Текст книги "Патриот. Смута. Том 19 (СИ)"

Автор книги: Евгений Колдаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Псковичи переглянулись и опустились на колени.

– Не вели казнить нас. Прости нас грешных! Мы – то… мы – то только просить прибыли, чтобы не неволила нас, чтобы мы и на каких условиях… Готовы мы. Но хотелось бы…

– Хотелось? – Я смотрел на них с ухмылкой. Понятно, торгашам же тоже хотелось. Казаки предлагали скинуть верхушку и передать мне власть. Эти, скорее всего, пришли тоже поторговаться. – Поутру я с одним из ваших говорил. Сам Поганкин Фрол Петрович с делегацией от купечества прибыл ко мне.

– Ах он пес. – Процедил кто-то из делегатов. – Как посмел?

– Нет в вашем стане единства. – Про казаков я умолчать решил, держал эту карту в рукаве. – Мыслю я, что сами погрызете друг друга.

– Не губи, Игорь Васильевич. Ой не губи. На смерть на шведа не посылай. Мало нас. Город оборонить смогли бы. А войско… Да в Ливонию…

Новгородцы смотрели на все это, переводили взгляд с коленопреклоненных мужей на меня и обратно.

– Есть выход. – Усмехнулся я.

– Какой же, Игорь Васильевич? Говори. Не томи.

– Рес-публиция, как вольный город заключает договор с Новгородом. Выплаты и поблажки со стороны Пскова как раз компенсируют ущерб, нанесенный Новгороду агрессивными действиями псковичей. За разруху придется заплатить, как положено. – Начал я холодно и жестко.

Псковичи, судя по их выражениям лиц и позам тел, были уже и на такое согласны.

– Дальше. Воевода Новгорода пишет официальное прошение мне, о помощи в походе. А Псков также просит взять Рес-публицию под свое крыло. Защитить христолюбивых, православных людей от хитрости шведов. Подписывает бумагу о возвращении в Россию, признает над собой власть избранного на Земском Соборе царя со всеми вытекающими. И просит оборонить от шведов. А мы. – Я усмехнулся. – Под стягами Рес-публиции к тому времени сделаем кое-что в Ливонии.

Глава 12

Новгородцы зашептались, начали переглядываться. Псковичи с открытыми ртами внимали моим словам, даже не переглядывались.

– Как? Рес-публиция?.. Да мы же ее уже… – Начал было главный из псковичей. – Будь она трижды неладна.

– Не торопитесь. Рес-публиция, не Московское царство. Мне война со Швецией ни к чему. А вы призываете защитить себя тех, кого считаете нужным. А как платить и кто платит за защиту? – Улыбнулся я. – Это шведов и ляхов касаться не должно. Мои люди пойдут под знаменами Рес-публиции и… – Я выдержал паузу. – Весной у шведского короля будет гораздо больше проблем, чем сейчас. Но еще и некоторое количество возможностей.

Повисла тишина. Но довольно быстро псковичи выразили согласие. Хотя сослались, конечно, на то, что им нужно вернуться в город, переговорить там с одними, с другими, третьими. Все согласовать.

Я сказал, что пара дней у них есть. Войско мое и сам я пока будем стоять здесь. Ждать, когда основные силы подойдут от Великих Лук. Это несколько повергло в приличное удивление и новгородцев и псковичей. Они – то думали что город на юге Рес-публиции еще не пал. Не были осведомлены, что крупные силы, а там было что-то около десяти тысяч опытных бойцов, идут к Порхову. Там были и пикинеры Серафима, и наемники, хорошо осведомленные о том, как осаждать крепости, и французы Луи де Роуэна.

До Порхова им оставалось дня четыре неспешного марша, потом еще три до Пскова. Осень на носу, но если все четко разыграть, то и от Ходкевича, и от шведов в Ливонии останутся только рожки да ножки.

Я отослал делегацию новгородцев к ним обратно. Наказал, что хотел бы говорить с воеводой их. Завтра. Путь не близкий, да и соизволит ли он, или решит ерепениться, все же не царь я, не избранный, сам про это сказал. И от того, приедет он или нет, многое зависит.

Сам же решил еще поговорить с псковичами.

– Привести сюда этих, что раньше прибыли. Торговцев. – Махнул я рукой.

Отошел, своим сказал чтобы предупредили, если про казаков хоть слово скажут. Живыми не уйдут отсюда. Пусть понимают всю тяжесть. Нам – то, мне то есть, они живыми нужны. Все. Но между друг другом у них рознь лютая. И на этой розни сыграть можно. Аккуратно.

