Текст книги "Патриот. Смута. Том 19 (СИ)"

Автор книги: Евгений Колдаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Патриот. Смута. Том 19

Глава 1

– Шведы? У Пскова? – Уставился я на гонца. – Ты что такое говоришь, откуда?

– Государь! Велено передать. И в Новгород нестись. По городам и весям разнести слова! Шведские гости, люди ими нанятые, тати, лиходеи, душегубы, бродяги, запалили ночью Псков. Как только полыхнуло, как в набат ударили, меня и отправили.

Я уставился на парня с удивлением. Казалось бы, самое время гнать гонцов. Пожар нужно тушить, а не сообщать о нем. Это что-то из разряда очередных политических махинаций.

– Ты сам пожар видел?

– Да! Да, государь, видел. В трех… Четырех даже местах вроде горело. И людей на улицах много, и колокола. Вчера, так весь день же колокола, и утром, и в полдень, и к вечеру ближе.

– Чего у вас там творится?

Гонец вздохнул, перекрестился.

– Господарь, мне к Порхову надо. Отпустите меня, люди добрые, Христом Богом прошу. Весть передать о злодеяниях шведских.

– Отпустим. Зла не причиним. Но ты скажи. Свадьба прошла? Колокола – то в честь нее били? И как, невесту, жениха, видел? Сам. Весь Псков небось на той свадьбе гулял. И может с гулянья – то и запалили, а?

– Нет. – Он мотнул головой. – Нет, государь. Там такое.

– Ну так рассказывай! – Надавил я на него.

– Поутру ударили колокола. Ворота в кремль открыты были. Поезд невесты, поезд жениха, все как положено же. Ну и там, совет да любовь под присмотром святой Троицы. В Троицкий собор собраться всеми. Но тут казаки Просовецкого…

– Казаки? – Удивился я.

– Они самые. Пришли и заговор шведский раскрыли, раскусили.

Стало понятно почему Просовецкий так быстро ушел из под Порхова. Он торопился не на свадьбу, а на какое-то дело. Вряд ли сам решил, скорее всего заговор, а его как военную силу использовали. Все интереснее и интереснее.

– И что за заговор?

– Так, вся наша Рес-публиция. – Гонец вновь перекрестился. – Все, что нам рассказывали о ней, создана на деньги шведов проклятых. Деметриус ими найден и нам предъявлен, и никакой он вовсе не Деметриус а Сидорка. Сидорка, вор, гуляка, скоморох, и только похож лицом немного. Как говорил видевший и его и Деметриуса в Тушино, человек. Дьяк наш, в допросной избе и в сена… В вече служивший. Единственный честный из всех этих высоких чинов.

– Это кто же такой? – Я уже рассмеялся. – Честный человек?

– Иван Леонтьевич Луговской. Мучался он, понимая, что ложь великая собирается и творится. Мучался и не мог поначалу ничего сделать. Ведь бояре против него были. Сговорились гады. – Гонец говорил зло, даже яриться начал. – Они деньги у шведов приняли, Лисовского наняли, думали что по весне на Москву пойдем, вместе с этим воровским цариком и жинкой его.

– А что за жена?

– Ох, государь. – Он вновь перекрестился. – Годунова, говорят. Ксения. Несчастная девка. Из самой Москвы ее притащили, хотели выдать за этого вора. Ох и нагрешил ее отец, Бориска. Ох и натворил такого, что она за него уже и в монастырь уходила, а все равно возвращает ее господь, за грехи предка, прародителя, к ответу. Но люд псковский христолюбив. Жалко нам ее всем стало. А этих упырей, лжецов, что шведам нас продать хотели…

– И что, прямо на свадьбе все это началось? Кровь пролилась?

– Нет, государь. Все тихо получилось. Просовецкого и Хованского, людей богобоязненных и Пскову, как оказалось, более верных, чем бояре и часть купцов, пригласил Луговской. Они – то и порядок быстро навели. Схватили заговорщиков и лжецов. Воров этих…

– Кого?

