Текст книги "Патриот. Смута. Том 19 (СИ)"

Автор книги: Евгений Колдаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7

Я давно не был так рад видеть гонцов и вестовых, как этого утомленного и пропыленного, а также пропахшего своим и конским потом, парня. Невысокого, как и все, кто служил на срочных сообщениях. Отчего такими они были? Все просто. Им не нужно идти в бой, им нужна скорость. Лишний килограмм веса, дополнительная нагрузка на скакуна. Как и жокеи в более привычное для меня время, как и гонцы вестовые, которых я отбирал, да и не только я, но и прочие воеводы и полковники, были преимущественно молодыми, щуплыми, худыми.

– Здравствуй, государь мой! Срочные вести! Шлет Репнин Александр Андреевич слово свое.

– Говори, не томи, собрат мой. – Поторопил я.

– Великие Луки пять дней как сдались. Как весть о пленении упыря Лисовского дошла до них, так ляхов похватали. Верхушку на стенах повесили, город сдали. Ниц пали князю, молили о прощении за глупость свою и неверие.

– Небось говорили, что околдовал их и запугал. Так?

– Все так, государь.

– Где войско?

– Идет ко Пскову через болота. В Холме малая рать, что ты еще оставил. В Великих Луках тоже людей оставили, тылы охранять, мало ли чего удумают эти переметные люди. Малая часть, полтысячи, идут по дороге через приграничные с Ливонией земли. А основное войско к Порхову движется. Дорога там… – Он перекрестился, кашлянул, сморщился, всем видом показывая недовольство. – Плохая дорога. На западе – то получше, только там города крепкие. Воевода Репнин совет держал и решил не рисковать. Лучше через болота медленнее, чем застрять где-то под Островом, не дойдя до Пскова, или еще под какой крепостью, коих там на пути прилично.

– Толково. Где они сейчас? Сколько еще до Порхова?

Новость была радостная. Я понимал, что теперь давить на Псков и решать задачу, которая следовала дальше за усмирением Рес-публиции, становится проще и быстрее. Молодец князь, все четко сделал. Краткую дорогу выбрал. Хотя, если бы пошел на запад, ошибки бы тоже не было, но там возникла бы иная проблема. Как выдать нас за псковичей. Сейчас-то попроще будет.

– До Бежаниц дошло войско точно. – Поклонился вновь вестовой. – Сам не видел, я – то раньше ушел, но судя по дням и тому, что там ему никто помешать – то не мог, точно дошло. А от них досюда. Ну… – Он задумался. – Конница дня за два дойдет. Она быстрее пошла, воевода ее сам возглавил. Сказал, это я на совете сам слышал, что царя выручать надо, что быстрее идти надо. А пехотой подпирать с обозом.

– Сколько дней?

– Два, может три дня и будет здесь воевода. А пехоте подольше. Дней пять, может шесть. Путь очень плохой.

– Досюда или до Порхова.

– Думаю досюда, государь. До Порхова так точно.

– Что местные? Когда ты шел, как они?

– Да как. – Он пожал плечами. – Не останавливали. Я же несся, летел. Три коня и я. Летел как мог. Два дня, и ночами помаленьку. Не мешал никто. Да и людей служилых в селениях нет считай. Оружных никого я не видал.

Ага, отметил я, видимо псковичи собрали всех кого могли для противостояния мне, и собирались идти на Великие Луки от Пскова, только не срослось судя по всему. Да и кого-то видимо прибрал Лисовский.

– Так а ты же от Порхова шел, там что новгородцы?

– Я – то да. Вышел вчера к ночи. – Поклонился вестовой. – Все так, государь мой. Пришел, перехватили меня. – Он шмыгнул носом, утер его рукавом по простому. – Прости, государь, сплоховал. Несся, кони устали уже. Ночь, темно. А я привык что не нужен никому. А тут разъезд. Ну и не ушел от них. Попробовал, но вижу никак, и на господа Бога положась, говорить решил.

– И как поговорил? – Судя по тому, что гонец был жив здоров, неплохо все вышло, но хотелось бы подробнее. – Давай в деталях.

