что? – насторожился Самосвалов.

Арестованных доставить. У вас решетки сзади, удобно, а мы с напарником на «жигуленке».

Это мои арестованные! – вскинулся Самосвалов. – И пистолет верните, он – моя улика.

Помилуйте, «дядь Вить», какие арестованные, когда вы в отпуске?! Вам сейчас только рыбу ловить, – весело возразил Калугин. – А у нас и ордер имеется на арест гражданина Триантафилиди, он же Панасюк, он же Опанасенко, он же Федотов.

Калугин говорил, а Седой все ниже наклонял голову, как будто хотел что-то разглядеть сначала на полу, потом у себя на ботинке, потом – на груди.

Кстати, гражданин Триантафилиди, как поживает ваша жена? Не пишет из Греции? – спросил Калугин и, не ожидая ответа, объяснил Самосвалову: – Год назад он вышел из заключения и женился на гражданке Триантафилиди семидесяти двух лет. Взял ее фамилию, прописался в ее доме, стал за помидорками ухаживать. Старушка нарадоваться не могла: вот уж повезло с мужем так повезло. А недавно вдруг новая радость: нашлась у нее сестра в Греции. Они еще в войну потеряли друг друга. Муженек, добрая душа, купил гражданке Триантафилиди билет на самолет. Только сам ее провожать не поехал: у него сердце заболело. Все видели, как он сажал жену в такси, как потом за ним «Скорая» приехала. А гражданку Триантафилиди больше никто не видел. И сестры в Греции у нее нет.

Ефть, – прошамкал Седой. – Она пифьмо прифылала.

Это письмо не в Греции писали! – ~ отрезал Калугин. – Конверт с греческой маркой подлинный, а бумага-то российская, Сясьского бумкомбината. Проведем экспертизу почерка и найдем эту «сестру». Чутье мне подсказывает, что далеко искать не придется.

Лихо вы его раскрутили, – признал Самосвалов. – Давно работаете?

В каком смысле? – не понял старший лейтенант. – Если в ФСБ, то третий год, а если по делу Триантафилиди, то часа полтора.

Самосвалов ревниво вздохнул и отдал Калугину ключи от «уазика»:

Бери, что уж… Подбрось меня до больницы, а то рана чешется. А твой напарник пускай ребят по домам развезет.

Идет, – согласился Калугин и, шагнув к двери, предупредил: – Я выхожу первым, остальные – по одному и медленно. А то как бы мой напарник не подстрелил кого сгоряча.

В сенях не было света. Серый костюм Калугина сливался со старыми дощатыми стенами.

– А раскрутили его, в общем-то, не мы, а один «полкан» из военной разведки, – продолжал он, выходя на крыльцо. – Фантастический старик! Еще неделю назад сидел в американской тюрьме…

Маша подумала, что Калугин говорит, конечно, про Деда, а больше подумать ничего не успела. В темном саду ослепительно вспыхнул прожектор.

– ОРУЖИЕ НА ЗЕМЛЮ!!! ВСЕМ ЛЕЧЬ! – проревел металлический голос. От него закладывало уши и по спине бежал озноб.

Калугин вздохнул и, отбросив свой автоматик, покорно плюхнулся с крыльца в грязь. Рядом приземлился Самосвалов. Остальным пришлось легче: они не успели выйти из домика-пряника и вповалку легли на пол – и Маша, и Петька, и преступники вперемежку с морячками.

Этих Петрович пригнал, – сообразил Витька. – Якорем тя: второй раз за пять минут арестовывают! В гробу я видал такой героизм!

ЭТО ОМОН, – ревел голос. – ПОВТОРЯЮ: ВСЕМ ЛЕЧЬ!

Из темноты выныривали бойцы в милицейском черно-сером камуфляже.

– «Дядь Вить», кажется, это все-таки твои арестованные, – громко сказал Калугин.

ГЛАВА XXVI
ВОЗВРАЩЕНИЕ СВЕРКАЮЩЕГО РЫЦАРЯ

Воскресным утром Укрополь опустел. В домах остались одни кошки, а все горожане, от стариков до младенцев в колясках, собрались на обрыве у безымянной бухты.

Среди ржавых лодочных сараев появились огромные лихтвагены – осветительные машины телевизионщиков. От них к берегу тянулись толстые провода. Рабочие-осветители в синих комбинезонах устанавливали прожекторы. Съемку собирались вести круглые сутки. Как-никак, таких крупных ограблений не было на Черноморье со времен Гражданской войны.

Вниз, на берег, пускали немногих. У спуска к бухте с неприступными лицами стояли автоматчики.