Вернулся, глянул на псковичей, перешептывающихся друг с другом.

Через пару минут Фрол Петрович и двое, что были с ним, замерли примерно там, где стояли новгородцы. Против них стояла вторая делегация псковичей и смотрели они друг на друга с невероятной злобой. И тут я подметил, что самый молчаливый и молодой парень из псковичей, который ни слова не проронил, как-то выделяется из общей массы. Без злобы смотрит, а больше с пониманием.

А вот глава второй псковской делегации, уперев руку в рукоять сабли, процедил гневно.

– Поганкин, падаль.

– Натерпелись мы от вас. От всего этого. – Выпалил бледный и напряженный торговец. Ему явно было не по себе.

– Так! – Повысил я голос. – Мы тут миром разойдемся все.

– Государь! – Вскричал все тот же предводитель псковичей, что только что на коленях стояли и с новгородцами договаривались. Ничего себе, признал меня царем. Ну да ладно, так проще будет. – Государь! Так они же нас продали! Они же, торгаши чертовы, Господа на них нет! Ничего святого. Поганые. И с шведами и с латинянами, и с немцами любыми! Сговариваются. Где барыш больше! Туда им и путь.

– А ты чего хотел тогда? – Усмехнулся я, смотря ему прямо в глаза. – У меня лучше, вот они и пришли.

Тот вздохнул и на полуслове осекся. Уставился на меня, перевел взгляд на Поганкина.

– С вами же черт поймешь, кто главный. Мы говорили, мы же деньги давали. Лишь бы прибыток был и город стоял. Мы же войско содержать… А у вас на уме только кто во главе стоит.

– Тихо! – Вновь поднял я голос. – Итог какой? Итог в том, что Рес-публиция ваша обвиняет шведов в попытке захватить, купить власть. Плещеева купили. На шведские деньги. Значит им и отвечать.

– Да мы их. – Сжал кулаки купец. – Они нам всю торговлю, вечно…

– Стоять. Делать будем, как я скажу.

Все они замолчали.

– Город шведы поджечь пытались, так? Когда Плещеева схватили.

– Вроде так. – Пожал плечами Поганкин. – Я бы их всех, была бы моя воля, выгнал.

– Вот. Значит всех шведских гостей мы собираем и отсылаем с письмом… – Задумался на миг, а куда их отсылать, что за город тут самый ближний? Нарва наверное? – В Нарву отсылаем. Там же порты есть?

– Да, государь. – Закивал Поганкин.

– Может их на колья? – Предложил, зло смотря, глава второй делегации.

– Нет. На колья не нужно. Выдворим, лишим права торговли. Вы это сделаете от лица Рес-публиции. И вы же от лица Рес-публиции объявите протест. В Нарве сколько шведов стоит?

– Да мы откуда…

– Кто-то же из ваших должен знать. Разберемся в общем.

– Так как мы шведов – то одолеем, государь. – Простонал купец. – Денег – то совсем нет.

– Совсем, не бывает. – Улыбнулся я. – Шведы уже лишились одного порта в Ливонии, его взял Ходкевич. Нужно надавить, подрезать еще их возможности снабжения. А дальше. – Улыбнулся я. – Совет держать надо и пленных ваших допрашивать.

Псковичи молчали, переглядывались.

– Зима скоро. – Проговорил, пожимая плечами Поганкин.

Я помнил про это, и это как раз было мне на руку. Никаких ярких и оперативных действий никто из наших врагов не ожидает. С одной стороны, в реальной истории, конфликт в Ливонии был заморожен. Ходкевич переориентировался на поход к Москве. Собирал силы, готовился помогать пришедшей к власти семибоярщине и устанавливать ее власть. А после противостоял ополчениям. А шведы, понимая что Делагарди отходит на север, тоже переориентировались на псковские и новгородские земли.

Сейчас все выглядело иначе.

Новгород, может быть, и испытывает некоторое давление со стороны шведов, но там оно минимально. Думаю, на грани разведки и сообщения. Политическая игра. Как мне письмо было прислано неведомо кем, но заверенное печатью с коронами, так и многим иным боярам и князьям шведы могли рассылать что-то подобное. Иди мол, Игорь Васильевич, воюй.

Судя по всему, это письмо решало внутриполитические проблемы Швеции. Противостояние их риксрода и короля.