– Да как, государь. С божией помощью. Они как узнали что я от войска царского, расспрашивать стали. Повели меня в город. Я пытался как-то уйти, но не дали…

Я слушал его слова. В общих чертах сложилась из них вполне логичная картина. Вестового схватили аккуратно, не чиня зла, сопроводили к воеводам. Допросили. Руководил расспросом никто иной, как Василий Иванович Бутурлин. Присутствовали Петр Никитич Шереметев и Иван Лупандин. Последний, по мнению гонца, угрюмый был и молчал больше. Оно и понятно, тут такие люди прибыли знатные, его задвинули назад.

Как итог, расспросили моего гонца что и куда, какие сведения везет. Где войско и как оно настроено, чего хотят, чего он сам везет, и какие слова передать должен.

– Очень зло поначалу спрашивали. Я… – Он опять шмыгнул носом. – Я малость струхнул, государь. Подумал все. Весть не довезу, тут меня на кол и посадят. Но. Даже плетью не били. Так, только зыркали зло поначалу.

– Про Лисовского спрашивали?

– Да. И это стало камнем преткновения, государь мой.

– Это как? – Не понял я фразы.

– До него прямо все, сердце – то мое в пятки, думал вот-вот и конец мне. Выспросят, и тут же голову отсекут, или каленым железом пытать начнут, чего не договорил. Так же каждый все расскажет. А тут, про Лисовского стали выспрашивать.

– А ты?

– А я как есть и сказал. Холм государь наш взял, капище сжег, Лисовский в плену у нас без руки, на поправку идет, и допрашивать, пытать его будем, чтобы вызнать про всех его помощников. Кто за него был, того к ответу царь, ты Игорь Васильевич, и привлечет.

Это он, конечно, толково придумал. План у меня такой имелся. Но понимал, что после раны он особо ничего толком не сказал бы. Сознание от боли помутилось. Да и не факт, что как поправится, чего толкового скажет еще. Уж больно голова его от всей этой мистики не в себе была.

А парень тем временем продолжал.

Получалось по его словам, что как только он максимально негативно выдал сведения про Лисовского, то смягчились новгородцы. Дальше стали расспрашивать что да как. Каков человек я, что говорю, что делаю, какую политику веду. Как с людьми обращаюсь и что за сила за мной.

– Ну. Государь. Я – то как есть все рассказал. Многое. Кое что, конечно, утаил. Зачем им знать про юг, про то, что Трубецкой туда ушел. Я про Смоленск рассказал, про поход через пограничье и польские земли. Про плен Жигмонта тоже, и про то, что Шуйский… Про то как он все это… В общем, про Москву и что там было. – Говорить ему было нелегко, путался вестовой маленько. А я слушал это все и понимал, что парень мог наплести чего-то своего. Говорить надо с гонцами самому.

Потратил еще пару минут, уточнил о ситуации. Были ли какие-то письма, шла ли переписка с Москвой? Какие последние вести?

Получив ответ вполне рутинный, отпустил человека отдыхать, а сам потребовал привести еще одну порцию гостей из Пскова. Очередное посольство. И прямо вместе с ними еще и новгородцев. Ну и всю ту же усиленную охрану держал. Казаки уехали, а купцов показывать псковичам и новгородцам я не хотел. Почему? Они знали про казаков, это раз. Они могли сболтнуть чего-то не нужного, это два.

Время пошло.

Кремль. Москва. Задворки царских палат. Место, где они выходят к покоям патриарха.

Заруцкий замер и смотрел в глаза своей суженой. Писаной красавице, опасной, роковой, но от этого еще более желанной шляхтянке.

Марина, на удивление опустив глаза, замерла на крыльце.

Вокруг были какие-то хозяйственные постройки, людей было не много, но шла какая-то работа. Разгружался провиант, потребный для содержания всего царского двора. Служки церковные брели куда-то по своим делам. Жизнь в кремле шла своим ходом. Но сказать что на эту пару, замершую в трех-четырех шагах друг от друга, никто не обращал внимания, было ложью. Почти все здесь знали, что Мнишек живет, постится и смиряет свой нрав при патриархе. Он стал, хоть и не ее крестным отцом, но чем-то наподобие, человеком, ведущим польскую девку в веру истинную. И это вызывало у многих уважение. Хотя опять же многие перешептывались, полагали что баба хитрая, как бы не обвела мудрого патриарха вокруг пальца. В ней же сам черт! Сам дьявол сидит!