На Каменной пристани расположились человек тридцать в штатской одежде и в форме. Больше всего было милиционеров, но среди них мелькали и военные моряки, и какие-то люди в незнакомых Маше синих мундирах. Все с озабоченным видом переговаривались и кто в бинокли, кто просто так поглядывали на море. Там, у двугорбой Черной Скалы, стояли, как будто вмерзшие в стеклянную воду, катера водолазов – большой и поменьше.

Прибыл милицейский генерал. Он отдыхал на даче и сам только недавно узнал, что ограбление раскрыто, но уже успел дать интервью двум корреспондентам. Обоим генерал сказал, что главное в наказании преступников – его неотвратимость. Если все грабители будут знать, что их преступление раскроют, они бросят свое грязное ремесло и займутся полезным делом.

Теперь генерал прохаживался по пристани и ждал, когда к нему подойдет Маргарита Незнамова с оператором. Со вчерашнего дня она была самой известной тележурналисткой на побережье, поэтому генерал немножко робел. Один раз он уже начал говорить ей про неотвратимость наказания. А Маргарита Незнамова в дружеском тоне, но твердо попросила его не тратить свое генеральское время на общие рассуждения. Их все равно вырежут из передачи, потому что они неинтересные. Зрители, сказала она, ждут от генерала других слов. Например, всем будет интересно узнать, как наградят капитана Самосвалова и героического подростка Соловьева.

И вот генерал ходил и думал, как их наградить. Насчет Соловьева все было ясно: специально для героических подростков у генерала была целая коробка «командирских» часов. А награждать Самосвалова ему не хотелось вовсе. Про себя генерал считал его клоуном. Хорошие начальники милиции не разводят канареек и не строят подводных лодок. Им некогда. Они с утра до ночи борются с преступностью. А у Самосвалова в городе преступности, считай, нет. Бороться ему не с чем, значит, и награждать его не за что! Подумаешь, раз в десять лет поймал грабителей. Да и то, если разобраться, они первые его поймали.

Как справедливый человек, генерал решил, что надо бы навестить раненого Самосвалова в больнице. Привезти ему персиков, пожать руку. Это произведет благоприятное впечатление на весь личный состав милиции.

Героический подросток Соловьев болтался тут же, надвинув на нос фуражку с золотой «капустой». Маргарита Незнамова снимала его полчаса, добиваясь, чтобы Витька проговорил одну минуту, не повторяя «якорем тя» и не сплевывая сквозь зубы.

Да, друзья мои, часы от генерала и телевизионная слава, похоже, достанутся не Петьке, а его старшему брату. Такова жизнь. Хоть Витька и шпана, хоть и загнали его в герои линьком боцмана, но ведь он с приятелями подоспел в решаюший момент схватки. Если бы они не выключили свет в домике-прянике, то секундой позже Седой мог застрелить Самосвалова. А так все кончилось хорошо, и даже Петька признавал, что старший брат всех спас.

Кстати, Петька опять вспомнил, что влюблен. С утра он ходил за Машей, вздыхал, розовел и, наконец, на глазах у всего Укрополя взял ее под руку.

Сейчас они сидели на пристани, свесив ноги в тихую воду. Петька опять держал ее под руку, а рядом на горячих камнях лежал Дед. Он молчал и делал вид, будто ничего особенного не замечает.

Генералу не понравилось, что на запретной пристани бездельничают не милиционеры, не водолазы и даже не телевизионщики, а просто люди. Он подозвал какого-то милицейского лейтенанта и командным голосом рыкнул:

– Почему на объекте посторонние?! Скоро здесь золото выгружать начнут!

Лейтенант наклонился к генеральскому уху и что-то зашептал.

– Это не причина, – чуть потише сказал генерал. – Милиции помогает весь наш народ, но весь народ нельзя допускать к ценностям.

Лейтенант опять зашептал, показывая глазами на молчаливого мужчину в штатском костюме. Тот сидел в стороне от всех, подстелив на камни газету. Маша знала, что мужчину в штатском зовут Николай Иванович и что вчера он помог Деду. Наверное, генерал знал больше. Он перестал ругать лейтенанта за посторонних на объекте и отругал за другое:

– Почему мне сразу не доложили?!

После этого генерал удалился, оглядываясь то на Деда, то на Николая Ивановича.

Петьке такое уважение понравилось.

А мы теперь крутые, скажи, Незнамова? – похвалился он.

Больше не зови меня Незнамовой, – попросила Маша. – Мы с мамой вернем папину фамилию – Алентьевы.

Петька согласился, что «Алентьева» лучше. Это не такая дразнильная фамилия, как «Незнамова», из-за которой Машу в школе звали то «Незнайка», то даже «Знамя». Подошел Динамит и тугим коричневым пузом улегся рядом с Дедом на камни.

– А ты как сюда попал? – удивился Петька.