– Плещеева Федора Михайловича, что у нас главным над Псковом последние месяцы стоял. Власть всю держал. Только на чем держалась она, на лжи выходит. Князя Александра Жирово-Засекина, воеводу…

Дальше он перечислил еще десяток фамилий каких-то местных известных людей.

– Так, а Куракина случаем там не было? – Спросил я.

– Как нет? Был! Истинно был! – Выкрикнул вестовой. – Он же Годунову – то через всю Русь вез. Измучал девку. Она чуть ума не лишилась. Говорят, государь, пред собором так взбесилась девка, что платья подвенечные с себя скидывать начала и кричать, чтобы убили ее лучше, чем замуж выдавать. Монахиня она, послушница, обет давала и не должно ей. Убить просила.

Ого. Осмелилась все же противиться ситуации.

– Хорошо. – Кивнул я. Расспросил вестового еще немного и с миром отпустил.

Выходило, что во Пскове произошел переворот. С одной стороны, это было отлично. Шведов они обвиняли не просто так. Уверенность в моем сердце росла, что навет это все. Точнее, хорошо поставленный спектакль, обличающий определенных, нежелательных людей во Пскове.

Спустя короткий промежуток времени я повел свою малую рать ко Пскову. Нужно было провести переговоры. Влетать в город, который имел больше тысячи готовых биться, сплоченных людей, идея мне не нравилась. Просовецкий привел туда свою тысячу, а Хованский сколько – то людей с севера.

Но это даже хорошо. Да, на переговоры уйдет некоторое время, но вокруг Пскова много сил, и для решения следующей задачи они мне очень пригодились бы. Но для подтягивания сил от Великих Лук уйдет неделя, а на носу уже осень.

Медленно, слишком медленно все происходит.

Вечер того же дня. Псков

Иван Леонтьевич Луговской утомленно опустился на лавку после тяжелого дня. Такого тяжелого, что чего-то схожего с ним не припоминалось никак. Рядом сидели Просовецкий и Хованский. Теперь втроем им предстояло решать судьбу города Пскова и всех окрестных земель, объединенных в Рес-публицию.

– Ну что, дьяк? Доволен ты? – Хмыкнул казак.

– Ночь переживем, тогда доволен буду. – Ответил тот опасливо. – Ночь, дело темных дел. Мы за день многое успели. Столько всего. – Рука сама положила крест на грудь. – Видит бог, светлых дел.

– Да уж, светлых. – Усмехнулся Просовецкий, глядя на дьяка.

– Мы от лжи великой спасли город. Не заворовали, не поддержали все это непотребство…

– Да! – Выпалил Хованский. – Свадьба вора и монахини. Господь милостивый, это же надо было о таком сговориться.

– Да. Я копал, смотрел, в храм ходил, свечи ставил. И… Ладно, не о том сейчас. Еще же и от кровопролития страшного… – Луговской замялся, добавил. – Очень надеюсь, спасли.

– Чего боишься? – Насторожился воевода Ивангорода.

– Опасаюсь, Иван Фёдорович. Опасаюсь, что есть люди, замешанные во всем этом и желающие нам отомстить. Если шведы столько денег в Рес-публицию вложили. В Плещеева. То и людей у них своих много. А мы про них и не знаем ничего.

– Какой дурак будет оружие поднимать, когда в городе порядок казаки навели. – Усмехнулся Просовецкий. – Мы же их посечем. Да и купцы на нашей стороне. Им порядок нужен. И люди Хованского. – Склонил голову воеводе Ивангорода. – Да и прочие дворяне. Порядок всем нужен. Может только какому лиходею, чтобы пограбить, да уйти в ночи.

– Ты верно говоришь. Но оружие поднимать не надо. – Кивнул ему дьяк. – Факелы. Пожар страшнее всего. У нас же город торговый. Если погорит все, то силы не будет. А в пожаре вынести добычу, спастись, неразберихой прикрыться. Доносов – то вон сколько. – Он махнул головой на несколько стопок бумаг. – Несли бы еще, если бы не разогнал всех до утра. И утром еще принесут. Столько же, если не больше. Все на всех. А тут запалил, прикрылся и убег. А городу – то беда большая.