Но такая борьба, казалось бы господа в лице старика Гермогена, и отца лжи в лице Мнишек, многих завораживала просто фактом своего существования.

Что до Заруцкого. Он недавно прибыл в столицу. Но казака тут тоже знали. Уж больно много всего натворил он в Смуту. Много кому дорожку перешел, кое-кого даже на тот свет отправил. И поговаривали, что есть в Москве те, кто хочет, желает смерти лихого атамана в прошлом, а сейчас полковника при Игоре Васильевиче.

А раз полковник, то дело другое. Не тушинец, не вор, не просто казак, человек служилый. Это многое меняло.

Сейчас эти двое замерли друг против друга и смотрели. Смотрели. Смотрели! Не могли насладиться самим созерцанием друг друга. И воздух между ними словно полнился жаром. Казалось приглядишься, и увидишь как молнии бьют между ними. Как стрелы летят и огонь двух сердец бушует в каждом из них.

На удивление и он и она любили. По своему, но довольно схоже. Он дико, по донскому, по казачьему. Так, как никто иной любить не может. Яростно, жарко. Желал ее всю и целиком. Она должна была стать его и только его, эдаким призом, лучшей наградой за то, что он самый достойный из всех. Зверь? Да нет, людское это. Стремление и желание быть лучше и брать лучшее. И она для него была этим недостижимым, казалось бы, сосудом.

Но! Он смог и достиг. Вот вот, еще немного, и будет шляхтянка его законной женой.

А она. Она чувствовала все это и понимала сердцем, душой и всем естеством, как жаждет он ее. И это чувство, исходящее от него, сводило ее с ума. Никогда и никто не испытывал такого по отношению к ней. Все желали ею только воспользоваться. А он, он хотел не просто обладать. Ведь обладая он бы защитил, укрыл, схоронил. А ей так не хватало этого. Никогда не хватало. Она всегда была одна, ею пользовались все. Отец, братья, родня. Выдать замуж? Решено без ее ведома. Решить, что теперь ее муж совершенно иной человек, и она должна его признать. Всего лишь чья-то игра. Она в совершенстве научилась играть в нее. Но все же она была женщиной, и когда увидела Заруцкого, то поняла, лучшей партии не найти. Этот дикарь, этот русский варвар, единственный кто сможет защитить ее от всего. Он тот, кому она сможет довериться, и тот, от кого она хочет детей. Много.

От этой мыли ее милое личико исказила весьма уродливая гримаса ярости. Мимолетная. Дети, она желала их, но в то же время опасалась. Опасалась того, что они станут для нее и для него, инструментами, каким была она сама. Игорь, этот русский дьявол и ангел в одном лице, недвусмысленно дал ей понять что будет использовать их. Будет через них претендовать на земли магантов Мнишек и прочие земли их родни, Речи Посполитой. И что тогда будет?

Но!

Она верила, что Иван и их защитит. Не позволит втянуть в беду. Он, и только он. Никто иной.

– Сшдравствуй, Иван. – Проговорила она и сама не поверила. Голос ее трепетал.

– Здравствуй, Марина. – Ответил он хрипло. Тоже волновался, тоже нервничал.

Столько всего хотелось сказать. Обоих переполняли эмоции. Мнишек видела его мельком, когда он с малым войском входил в город несколько дней назад. Видел ли он ее среди встречающих? Смотрел ли?

Скорее да. Все же он сразу стал добиваться встречи с ней. Говорил с Романовым, с самим патриархом. Сразу ему было отказано, но казацкий атаман был настойчив. В итоге сватовство было организовано. И после него опять же они не виделись. Сваты передали свое предложение через священников, ставших для Марины Мнишек самым близким окружением.

А она, она ждала и училась. Русская культура сильно отличалась от привычной ей. Говор она давно освоила, но смысл некоторых слов понимала с трудом. Все же она шляхтянка, человек иной культуры, иного, ранее, вероисповедания. Но теперь она понимала, казалось ей, что осознавала силу этих людей. Вроде бы бесхитростные, но упертые до жути. Своеобразные, неодинаковые, живые. Умеющие ярко радоваться и тяжко грустить.