Но мне нужно как-то сделать так, чтобы осенью и ляхи Ходкевича и шведы Мансфельда, вышли и изготовились к генеральному сражению. Как это сделать? А вот это сложная задача и нужно подумать как ее решить. Осаждать крепости смысла нет.

Надо подумать.

– Так! – Продолжил я после короткой паузы. – Значит гостей, купцов шведских, всех собрать. Говорить с ними хочу. А Псков, как войско подойдет. – Лицо мое изобразило совершенное довольство. – Как подойдет, это дней пять, жду от вас письма. От Рес-публиции, подписанные как положено по всем правилам, что просите заступничества у Москвы.

– А… – Заикнулся было Поганкин.

– А о торговых преимуществах и особенностях взаимодействия мы поговорим позднее. Многое менять надо. Я понимаю что город большой, торговый, и воеводой, человеком военным, плохо разбирающимся в делах торговых, управляться не может. – При этих словах лица второй делегации вытянулись. – Но! Это не значит, что город не должен подчиняться Москве, не должен стоять на страже наших рубежей, и люди там служилые не должны быть. Без этого никакой торговли не хватит, чтобы удержать город от врага. Вы, псковичи, это все увидели своими глазами. Рес-публиция наглядно показала. Вас можно купить, вас можно продать и убить.

Перевел дыхание, увидел, что они малость расслабились и зло добавил:

– Если бы не христолюбивость моя и новгородцев, то не отделались бы вы так, как сейчас. Весной бы вас швед под себя подмял, вы это понимаете.

– Понимаем. – Поганкин проговорил это первым. Остальные загудели, закивали.

А я подметил, что тот юный парень вдумчиво все воспринимает.

– Все свободны. – Произнес четко. – Весть несите. Главу Рес-публиции с бумагами жду. Завтра жду. А ты. – Перевел взгляд на паренька. – Ты останься.

Он вздрогнул, уставился на остальных. Те заухмылялись, мол молодому сейчас достанется от царя. Чем-то не угодил. Начали отходить с поклонами. Только Поганкин еще задержался.

– Кто таков?

– Да я… Человек служилый из Пскова. Выбрали…

– Врешь. Больно ты на писаря похож, на дьяка. Не воин ты. Чей сын? – Я действовал наугад, но судя по выражению лица, попал.

– Да…

– Государь. – Елейно выпалил замешкавшийся якобы, кузнец. – Это сын прекона нашего, Ивана Леонтьевича Луговского, что один из трех соправителей города сейчас.

Я махнул ему рукой, мол спасибо. А парень на него злобно зыркнул, потом глаза опустил.

– Так кто?

– Семен Иванович я. Луговской. – Вздохнув ответил парень. – Писарь я. При сенате. И да. Отец мой, прекон.

– Прекон, это кто? – Уточнил я. В этих всех сенатских, республиканских, взятых из Рима названиях, сложно было разобраться. К тому же часть слов каждый пскович говорил на свой манер, изрядно коверкая.

– Прекон, это… Что-то вроде головы над сенатом. Распорядитель. Кто, где, как говорить должен. К порядку призывает отец частенько, когда торгаши. – Он бросил злой взгляд на уже отошедшего Поганкина. – Когда вот такие уж больно галдеть много начинают. Не по делу, а о делах.

– Так. И зачем тебя отец послал? – Было ясно, что чадо одного из захвативших власть после переворота человека, здесь не просто так.

– Да… – Начал он.

– Зачем? – Процедил, буравя его взглядом.

– Опыта набираться.

Это было смешно. Слишком большой риск для наследника. Нет, тут было что-то иное.

– Что-то нужно передать? Мне? Кому?

Парень вскинул на меня глаза, побледнел.

– Отец… – Дрогнул он.

– Говори. Здесь я и мои люди. Псковичи вон, ждут. Чтобы лететь назад. Докладывать.

– Отец резни боится. – Вздохнул тяжело младший Луговской. – Казаки, дворяне, купцы. Все на всех злы и с каждым часом все злее. Просил… требовал от меня, чтобы я тебе, государь. Просил тебя государь, коли милостив ты, позаботиться о нас.

– Да вижу я, как у вас все. – Хмыкнул невесело. – Вижу. Но, вроде бы ладно все. Добро. Замирились. А между собой вам договориться надо. Самим. Без этого никак.

И тут я вспомнил один довольно важный момент.

– Годунова у вас?