Повисла тишина. Идея пожара страшила всех. Огонь, уничтожающий город, товары, нажитое, дома, людей. Страшное дело.

– Так… А кому такое выгодно-то? – Нахмурился воевода. – Сам говоришь казаки, дворяне, купцы, поместный люд, считай все за нас. Я бы мог понять, если бы Просовецкого перекупили. – Глаза их встретились и как-то недобро уперлись друг в друга. – Нет, ты не думай. Я твоим людям верю. Но вас же наняли. И тебя и Лисовского. Поэтому такое можно было бы понять. Но ты с нами. Ты сам Плещеева хватал, не я. – Поднял руку в знак примирения Хованский. – Не пойму, кто может против нас встать. На торговой площади – то, на лобном месте как все орали. Плещеева требовали на кол сажать.

– Я бы посадил! – Рассмеялся казак, вроде бы успокоившись после неприятного укола в его адрес. – Глянул бы как он орет! Как корчится! На дыбе он знатно потел.

– Нахватался ты от Лисовского… – Зло процедил Хованский, зыркнул на атамана. Между ними явно все отчетливее росла пропасть непонимания и неуважения. И это Луговского пугало. Еще суток не прошло, а они уже подкалывают друг друга. День-два, собачиться начнут, а потом глядишь и резать. Не приведи господь.

– Да не. Причем тут этот упырь польский. Падаль. Сдох и славно. – С отвращением скривил лицо Просовецкий. Продолжил после паузы. – Но, никогда мне этот Плещеев не нравился. – Повел плечами пренебрежительно. – Хитрый больно, властолюбивый. Думает самый умный. С одними сговаривается против других, потом лжет третьим. Как уж вьется вечно. И чем выше залезает, тем гаже. Всех под собой топчет. Везде выгоду ищет. Еще в Тушино я ему рога пообломать хотел. Но тогда я еще мал был. Да не так удал! – Вновь рассмеялся. – Не так удал, как сейчас.

– Тушино ваше. – Хмыкнул Хованский.

Ему явно не нравился казак, его нравы, его слова и то, что у него самого человек примерно втрое меньше, чем у Просовецкого. Но тот видимо понимая разногласия, так же осознавал. Сейчас он получит с братами положенное и уйдет. А тут, пускай сами разбираются.

– Шведам нас запутать, а потом извести, вот мысль. Эта мысль основная. – Перевел их взаимные уколы в русло псковской политики Иван Леонтьевич. – Чтобы мы грызлись с Новгородом, друг с другом, силы тратили. А как совсем ослабнем, так по весне они придут на все готовое. Уплатят Лисовскому, чтобы он ушел и тебе, Андрей Захарович, уплатили бы. – Он сделала многозначительную паузу. – А теперь. Теперь -то не ослабнем. Вот и думаю. – Дьяк знал о чем говорит, нервничал, потел. – Поджечь могут.

– Шведы?

– Ну не сами, конечно. Мы же всех гостей похватали уже. Вроде всех. А тати ими купленные, как понять, кому проплатили, кого наняли? Это пытать, расспрашивать надо всех жильцов гостевого двора. Это времени сколько. А у нас уже ночь. Солнце зашло, считай.

– А пускай. – Нахмурился Хованский. – Пускай подожгут, а мы их тогда и порежем всех. Схватим и порежем. У нас силы много. Казаков целая тысяча, мои люди, дворяне собранные, купцы тоже встанут. Да все. Весь город поднимется от такого злодеяния отстоять дома и имущество.

– Толково. – Хмыкнул казак. – Подождем, как запалят и ударим туда всей силой. Жечь – то будут не весь город. А два-три очага. Верно?

Хованский не хотел соглашаться с Просовецким, но тут уж не поспоришь, кивнул.