А их песни. Она пару раз слышала как поют русские женщины, и это доводило ее до слез. Слова были не очень понятны, однако напев…

Сейчас же она сама стояла и пыталась не разреветься как девчонка. Как давно она не испытывала ничего, как давно жила ложными эмоциями, играла какие-то роли. Но почему-то перед этим мужчиной ей хотелось быть собой.

И тут ужас промчался по спине, словно холодный змей. А примет ли он ее, порченую. Она же была замужем за Деметриусом, потом приняла второго за первого. Лгала. Но ложь мужская, ложь служения, это одно. А ложь возлежать с иным мужчиной, оно и в Речи Посполитой дело богопротивное, а уж у этих набожных людей, грех из грехов.

Его-то она и замаливала. Перед богом, но не перед Иваном.

– Люба ли я тшебе, Иван? – Проговорила она с трудом.

Он молчал, смотрел на нее, и страх все сильнее переполнял ее сердце. Неужто это все игра? Все выдумка Игоря? Нет. Он был конечно чудовищем, но монстром честным. Как это ни странно признавать. Могучим, непоколебимым, но слово его, как ей казалось, стоит очень и очень многого.

Так чего ты молчишь⁈ – Хотелось ей уже кричать.

Мгновения тянулись, и наконец казак с трудом выдавил.

– Я не видел, пани, не видел никого краше. Ни глаз таких, ни лика, ни… – Он покраснел словно мальчишка. Сделал шаг вперед.

И она двинулась ему навстречу.

Два прожженных Смутой, искаженных, и казалось бы потерянных для Господа Бога сердца, забились в одном ритме. Кто бы мог подумать что лютый, опытный, прошедший через невероятно многое атаман Заруцкий, и интриганка каких поискать, Мнишек, будут по настоящему счастливы только от того, что стоят друг напротив друга.

Они обнялись, говорили ни о чем и обо всем. Окружение не играло для них роли, а оно было. Служки, грузчики, прислуга, все это работало, двигалось, переговаривалось и перешептывалось. По Москве уже поползли слухи о них. Ведь и он и она были очень и очень спорными персонажами, и судачить о них было одно удовольствие. Хотя, конечно последние месяцы и то, что и Мнишек и Заруцкий теперь стоят за Игоря, делало им приличный плюс.

– Мне есшть чшто сшказать тебе, Иван. – Вымолвила шляхтянка после, казалось бесконечного, пребывания в его объятиях.

– Говори, говори, все что пожелаешь, краса моя ненаглядная. – Улыбнулся Заруцкий. Но тут же посерьезнел. Он видел что лицо любимой было напряжено, и думала она теперь далеко не о них, не о свадьбе, которая скоро сложится. О чем-то опасном, сложном мысли ее были.

– Иван. В Мосшкве зшжреет что-то. Я опытна в интригах, Иван. Я чшувстсштвую. – Проговорила она тихо.

– Москва, это всегда разговоры бояр и их мельтешение у трона. – Усмехнулся атаман. – Но, Игорь. Игорь не тот человек, который позволит случиться чему-то страшному. Поверь. Я видел его, я говорил с ним. Он. – Заруцкий перекрестился. – То ли ангел, то ли бес. Он справится. Будь спокойна.

Она посмотрела на него, и покачала головой.

– Его зшдесь нет, Иван.

Заруцкий вздохнул, насупился еще сильнее. Но чувствовалось, поверил ее опыту.

– Говори.

– К Гермогену приходил ваш этот воевода над сштрельцами. Говорили. И сштарик посшле этого был зшол.

– Воротынский? Да мало ли какое дело у него к патриарху. Любовь моя. – Пожал плечами атаман, успокаиваясь. – Мало ли.

– Не доброе дело. Иван. И исшжчо. Видели касшимовских татар. Помнисш их под Тусшино?

– Помню. – Лицо Заруцкого перекосила кривая усмешка. Их он откровенно недолюбливал. Примерно так же, как запорожцев. Если не сильнее. Хороший татарин, или слуга или труп. Иного на Дону не знали.

– Тошжчно. Хана их видели. И Воротынсшкого сш ним.

– Так они же к Смоленску… – Задумался, подкрутил свои усы атаман.