– У нас, государь. – Ответил он без запинки. – Ее – то он тебе и предлагает, в обмен на… На…– Парень задохнулся от волнения.

– На то, чтобы я вас под крыло взял и крови не допустил?

– Да. – Кивнул Семен.

– Кровь ваша мне самому не нужна. – Проговорил ему спокойно. – Скажи отцу, что с ним говорить желаю. Он, как я понимаю, не из дворян и не боярин вовсе. А кто?

– Подьячий бывший. Пожалован в дворяне Деметриусом в Тушино. Наследным. – Парень попытался как-то более боевито встать, выпрямиться.

М-да, Тушино и раздачи им земли нам еще не раз поперек горла встанут. Как там Григорий со всей этой земельной мешаниной справляется? Эх, задержался я на севере, ох как задержался.

– Ладно. – Вздохнул. – Годунова пока у вас пусть будет. Мне от нее толку нет. – Действительно, куда я ее пока дену. Вот как буду в Москву отходить, тогда уже как-то можно и думать. – А отца завтра жду.

На том и порешили, псковичи отбыли, как и новгородцы. Лагерь жил своей жизнью, укреплялся. Дозорные работали не покладая рук. Смотрели во все стороны и отслеживали перемещения отрядов и Пскова и Новгорода. Но те пока что своих лагерей не покидали. Да и к бою особо не готовились, судя по видимому.

А я задумался.

Что-то надо было делать с шведами и с Ходкевичем. Для этого потребовался бы разговор с Сапегой. Краткий и по делу.

Москва. Китай город. Поместье Буйносовых-Ростовских

– Здравствуй, Франсуа, здравствуй, очень рад тебе, очень. Ты не поверишь, как я рад. – С улыбкой и приветственным поклоном встретил француза бывший кравчий Шуйского. – Ты же понимаешь меня?

– Понимаю. – Франсуа сделал привычный в его культуре реверанс. Распрямился, взглянул изучающе на владельца поместья. Тот указал за стол.

– Садись, гость дорогой. Эй, Петрушка, Фрол, живо. Давайте… – Дальше пошли распоряжения, чтобы слуги притащили на стол что-то поесть. Время – то было неурочное между обедом и ужином, но не в русской традиции было встречать гостя без угощений.

Пока Иван Петрович суетился и отдавал распоряжения, француз осмотрел комнату.

Богато, красиво. Мебель резная, стол. Да и сами объемы помещения и дома говорили о том, что хозяин вовсе не бедствует. В этой морозной стране, где полгода морозы и снег, богатство определялось возможностями протопить свой дом. И если у крестьян имелась маленькая лачуга, не имеющая окон, куда при сильных морозах загонялся еще и скот. Хотя бы в сенцы, если они, конечно, имелись. То у знати, чем больше было пространство комнат, тем богаче питался владелец.

Что касается самого владельца дома, то поднялся он ой как высоко. Кравчий Шуйского. Человек, отвечающий за безопасность государя и его стол. Но, судя по тому, как выглядел Иван Петрович, когда крылья – то ему подрезали уходом бывшего правителя в монастырь, то малость упал он с небес на землю.

Нет, запустения в хоромах не было.

А вот на лице бывшего кравчего гримаса при виде француза сложилась весьма испуганной. Дышал он не ровно, морщин с их последней встречи, казалось, стало больше. Да и всем телом он как-то стал более согбен, тщедушен, и дергался по малому поводу и от малейшего случайного, нежелательного звука. Испуганный, напряженный. Он и тогда, когда вел отряд Игоря Васильевича от Филей к Москве, был той еще тварью дражайшей, но тогда-то он опасался за жизнь, можно было понять. А что же сейчас?

И этот вопрос не давал покоя французу. После сегодняшних событий, гонки по городу и прочих.

Наконец-то Буйносов-Ростовский раздал все указания, вздохнул как-то сипло, явно собираясь с силами, мыслями. Повернулся, натянуто улыбнулся, неровной походкой, какой-то чуть прыгающей, подошел к столу. Плюхнулся на лавку. Даже не во главе сел, а лицом против гостя, уравнивая себя как бы с ним.

– С чем пожаловал, мой друг?

«Друг, дьявол, да мы едва знакомы» – Пронеслась мысль в голове Франсуа.

– Я к тебе сразу по двум делам, но как бы… – Франсуа задумался над произношением. – У вас вроде говорят, что-то вроде два в одно едино.