Повисла тишина, и только дьяк где-то глубоко в душе радовался этой сказанной фразе.

Пару недель назад, затевая весь этот переворот, он пришел к очень опасной, но действенной идее. Люди могли забыть, не поверить, не понять. Кто за всем этим стоит? Ну была попытка женить вора на монахине. Смех, да и только. Ну схватили несколько человек, ну дурили с этим сенатом, играли, словно одурманенные какие-то. Римскими названиями величали друг друга. Так – то колдун проклятый все подстроил.

Какой?

Лисовский? Деметриус? Егорка из глубокого болота или какой-то там змий колдовской, полоз? В которого вся окрестность Новгорода верит. Любая зараза, на нее – то свалить проще пареной репы любую беду. Особенно! Если беда стороной обошла.

Осмыслить, что верхушка Пскова взяла денег у шведов, у их торговцев и аристократов, продала весь город с потрохами, сложно. Сегодня на лобном месте сказали, через неделю забыли. А как же сделать, чтобы на годы запомнили. И все это не повторилось. И чтобы тех, кто вытащил город из этого гиблого дела, от предательства уберег, запомнили?

Вопрос сложный!

Он один, Иван Леонтьевич Луговской, догадался. Да, по злобе своей копать начал, из корысти и мести. Но, к чему пришел? Он не имел доказательств. А сегодня уже получил признание. Узнал кто за всем стоит. И не жалел, что затеял все это. Отомстить хотел за обиду. А потом, чем больше копал и дивился, проснулось в нем что-то. Осознание, что здесь он своим стать может, а люди, что над ним стоят, сгинуть. Этот Плещеев и князь, тварь, дочку свою выше его сына поставивший, они шведам продадут город, и тогда ему вообще ничего не останется. Им, дуракам, может по клочку земли иноземец даст за службу, а ему что? Хрен в книге учета и место на погосте.

Его семья и так нигде ничего не имела и иметь не будет. Не за этим он в Тушино шел и рисковал ими.

Он защищал город не для себя, а для них, своих. Сын, старуха жена, а еще для двух младших дочек, которым еще до выданья было год или два каждой. Поначалу ярился на обман, на участь свою, на неуважение, а потом как-то все воедино сложилось и понял, что если отстоять сможет Псков и внушить всем, кто настоящий враг, то и жизнь наладится.

Молчание затянулось.

– Ты что такое говоришь, воевода? – Не понял его Просовецкий. Он был простой казак и в политике не очень-то глубоко смыслил. – Огонь, дело страшное. Это не бирюльки.

– Пускай попробуют поджечь, Андрей Захарович. – Проговорил, пытаясь унять свое возбуждение, Луговской. – Ты пойми. Суд забудется через месяц, а то и раньше. Бояре не поделили, Смута, кто-то кого-то спихнул. Шведы, а причем они тут. Это все наветы.

– Так правда же! – Выпалил атаман. – Признал он.

– Сегодня правда, завтра пересуды. – Луговской видел в глазах Хованского понимание. Тот все же был более опытным игроком, чем атаман. – А пожар! Поджог наймитами шведскими, это лет десять еще помнить будут.

Просовецкий уставился на него, поправил усы.

– Верно ли я начинаю тебя понимать, дьяк? – Голос его звучал словно сталь. Идея играть с огнем ему явно не нравилась. Перевел взгляд на воеводу. – И ты поддерживаешь?

– Подожгут в двух, трех местах. А мы потушим быстро. – Кивнул Хованский. – Готовы будем.

– Догадываюсь я, кто шведам друг. – Процедил Луговской. – И кто с ними, помимо Плещеева, договоры говорил. Думаю, они подожгут и удирать станут. Тут их всех и поймать надо. И потушить.

– Так людей послать надо. – Зло процедил Просовецкий.

– Пошлем. И на улицы пошлем. Для порядка. – Кивнул Хованский. – Как только полыхнет.

Повисла тишина. На том и порешили.