Ситуация с касимовцами была сложная. Они были вообще темной лошадкой всего тушинского лагеря. А когда все распалось, то вроде бы кто-то из них встал плотно за Деметриуса. Кто-то отъехал, как и он сам под Смоленск к Жигмонту.

Кто не без греха? Смута.

А вот, что потом было с ними и как повернулось? И какого черта с ними говорил этот боярин? Воевода над стрельцами? Вот черт. Надо бы как-то все это разнюхать.

– Висшжу по гласзжам твоим, ты понял всше верно. – Марина улыбнулась ему.

– Да.

– В Мосшкве не долсжно быть сшмуты. Нет. Я хочшу мира для сшебя и наших детей.

Она смотрела на него пристально.

– Значит. – Лицо Заруцкого стало хитрым и опасным. – Значит я сделаю кое что для Игоря, и думаю он в долгу не останется.

Они посмотрели друг на друга и Мнишек выдала фразу, которую давно держала в себе.

– Думаесш он победил? Победил их всех?

Заруцкий не ответил, только посильнее прижал ее к себе, отпустил, проговорил быстро:

– Мои люди сговорятся с Гермогеном о дне, Марина.

– Сшжду этого дня. – Улыбнулась она, и в этот момент в глазах и на лице интриганки играло неподдельное счастье. – Но нам никто не должшен помежшать.

– Нет. – Он отпустил ее, отступил, повернулся и исчез.

Она постояла немного, подумала. Дело сделано, но этого мало. Нужно сделать кое-что еще. Гермоген по настоящему обеспокоен, и не будь на то надобности, не обратился бы к ней с разговором. Старик стал ее наставником и духовником. Почти сразу Мнишек поняла, он великий и мудрый человек. Но после разговоров с Воротынским покой покинул его. Она видела это и говорила, пыталась. Патриарх не очень-то раскрывался. Но потом все же попросил ее использовать свой талант во благо и разузнать, поговорить, выведать о происходящем, как она могла. И сказать нужные слова своему суженому.

Конечно. Она не отказалась.

Ее окружили люди, в обществе которых она в кои – то веки ощущала себя в безопасности. В той, в которой могла ощущать себя шляхтянка, изменница и интриганка, в кремле. Но даже этих крупиц ей хватало, и терять их она совершенно не хотела.

Она улыбнулась, вспоминая взгляд Ивана, его тепло. Вздохнула, повернулась. Ее ждал еще один разговор.

Глава 8

Москва. Кремль. Церковь ризоположения Божией Матери.

Было темно. Пахло ладаном. В полумраке молельного помещения одной лампадки было слишком мало. Но двоим, замершим здесь, казалось они смотрят во все глаза, следят. И не важно, что тут в паре метров почти не разобрать что и кто, иконы видят.

– Сшпасибо, чжшто присшжла. – Марина говорило тихо и осторожно. Словно боялась спугнуть свою гостью.

– Если бы я знала кто здесь меня ждет. – Ответ был явно злой и негодующий. – Я бы подумала получше.

Марина Мнишек и Мария Петровна Буйносова-Ростовская замерли друг против друга в этом маленьком пространстве. Одна пришла сюда по доброй воле, сама просила помочь патриарха в организации встречи, а вторая явно была готова развернуться и уйти.

– Как твоя малысшжка? – Начала Мнишек.

– Не упоминай ее, распутная ты девка. – Процедила бывшая царица. – Зачем я здесь? Ты подговорила…

– Всше сжшложшнее. Я не враг тебе.

– Скажи еще что друг. Дева Мария, Иисус Христос. – Силуэт Марии Петровны дрогнул. – Перед вашими ликами, простите слова мои. Но…

– Я понимаю.

– Что ты понимаешь, шляхтянка? – Тихо проговорила бывшая царица. – Что? Ты, которая вышла замуж за колдуна. Ты, которая потом сказала, что он чудом спасся? Ты, живущая с…

– Ты высшла за Васшжилия по любви? – Спокойно ответила Мнишек. Она понимала негодование этой юной русской женщины. И на удивление, даже признавала его. Она же пыталась замолить все эти грехи, осознать их, не забыть, а принять, искупить, пережить. Идти дальше более верным, праведным путем. Его-то она сейчас и пыталась проложить. Упертая бывшая царица же вполне имела право на такие речи. Но она должна стать союзницей шляхтянки. И будет.