Иван Петрович явно не понял и не вспомнил поговорки. Настороженно глядел на француза:

– Так что за дела? О чем? – Говорил быстро, явно нервничал.

– Игорь Васильевич, государь наш… – Начал было француз.

– Да, да! – Выпалил Буйносов-Ростовский. – Всенепременно государь. А как иначе. Если даже войско христолюбивое за него. Сказали, что мол тебя хотим. А Собор. Собор – то выберет. Кого еще то, как не Игоря Васильевича. И даже мыслей нет. Не… Не… Какого-то там, неведомого мальца и не Феодосию же. Она же, дева. Да и то. Откуда ее там…– Он потерял дыхание, сбился, закашлялся.

– Я не о том, князь.

– Не о том? К-ха. – Прочистил горло Буйносов-Ростовский. – А о чем? О чем тогда? Если не о воцарении Игоря Васильевича?

– Тут дело такое. Он мне поручил академию организовать. Людей военному ремеслу учить.

– То добро, добро. Ты человек мудрый, премудрый я бы даже сказал. – Он косо, неловко как-то улыбнулся. – Учить – то надо. А я – то что? Я-то не особо воинского ума человек. То есть… Меня учить что ли надобно? Государь так…

– Да подожди ты. – Манера собеседника говорить уже прилично начала раздражать француза. Он, конечно, мало-мальски освоил русскую речь. Но Буйносов-Ростовский тараторил очень быстро, язык его заплетался и как-то так выходило, что француз не успевал за ходом мысли.

– Жду. Ей богу жду, друг мой.

– Вот. – Франсуа выдохнул. – Академия значит, но это же деньги. Деньги немалые.

– Ох, это да. Расходы, везде расходы. Я – то и сам. Сам – то как поиздержался. Раньше то… Сам понимаешь. – Он после краткой паузы посмотрел наверх. – А сейчас, что сейчас? И сестра, сестра – то как? Муж монах. – Князь понизил голос. – Говорят, монах, да и помрет скоро, уж больно власть его здоровье и силу подсекла. Ой подсекла. Плетут, говорят, что недолго ему осталось.

– Шуйскому?

При упоминании этой фамилии, Буйносов-Ростовский дернулся, но не ответил.

– Вот. Я к тебе и с академией и, как там это? Иисус Мария. – Слушая быструю речь оппонента он тоже стал сбиваться. – Сестра твоя мне интересна.

– Господь всемогущий, как это? Как это, интересна? Друг мой, милостивый. Какой интерес к ней быть может? Она же… Он же ее силой взял. Деньги – то наши ему нужны были. Мы – то как. Мы – то не могли иначе. Коли выбрал, то как отказать – то.

– Да подожди ты! – Повысил голос француз. – Ты так говоришь. Я не успеваю понять.

– Друг мой, ой друг мой. Не привык я с немцами говорить. Ой не привык. Так что академия, что там Григорий? Он же тебя послал? Как дела его? Как лета? Не спит небось совсем, все о нас думает.

– Так. Да. – Франсуа наконец-то поймал взгляд князя своим взглядом. Встревоженный, бегающий. Но глядя глаза в глаза, начал излагать. – Слушай. Первое. Игорь Васильевич поручил мне академию. И я думаю. Я думаю ты деньгами мне можешь помочь.

– Откуда? – Застонал Буйносов-Ростовский. – Откуда, друг мой, милостивый ты человек? Откуда я их тебе возьму? Все. Все ушло. Как сквозь пальцы, как власть, как близость к трону. Так и состояние все.

– Стоп. Дальше.

Ростовский замолчал, икнул от напряжения. Потянулся к кружке с травяным, сильно пахнущим, настоем. Пока они вдвоем пытались говорить, слуги кое что притащили, накрыли на стол.

– Говори, говори друг.

– И сестра твоя. Я… – Франсуа задумался как это все сказать. Он узнавал некоторые аспекты сватовства в русской традиции, но не был уверен что все верно понял. – Я в жены ее взять желаю. Сестру твою.

Глава 13

Москва. Китай город. Поместье Буйносовых-Ростовских

Сказать, что Иван Петрович был удивлен, это ничего не сказать. Он был шокирован. Нижняя челюсть его опустилась, отвисла, рот открылся. И на какое-то время он потерял дар речи. Сидел, только глазами хлопал.