– Дальше как жить будем? Лисовский мертв, шведы весной придут с вас долг просить. – Хмыкнул Просовецкий.

– Точно мертв?

– Тем кто сказал, я верю. – Гримаса на лице атамана была злая и опасная. – Даже не им, а их испугу, ужасу, страху и панике. Либо издох, либо у Игоря в плену.

– Игорь этот. – Мотнул головой Хованский. Вздохнул. – С ним говорить, что ли?

– Варианты?

Опять повисла тишина. Идей было мало. Силы, что могла защитить Псков от угроз, окрест не находилось. Шведы и ляхи,иноземцы, они придут со своей верой, со своими мыслями, приведут своих людей, и устроят тут такое, что прошлый год и работа с Лисовским, покажутся песней и сказкой. Новгород. Ему самому до себя. Сам Псков, конечно, какое-то время мог бы устоять, но если подступит к нему враг, не выйдет у одинокого города, хоть и сильного, торгового, окруженного иными городками, держаться долго. Хованский и Луговской понимали это и видели на примере Ганзейского союза, с которым торговал Псков. Даже союз городов проигрывал Швеции, давили их, вытесняли.

– Деметриус не вариант, ляхи и шведы… – Последнее Хованский прошипел аж. – Нет. Если правда, что этот Игорь и ляхов разбил и татар, то отчего не пойти под него.

– А можно хитро пойти. – Улыбнулся Луговской. – Можно показать, что мы сильны и торговаться.

– Торговаться? – Вскинул бровь воевода.

– Да. Мы же торговый город. Привилегии, особые условия.

– Как бы этот торг нам боком не встал. – Идея Хованскому не нравилась. – А ты чего молчишь?

– А я чего? Мне плачено за войну с Новгородом. А тут мир назревает. Плачено стоять до весны. Но Луговской. – Глаза атамана уставились на дьяка. – Луговской предложил отпустить нас. Вам лишние рты не нужны, если Игорь этот вас под крыло возьмет. А нам до зимы на Дон вернуться. Но, можем и у вас встать, коли о плате сговоримся.

– Так тебе же плачено? – Нахмурился Хованский.

– Плачено шведскими деньгами от имени Псковской Рес-публиции и Плещеева. – Расплылся в улыбке казак. – Плещеева Псков признал врагом, деньги оказались иноземные, а ваша эта Рес-публиция то ли есть, то ли нет. Пока что мы по доброте душевной и за некую сделку тут стоим.

– Что за сделка? – Воевода все отчетливее ярился.

– Казакам доля нужна. Откуп. – Пожал плечами Луговской. – Он собран. – Вскинул руку, предвидя недовольство воеводы. – Лучше так, чем они с Лисовским и шведами нас по весне воевали или бросили и ушли. Лучше так.

– Не оскудеет Псков. Нас – то тут не как лисовчиков. Да мы и свои, как никак, хоть и дальние, родственнички. – Просовецкий самодовольно показал зубы. – Мы же со всем уважением. Ни пожаров, ни грабежа. Обещано, ждем оплаты.

– Ты же от Плещеева деньги уже получил. – Вновь процедил Хованский.

– Да, и Плещеев ваш мной схвачен, как враг Пскова, и вам сдан, потому что дьяк Луговской предложил больше. – Атаман вскинул руку, понимая, что конфликт может ожесточиться. – Не только деньгами, но и иными возможностями.

– Возможностями? – Хмуро проговорил воевода. Ему все меньше и меньше нравился этот казак.

Но спорить с тем, кто руководил тысячей хорошо снаряженных людей, готовых в любой момент к бою, было опасно. Хованскому нужно было несколько дней, чтобы перетянуть на свою сторону и настроить против казаков местных дворян и купцов. Этим он и собирался заняться. А Луговской, пускай обещает этому атаману все что угодно. Казаки зимой воевать не любят. Пусть остается. А как морозы стукнут, их тут всех и передавят.