В комнатке было тихо. Подрагивал огонек свечи. Ответить на вопрос Мнишек супруге Шуйского было особо нечем.

– Я не навясживаюсь к тебе в друзшья. Я понимаю, чжто ты исшпытываешь ко мне. Поверь.

– Так зачем я здесь? – Вопрос прозвучал холодно, по деловому.

– Мы сженщины. У тебя есшть дитя, а я надеюсшь принесшти в мир его для сшвоего сшуженого. – Она сделала короткую паузу, оценивая, скажет ли что-то бывшая царица или нет. Та молчала и Мнишек продолжила. – Уверена, ты хочшесжш зшасщжетить ее. И я хочшу.

– Говори. – Процедила собеседница. Но в этом злобно высказанном слове чувствовались нотки интереса и страха.

– К патриарху приходил Воротыншсшжкий. Отжец насшторошжен. Этот княжзь чшто-то зшатевает. Я сшлысшала недоброе о Григории Неусштуповичже. Я просшто хочшу тебя прешдосштеречшь.

– Предостерегла. Что дальше? Шляхтянка.

– Дальшже. Я надеюсшь, что ты поговорисшь с Франсшжуа. – Повисла тишина. Мнишек специально выдержала паузу, но ответа на этот заход от бывшей царицы не было, и тогда шляхтянка добавила. – И сшо сшвоим братом. Сжкажесшь ему, чштобы он не лез в эти темные дела. В Мосшжкве нусжен покой. Он нусжен и тебе и мне и Игорю и Гермогену. Так.

Секунда, вторая, время шло медленно, тягуче.

– Не хочу признавать это, но ты права в одном. Москве нужна тишина. И мне, и всем кто устал от Смуты. Но. Воротынский. Вряд ли он здесь играет роль.

В ее словах шляхтянка услышала нарастающий страх. И, скорее всего, эта бывшая царица подозревала кого-то иного. Она тоже имеет некоторый вес, у нее есть глаза и уши. А у Мнишек нет ничего, кроме ее личного навыка и умения играть. А так же колоссального опыта пребывания в Тушино, где постоянно кто-то против кого-то строил козни, заговоры, и пытался подставить.

– Почему ты, шляхтянка? – Задала ожидаемый вопрос Мария.

– Гермоген ржешил, что я в этом хоросшжа. – Ее силуэт дрогнул, она повела плечами. – А у тшебя есшть люди, глазша и усши.

– Почему не сам патриарх?

– Он сштар. Но сшамое главное, он опасшается осшибиться. Навет на князшь, боярина. Это очшень сшильное обвинение.

– Я тебя поняла. – Послышался ответ бывшей царицы. Холодный, колкий, но это была уже победа.

– Я понимаю, чшто я для тебя, для всшех васш падсшжая. – Проговорила Мнишек напоследок. – Есшжли чшто-то усшнаесшь, мосжешь говорить не сшо мной, а просшить милосшти патриарха.

Мария не ответила. Послышался звук стелящегося по полу подола платья. Бывшая царица вышла. А Марина вздохнув, отпраздновала про себя одну малую победу. Еще один повод для того, чтобы сделать все необходимое, для противостояния бунту и заговору, это обелить себя в глазах москвичей и приближенных к трону людей. Как не пыталась она заявить, мне все равно на их мнение, на их взгляды. Все же для безопасности ее и ее будущего, было важно заручиться хоть и не дружескими, но взаимовыгодными партнерскими отношениями с важными в Москве людьми.

* * *

Я ждал две делегации.

Мне надо провести трехсторонние переговоры так, чтобы выиграть из всех них больше остальных, замирить два крупных города и понять, что тут происходило окончательно и бесповоротно. А так же поставить точку во всем конфликте нашем внутреннем на севере и вывернуть его вне.

Вне? Так, чтобы Шведы и Ходкевич в Ливонии, да и вообще иноземцы, кровью умылись и поняли, к нам ходить не надо. Так это сделать, чтобы помочь Сапеге в его борьбе, но не слишком сильно. Не сделать из воюющего в Ливонии военачальника Речи Посполитой жертву и мученика. Героя, который хоть и погибнет, но поднимет на войну тысячи других.

Нет, такой исход мне не нужен.