– Я… Я может не так сказал. Мой русский пока еще не очень хорош. – Проговорил Франсуа де Рекмонт. – Как у вас там говорится? Сваты. У нас товар у вас купец… Или наоборот. Дьявол. – Он тоже нервничал. – Я не хотел оскорбить тебя, князь. Я понимаю, я иноземец, но поверь. Род мой древний и почитаемый. Да, обедневший, и я. Так уж сложилось, что я не могу вернуться к себе на Родину. Но бумаги. Бумаги, я думаю, я смогу… Как это все. Да и при Игоре Васильевиче я человек не последний. Мы говорили с ним. Он хочет оставить меня при себе. Хочет, чтобы я управлял академией, создал ее. Организовал. Управлял.

– Это… Это… – Болтливый до сего момента Буйносов-Ростовский с трудом что-то заблеял. – Добрый друг. Это… Я даже не знаю. Я… Мне надо… И с ней бы. Даже. – Он закашлялся, подхватил со стола кубок, осушил его одним махом, налил себе еще, покрутил в руке. Опрокинул, закашлялся. – Ты, Франсуа… Это… Это обдумать надо, да так обдумать, что. Даже не знаю. Она же. У нее. И муж.

– Я понимаю, возможно нужно будет ждать. Я в ваших традициях не очень хорошо еще разобрался. – Улыбнулся несколько растерянно Франсуа. Столь бурная реакция показалась ему удивительной. – Но, если муж умер или ушел в монастырь, то насколько я знаю, даже у вас… Жена его может вступать в брак. Потому что… Как это у вас. Уход в монахи, это смерть. Да и Шуйский здоровьем совсем плох.

Француз припомнил, что он и ходил – то с трудом. А куда его увезли, в какой из монастырей, не ведал. Этим занимался патриарх и Романов, а они с Игорем Васильевичем двинулись тогда к Смоленску.

– Да, да. Тут ты прав, конечно, Франсуа. Франсуа Де Рекмонт. Но ты же латинянин, ты же…

– Да. – Франсуа почесал подбородок. – Не подумал. Традицию вашу знаю я плохо. Но, готов перейти в православие.

Он действительно, будучи человеком достаточно атеистического настроения, насколько это возможно в веке семнадцатом, постепенно приходил к мысли, что сила этой страны именно в вере. Сколько раз Игорь Васильевич творил при нем чудеса. Одно то, что инфант одолел его на клинках, говорило о некоей тайной силе, скрывающейся в этих дальних бескрайних варварских землях. И варварскими их могли называть лишь те, кто не прикоснулся, не углубился в само понимание жизни этих людей. Да. Она была очень и очень сложная, тяжелая. Холода здесь так тяжелы, что порой зимой хочется завернуться в шубу и помереть. Это не Прованс, и даже не Париж, тут иной климат. Но этот климат закаляет людей настолько, что они становятся порой крепче камня. А вера их крепка и несгибаема, и видимо господь действительно благословляет этих людей за их мучения на грешной земле.

Чем дольше Франсуа пребывал в войске, тем отчетливее понимал что вера этих людей хоть и проста, но искренна. Священники их не так напыщенны, как латинские церковники. И в словах их, порой простых, кроется больше мудрости и скрытого смысла. А раз они стоят на страже столь тяжелой паствы, то и сами они крепче железа. А речи их острее клинка шпаги. Бьют в самое сердце.

Так что задержка с переходом в православие для него была связана больше с вопросом, а достоин ли он, справится ли, а не с тем, его ли эта вера и может ли он отринуть старую. От прошлого он отступил, когда уехал из Франции, когда дал обет служить только за деньги. Но треснуло это убеждение при знакомстве с Игорем Васильевичем. Треснуло так, что сейчас уже и не осталось ничего.

– Да. Я готов. Коли дашь добро свое, поеду к патриарху или к Романову. – Задумался, а к кому с таким вопросом то идти, добавил. – В собор, к батюшке. Разузнаю все.

– Ты… Я… – Опять заблеял Буйносов-Ростовский. – Мне поговорить бы с… Подумать. А ты пока узнай, друг мой. Узнай.

– Тогда. – Улыбнулся Франсуа. – Не смею задерживать. Когда мне ждать ответа?

Он узнал, что есть у русских такая нехорошая и странная пословица – «Обещанного три года ждут» и надеялся, что так долго ждать ему не придется.

– Я. Я подумаю.

– Тогда я разузнаю, и завтра.

– Завтра? – Вновь встрепенулся Буйносов-Ростовский. – Уже завтра?