Динамит красноречиво показал пальцем на Деда. Ясно: наплел автоматчикам, что идет к «дедушке Коле», и его пропустили.

За мной родители приехали, – сказал он. – Капец котенку: скоро в школу потащат.

Не расстраивайся. Чем больше с тебя спрашивается, тем больше тебе позволяется, – ответил Дед.

Заблуждаетесь, – взрослым тоном возразил Динамит. – Какое «больше позволяется», когда в школе даже босиком не походишь! – Он вздохнул, отгоняя эту невыносимую мысль, и сказал: – Слушайте прощальный стих Динамита.

 
Во глубине морских глубин
Стоит железный часовой.
Бушуйте, волны, ветер, вой —
Здесь тишина. Здесь он один.
 
 
Пускай он стар, пускай он ржав,
Но некому его сменить.
Ведь человеку не прожить
На дне среди подводных трав.
 
 
Не помнит сам, зачем стоит.
Не знает, год прошел иль час…
А вдруг он охраняет нас
От злых вампиров?
 

Динамит.

– При чем тут вампиры? – не понял Петька. – Разве они в море живут?

Динамит подумал и сказал:

Мало ли… Откуда мне знать, что на уме у вампиров?

Лучше переделай на «от злых напастей». Или «от жутких монстров».

Придумай свой стих и переделывай. А мне нравится, когда меня охраняют от вампиров, – ответил уязвленный Динамит и отвернулся.

Хорошая баллада, – похвалил Дед. Но Динамит обиделся еще сильнее:

У меня стих, а не балда!

Бал-ла-да, – по слогам повторил Дед, – это стихотворение, в котором рассказывается какая-нибудь история.

Тогда ладно, пускай будет бал-ла-да, – согласился Динамит. И вдруг ляпнул: – Это про вас, дедушка Коля.

Теперь обиделся Дед:

– Поросенок! Это я стар и ржав?!

– Сами знаете, – с прямотой малявки ответил Динамит. – Только я дразниться не хотел. Тут главное – что часовой железный. Его поставили, и он стоит. В невыносимых бытовых условиях.

– Потому что у него был приказ стоять, – добавил Дед.

Все поняли, что он говорит про себя и что Динамит со своим стихотворением угодил в яблочко.

– Плывет! – громко сказал какой-то милиционер, и люди на пристани подняли кто бинокли, кто руку козырьком, чтобы солнце не слепило глаза.

У Маши бинокля не было. Катера водолазов у Черной Скалы виделись ей как чаинки. Под одной из чаинок вздулся пенный бурун, и она помчалась к берегу, таща за собой расходящиеся по воде белые усы.

Прошла мама с похожим на эскимо микрофоном в руке. Оператор нес за ней телекамеру и трехногий штатив. Маше она подмигнула издали, но подходить не стала. Такой у них был уговор.

Вчера Маша и Дед полночи рассказывали маме все, что знали о деле Седого-Триантафилиди. Мама охала, запоздало жалея Машу, и немножко поссорилась с Дедом из-за того, что он втянул ребенка в опасное расследование. А потом сказала, что у нее руки чешутся снять отдельную передачу с ними двумя – дедушкой и внучкой. Но злые языки начнут болтать, что Маргарита Незнамова тащит в телевизор своих родственников. Поэтому никакой передачи не будет, и вообще, когда у мамы съемка, им лучше держаться подальше.

И вот они держались подальше, хотя все укропольцы на обрыве и половина людей на пристани прекрасно знали, что Маша и Дед не чужие Маргарите Незнамовой.

Катер приближался. Из чаинки он вырос в игрушечную лодочку с экипажем из муравьев, потом в настоящий катер.

Водолаз! – охнул кто-то. – Несчастный случай, врача позовите!

Отставить врача! – скомандовал какой-то моряк, не отнимая от глаз бинокля. – У наших такого снаряжения нет.

Маша уже и без бинокля видела, что над бортом катера торчит железная перчатка. Сверкающий рыцарь!

Катер лихо развернулся у самой пристани. На горячие камни плеснула волна.

Сверкающий рыцарь лежал на спине, подняв руку, как будто хотел вцепиться в борт и сесть. Он потускнел и помялся, но было ясно, что все поправимо. Отрихтовать вмятины деревянным молотком, начистить латы – и он еще хоть тысячу лет простоит в музее.

– Принимайте, – сказал матрос в пропотевшей тельняшке-безрукавке и непочтительно пнул рыцаря.

От удара на железном шлеме откинулось забрало, и оттуда на людей уставились нарисованные глаза. По разбухшему от морской воды деревянному лицу скатилась одинокая капля. Казалось, что рыцарь плакал по своей недолгой свободе.