А время есть. Да, уже скоро сентябрь и одиннадцатый год семнадцатого века. По моему летоисчислению, конечно, а не по местному. Но до холодов еще есть месяц, может дней сорок. До покрова, что в октябре. И за это время нужно решить одну хитрую задачу руками и под знаменами Рес-публиции. После чего Рес-публиция сделает свое дело и Рес-публиция сможет уйти в глубину веков и полное забытье.

Пара минут, и передо мной на все той же поляне появилось две группы людей. Псковичи и новгородцы. По четверо. И те и другие буравили взглядами друг друга с явной неприязнью.

Поговорим.

Москва. Кремль. Государевы палаты.

Франсуа с самого утра был занят на плацу. А после обеда у него были назначены встречи. Он каждый день все ближе подбирался к своей заветной цели. Сватовство к той очаровательной, единственной и неповторимой. Как оказалось бывшей царице.

Дьявол! Как высоко он замахнулся. Но с иной стороны Игорь дал свое благословение. Ей нужна крепкая рука, а ему укорениться здесь и осесть. На удивление за это лето он полюбил эту далекую страну и начал гораздо лучше понимать этих людей. Да, они были своеобразны. Порой неотесаны, не знали тех манер и законов чести, присущих истинным рыцарям Европы. Но они были честны и без этих законов. Гораздо более богобоязненны и уперты в своих убеждениях, что делало им честь.

Православие.

Он говорил с Филаретом. Пока еще откладывал разговор с Гермогеном. Надо было бы проникнуться местной верой. Но как оказалось не все так просто. Дело в том, что латинянин из него был никудышный. В какой-то момент своей жизни он даже считал себя отрекшимся от веры, предавшим ее и проклятым. О, были тяжелые времена. Как раз из-за происходящего с ним тогда он и оказался на Руси. А дальше, дальше обет не делать ничего бесплатно.

Обет, который он нарушил.

Улыбка расплылась по его лицу. А следом последовал тяжелый вздох.

Игорь Васильевич поручил ему создать заведение для обучения русских воинскому искусству. Конкретно как это сделать сказано не было, и Франсуа всю дорогу до Москвы обдумывал, а что он может. Работая в тандеме с Григорием, по идее, можно было бы добыть денег. Но! И тандема не вышло и денег не нашлось. Бывший подьячий был завален работой. Они встретились ровно один раз, обсудили, тот кивнул, сказал что как только, так сразу, но чтобы не ждал быстрого результата. А про финансирование. Ответом было, что казна идет на войско. Если тратить ее на организацию чего-то, то на войско может не хватить, и тогда смысла в организации как бы нет.

В целом логично

Француз пытался навести контакты, говорил с разными важными людьми. И кое-какие результаты имелись. Договоренности, приглашения. Даже вроде бы место в кремле удалось найти. Но пока что все это походило не на обучение будущих полковников премудрости тактики и ратному делу, а на продолжение работы, которую он вел все лето. Самая база, азы, теория и муштра. Часть московского гарнизона, часть совсем юных боярских и дворянских детей.

Ну а в свободное время он писал трактат. Решился и формировал свои знания. В помощь ему был выдан писарь, знающий кое-как французскую речь. И они вдвоем днем, в самую жару до и после полудня, пытались найти общий язык, учить друг друга языкам и работать.

Выходило неплохо, но медленно.

А сегодня у Франсуа был важный день. Важный потому что к обеду к нему напросился человек важный и в Москве известный, Шереметев. Федор Иванович, тот что встречал Игоря в Москве, противостоял в какой-то мере ему, но на бранном поле доказал верность и кровь пролил за своего будущего царя.

Наконец-то боярин явился. Рука его все еще покоилась на подвесе, прибыл он в карете, именуемой здесь колымагой, в сопровождении нескольких человек. Добрался по уже известным коридорам и переходам.

– Здравствуй Франсуа, рад видеть. – Проговорил он с улыбкой.

Но француз сразу отметил, что-то тревожило этого человека. И прибыл он не потому, или не только потому, что Франсуа давно искал с ним встречи Крылось здесь что-то еще более личное, неприятное.

– Здравствуй, боярин. – Француз уже почти что освоил язык и говорил хоть и с ощутимым гнусавым акцентом, но почти без запинаний и воспоминания тех или иных слов. – Как твое здоровье?