– Человека пришлю или сам.

– Давай я к тебе. Ты же в покоях царевых сейчас. Зайду сам. Решу, подумаю. Утро вечера мудренее. Да, да. Зайду. Ближе к обеду. – Сбивчиво выдал князь. – С сестрой поговорю и… Ну и ты.

О каком вечере шла речь не очень ясно, солнце еще не заходило, хотя и клонилось к горизонту. Вроде бы день.

Они распрощались, и Франсуа ушел оставив Буйносова-Ростовского совершенно ошалевшим. Через некоторое время его, все так же сидящего и смотрящего в стену, потревожили слуги. Те, что занимались подачей угощений.

– Господин. Иван Петрович, солнце наше. Господин.

Он перевел взгляд на говорившего, насупился. Ему очень не нравилось, когда слуги выводили его из раздумий. Но сейчас причина была нужной и приказать выпороть нерадивого казалось не за что.

– Господин. Скоро вечеря. Скоро гость прибудет, как ты и просил, надо стол накрыть. Прикажешь убрать все или оставить чего?

– Дичь горячую готовь. Холодное… – Он указал не мясное нарезанное и неприглядное блюдо. – Это убирай. И вот это. Солений неси. Все должно красиво быть. Гость добрый у нас.

Слуга поклонился и вышел, а Буйносов-Ростовский вновь замер в раздумьях.

С одной стороны, Игорь Васильевич и вся эта связанная с ним перемена его жизни, очень и очень злили князя. Сводили с ума, доводили до белого каления. Позор, какой позор. Его застали в поместье Мстиславского, его заставили делать то, чего князю не по чину, а уж тем более князю, сестра которого замужем за царем! А потом царя не стало. И это все тоже происки этого Игоря Васильевича. И перестал Иван Петрович быть кравчим. Не нужен был этому новому господарю кравчий. Не был он в Москве, воевать ляха ушел. А потом, как говорят, Псков, Новгород, шведов.

– Может и подохнет там. – Проговорил одними губами с неприятной ухмылкой Буйносов-Ростовский. – А может…

На лбу его появились морщинки, свидетельствующие о глубоких раздумьях. Губы повторили:

– А может…

Идея нового взлета сама собой пришла к нему в гости. Франсуа. Правая рука этого Игоря. А кто Игорь? За ним все войско. Многие тысячи человек. И в Москве за него многие. А против? Горстка людей. Да и не то чтобы против, кто против такой силы пойдет, они же больше вопросы задают, понять хотят. Они супротив на становятся. Как можно, если царем изберут человека, против него быть. Они скорее за себя, обезопасить, оградить от иных людей. Не от воли царевой, а от бесчинства его людей. От безродных, никчемных помощников. От тех защитить, кто попирает права боярские, кто на их земли засматривается. Ведь бояре – то, князья, издревле были, стояли у трона и по первому зову в бой рядом с царем шли.

А тут недомыслие. И если царь это все затеял, то может не по своему разумению, а по навету людей, которые зла отчизне желают и всем, кто за нее радеет. А кто радеет больше? Тот у кого люди, земля, дело,князья да бояре.

Но. Но!

Франсуа мог стать проводником вновь к трону. С меньшим риском. Все же задавать вопросы царю, сговариваться с другими людьми против тех, кто якобы за царя стоит, опасно. Да, сам Игорь Буйносов-Ростовскому был противен. Как он принудил его тогда в Москву ехать, как оскорбил.

Князь вздохнул, потер лицо руками

Но за Игорем сила. И если к этой силе прибиться, хоть и через такой брачный союз, то может удастся вновь в палаты царские пробраться. Вернуть былую славу. Вернуть престиж и уважение. А то сейчас уже как-то и не смотрят на него люди московские, когда идет он. А за спинами, уверен он, ухмыляются и пальцами показывают.

Дума. Тяжкая дума.

Иван Петрович сидел и не замечал, как слуги меняют кое что на столе. Даже приятный запах дичи, что не мог не бить в ноздри, не порадовал его. Слишком глубоко погряз он в своих размышлениях. И только стук шагов по лестнице, грузных, тяжелых, вывел его из оцепенения.

Важный гость сегодня будет. С важными словами. С опасной мыслью.