Дальше они обсудили еще несколько насущных вопросов. Город накрыла ночь. Вестовые с предупреждением о готовности были разосланы.

Ближе к полуночи, когда их малый совет уже совсем утомился и хотел расходиться, ударил набат. Пожар. Псков полыхнул.

– Пора. – Спокойно проговорил Хованский, поднялся.

Оставшиеся двое последовали его примеру.

* * *

Уважаемые читатели, спасибо за то, что погрузились в мой цикл!

Пожалуйста не забывайте ставить лайк, ведь это очень важно для меня! И сильно мотивирует!

Конечно – добавляйте новую книгу в библиотеку.

Так же буду благодарен если оставите комментарий под этим или первым томом серии – /work/464355

Приятного чтения!

Глава 2

Ночь выдалась прохладной.

К утру изо рта шел пар. До снега и заморозков конечно было еще далеко, может пара недель или даже месяц, как повезет. Но от сырой земли, от деревьев вокруг, от ручьев и болотин, тянуло холодом. Природа недвусмысленно намекала, что скоро, уже скоро осень. А осень, первое сентября, в это время начало нового года. Это только при Петре, до которого еще век, произвели реформу. Да и будет ли он, Петр?

Эта мысль заставила меня остановиться на ней.

Пока поднимался, умывался, облачался с помощью сопящего и трясущегося от того, что замерз под утро, Ваньки, думал. Мне удалось очень и очень многое. Если так задуматься, то с высокой долей вероятности Смуту мне удалось преломить. Возможно какие-то волнения еще будут. Вероятно Казань, Астрахань или какие-то удаленные регионы типа Перми или Сибири, будут создавать проблемы. Но по факту мне удалось многое. Да, сыграл фактор того, что вся Русь устала от Смуты. Будь сейчас на моем месте Деметриус, тот который первый, может быть и не скинул бы его Шуйский. Почему? Тогда жажда власти и ощущение силы было больше. А когда все сыплется из рук, сыплется управление, доходы, да еще везде враги, это убивает. Приходит ощущение того, что ты ничем не управляешь.

Что же еще?

Из Смуты Россия выходила очень и очень тяжело. Огромные потери. При Годунове от голода. При Лжедмитрии первом, казалось бы все успокоилось, но с появлением Шуйского началась настоящая гражданская война. Два лагеря – Тушино и Кремль. И когда вроде бы все говорило о том, что вот-вот удастся побороть Смуту, произошло Клушино. Да, сейчас я понимал, что не в Клушино было дело, а именно в Шуйском и его авторитете, точнее отсутствии оного. А после Клушино и свержения, полнейший хаос. Сдача полякам трона! Господь, что же испытала наша страна. Сейчас, наблюдая за всем этим изнутри, и понимая против чего я боролся, по спине пробежал неприятный холодок.

Только вот не все так радужно. И не со всем я справился.

В известной мне истории Россия выходила из Смуты через войны и территориальные потери. Она ослабела. Но тут палка о двух концах, как известно. Слабое государство с одной стороны могут разорвать соседи, как это произошло в моей истории с Речью Посполитой в восемнадцатом веке. Но, с другой стороны, слабое государство в обиду не дают. Почему? Если его пожрет кто-то один, он неимоверно усилится и станет давить на других. Все хотят безопасности и не желают усиления иных «партнеров». Поэтому и получается некий паритет. Как только одна держава поднимает голову, то соседи сплачиваются против нее. Это работает не всегда, но зачастую происходит именно так. И мои действия по преодолению Смуты все отчетливее вели Россию к новым, неведомым ей в известной мне истории войнам.

С одной стороны какие-то из них мы и так испытали на себе. Те же татары ходили на Русь и грабили ее еще долго, очень долго, в большей или меньшей степени. Опасность турецкого вмешательства, наступления через Поле, так же была. Даже Петр которого я вспомнил при пробуждении, не смог ее решить. Постепенно, понемногу только удалось оттеснить Осман.

А что сейчас?