– С божией помощью. Только с ней, молитвами и трудами лекаря Войского, иду на поправку.

– Садись. О делах говорить будем.

Слуги начали накрывать на стол. Скромно, но как здесь принято говорить, чем богаты.

– Сложилось все и наконец-то поговорить мы можем. – Выдал Франсуа. – Я твоего внимания давно ищу. По двум делам.

– Ох, Франсуа, время – то до дел недоброе нашлось. – Проговорил, косясь на слуг, пришедший. – Тоже говорить с тобой хочу. Вот и припомнил, что звал. А сам я. Знаешь, устал уже лежать. Да ходить медленно. Просит рука саблю. – Улыбка расплылась на его лице. – Саблю и на коня, и бить врага.

Что-то в этих словах было не то. Какой-то недобрый подтекст накладывался боярином.

– Ты мой гость. – Выдал француз. – Давай тогда вначале о твоей заботе.

– Нет уж. – Слишком быстро как-то ответил боярин. Он явно нервничал. – Давай ты мне о своих делах расскажешь, а я уж потом. Потом свои мысли изложу.

Дальше они предались кушаньям, принесенным слугами. Тех никого в покое не было. Франсуа заговорил спокойно о делах своих.

– Федор Иванович. Ты человек в Москве известный. Пожалуй один из десятка самых близких к трону бояр. – Глаза француза подмечали, что как только о троне и месте речь зашла, сразу напрягся еще сильнее собеседник его знатный. – Так вот. Дел у меня к тебе как и говорил, да. И признаюсь, вряд ли кто еще мне с ними поможет.

– А что Григорий? – Слишком как-то быстро задал вопрос боярин.

– Да что? Весь в работе, в делах. – Пожал плечами француз, отрезая кусок от исходящей жаром дичи. – А мне Игорь Васильевич, государь наш, поручил что-то с обучением решать. Как-то организовать школу, заведение где науке военной буду я, а потом и другие, обучать будущих полковников, сотников и прочий воинский люд, коли надо.

– Дело доброе. – Ответил быстро Шереметев. – Только это же деньги. А война. Война она, брат француз, их жрет как огонь сухие поленья.

– Это да. Но что же делать мне?

– А что? Делай что можешь. Слушал, ты уже кое-что организовал. С гарнизоном кремля работаешь.

– Да мало. Мало. Игорь – то большего ждал.

Повисла тишина. Боярин отправил несколько кусков птицы в рот, прожевал. Затем перешел к соленьям. Но после выдал:

– Франсуа. Игорь человек мудрый. Я понимаю, что он хочет. Но он поймет. Такое дело не сразу делается. Я с Войским говорю. Заходит он ко мне. И тоже ворчит. Тоже денег нет, помещения нет. Людей нет и… Люди к этой науке недобро относятся. Все эти изменения. – Мотнул головой боярин. – На поле боя – то врага бить, это одно, а традиции наши нарушать, иное. Не доброе это дело. – Он осекся и быстро поправился. – Говорят так, некоторые, Франсуа. Говорят и… Опасения растут. Ведь Игоря – то нет, а мы есть.

Француз глянул в глаза боярину и понял, вот в чем кроется подвох и корень опасений того. Перемены. В бою этот человек был яростен и зол. Сражался отважно. Но как дело дошло до понимания изменений в стране, стал опасаться за свое место. Франсуа не знал и не думал о таких вещах. Ему была поставлена задача он и хотел ее решить. Но, перемены скорее всего, многими будут восприняты плохо. И этот боярин за них или против них?

Друг ты или враг? – Франсуа де Рекмонт пока не нашел ответа на этот вопрос, но некую пометку у себя в голове оставил.

– Все понимаю. Вот и Григорий, Григорий пока помочь не может.

Вновь повисла тишина и французу она совершенно не понравилась.

– Григорий. – После долгой паузы, вздохнув совершенно раздраженно проговорил боярин. – Григорий человек Игоря, тут спору нет. Но…– Он пожевал губами, и это было не похоже на того, кто вел московские сотни в бой на том холме. – Но, кто он? Это не я спрашиваю. Для меня слово Игоря, как и для тебя. Но люди. Люди на торге, волнуются, Франсуа.