Несколькими днями ранее. Монастырская келья

В темноте и прохладе монастырской кельи, без свечей и какого-то прочего освещения, находились двое. Один лежал навзничь и глазами пытался осознать потолок. Дыхание его было тяжелое, сбивчивое, и запах от тела шел вовсе не добрый. Здоровые люди не пахнут так и не хрипят их легкие. Второй же вошел совсем недавно и смотрел на первого от прохода. Там, за его спиной, остался свет солнца и яркость дня. Глаза постепенно привыкали к мраку, но толку от этого было мало, слишком темно здесь было.

– Здравствуй, государь батюшка. – Проговорил басовито, стараясь все же быть тихим.

Лежащий не ответил, даже не завозился, продолжал похрипывая дышать.

– Что же сотворили с тобой? Отец наш!

– Ты же сам… – Голос лежащего оказался слаб. Каждое слово давалось с трудом. – Ты же сам против меня встал. Чего уж. Все. Все вы от меня отвернулись.

– Нет. Как же можно, отец наш. Ты же царь. Собором избранный. Богом помазанный. – Пришедший сделал шаг, попытался осмотреться, помотал головой, но не видел ровным счетом ничего. Куда можно присесть, как занять более выгодную позицию, чтобы говорить с лежащим.

– Брата моего убили. И меня… Меня, считай тоже убили. Один хуже второго. Все против меня встали. – Говоривший неприятно чмокнул губами, видимо провел языком по ним, чтобы снять сухость. Кашлянул, вздохнул или простонал, понять сложно. Добавил. – Уходи. Дай умереть хоть. Спокойно.

– Отец наш. Да как же. Я к тебе добрался, расспросить хочу. Истину познать. Только ты ее ведаешь. – Пытался разговорить лежавшего вошедший.

– Ведаешь. – Процедил зло больной, чуть завозился. – Какая истина? Что один бес другого пожрал? Молодой волк подкараулил старого и клыки ему в шею воткнул. Пока тот меня… – Послышался кашель, хрип, возня. – Бесы… Как же плохо. Плохо мне. Дурно.

– Отец, потерпи. Скажи только, а как? А что же было?

– Ты же там был. Ты же с ним. Иван.

– Не надо имен. Здесь мы все люди господа.

– Хорошо тебе. Человек господень. Ты пришел и уйдешь. А я здесь. К-ха. Я тут сгнию. В дурмане. Во мраке. Во тьме.

– Скажи, как он тебя?

– Он? – Кашель превратился в смешок. – Нет. Меня большой волк сгноил. В могилу одной ногой поставил. До такого довел, что я ночь и день путать стал. Еще немного бы… Еще малость самую… – Дыхание после тирады пришлось восстанавливать. – А молодой ему клыки в шею. Кровью пол залил. Я – то не видел, но отец наш не обманет. Он все поведал. Все пояснил. Смириться сказал. А как? Как! – Начал было он выкрикивать, попытался подняться, сесть. – Как! Смириться! Если я!

Послышался звук ослабевшего, павшего обратно на лавку тела.

– Немощный. Никому не нужный. Живой мертвец. – Вновь раздался смешок. – А смириться не могу. Хочу. Но не могу.

– И не надо. Ты же отец наш, государь, батюшка.

– Я? Смешно. Ой рассмешил. – От лежбища донесся кашель. – Ты брось это дело. И меня брось. Тут ты ничего не найдешь.

– А где найти могу? Я же за этим и пришел.

– Дурак. Воров – то много. В каждом городе небось сейчас свой воренок спит и видит, как на трон влезть. Только молодой волк их всех пожрет. Нет. Я ему в глаза смотрел. До сих пор этот взгляд вижу. Во тьме вижу и во снах является. Вижу решимость! Вижу холод стали! Вижу мудрость не молодую! Словно сам царь лжи на меня посмотрел тогда! Сам! Слышишь. Сам! – Казалось слабость отступила, и тирада стала набирать силы. – Молодой волк всех вас! Всех упырей проклятых пожрет. Всех вас под себя подомнет! Он сущий дьявол! Ты с ним поговори, в глаза глянь и по спине твоей холод потечет, сердце замрет. Нет. Нет! Не человек, сущий волк. Говорю тебе! Опасный, как смерть страшный, и бесстрашный. Никакой вор с ним не совладает. Никакой заговор не пройдет. Пуля не возьмет и сабля сломится. Пришел конец всем вам. Отец лжи здесь, на земле. И вы сами позвали его. На свою голову. Призвали, чтобы правил не словом божьим, а проклятием темным. И вас он всех. Всех предателей! Всех до одного.