Сейчас на севере я получал мощную политическую интригу. Да, был шанс ее решить быстро. Но если нет, то к следующей весне Россия рисковала увидеть шведские полки под Ивангородом, Псковом и Новгородом.

Речь Посполитая. Да, тут ситуация складывалась вроде бы хорошо. Король похищен и сидит в Москве. Но! Беда в том, что я не контролировал ситуацию, происходящую на территории западного соседа. Сапега, мой гость, кое-как обеспечивал лояльность и какой-то обмен информацией с этой стороной. Однако письма шли очень долго. И опять же все события там начнут происходить весной. Сможет ли Лев Иванович втянуть свою страну в долгое противостояние, так нужное мне? Если победит быстро, то вряд ли у меня будет десять лет, так нужных для решения всех накопившихся проблем. Если его одолеют за один год, это тоже меня не устраивало. Даже больше чем первый вариант. И как влиять на эту ситуацию, пока я сижу здесь и имею очень медленную связь и с Сапегой, и с Москвой, и с иными регионами, вообще не ясно.

А дальше, опасный старый враг, татары. За их спинами стоят турки. И я уверен, что по весне они – то как раз и придут за данью.

Пока поглощал кашу, запаренную Ванькой еще с вечера, в очередной раз обдумывал ход событий. Времени мало. Время играет сейчас против меня. Со Псковом все решать нужно быстро, и идея как, у меня есть. Это раз. Дальше шведы. Но они вообще оказались темной лошадкой. Как можно решить что-то с теми, кого нет? Невозможно украсть короля, уничтожить армию, нанести удар в самое сердце, у меня банально нет флота. Но мысли что делать, имеются, план зрел и его я намерен реализовать.

Успеть бы только. Успеть!

Ну а потом Москва, Земский Собор и путь на юг. Туда, откуда я начинал. На Воронеж и Дон, где нужно встречать татарскую орду. Встречать так, чтобы после этого они лет на десять забыли о том, что можно даже подумать о движении через Поле на Русские земли.

Доев, прикинул еще и то, что весь этот северный поход изрядно оторвал меня от Москвы. Что там? Как справляется Григорий? Не чудят ли за его спиной бояре? Была надежда, что Романов и Гермоген сдержат их. Вроде бы их устраивала идея моего воцарения. Плюс московский люд, спасенный от пожара какое-то время будет помнить добро. Долго ли можно будет пользоваться таким доверием? Вопрос сложный. Мне бы до холодов все успеть, а потом уже Собор. А то, как говорится – кот из дома, мыши в пляс.

Лагерь готовился, собирался. Мы воевали без обоза, налегке. Плюс был в том, что приготовления и сборы занимали мало времени.

– Идем на Псков, собратья. – Проговорил я, взбираясь в седло. – Идем ко Пскову.

Здание приказов. Москва. Кремль.

Григорий в своей утомленной манере просматривал бумаги. Казалось бы когда-то же их поток должен уменьшиться, ведь он разбирал их огромными стопками, разгружал, переваривал, обрабатывал, принимал решения по многим. Лишь по малому числу откладывал. Не так много всего могло ждать, не укладывалось в установки, выданные государем Игорем Васильевичем и отправлялось в долгий ящик.

Царь, государь вернется, разберется.

В том, что Игорь Васильевич, тот парень, которого они с Яковом и прочими жителями Чертовицкого стана встретили весной, станет царем, Григорий не сомневался. Это казалось ему немыслимым, удивляло, поражало. Но чем дальше, тем все меньше он старался об этом думать. Времени не было. И так он работал с рассвета до заката и даже несколько позднее. Откуда силы брались?

Григорий выработал четкую структуру, систему по которой принимал решения. Сам удивлялся тому, как оно все получалось. Но, сейчас не о том.

Он разобрал часть рутинных бумаг о земле. Какие-то сверялись, уточнялись вестовыми, отправляемыми по городам и весям. Нужно же было понять, а жив вообще хоть кто-то из владельцев. На чьей стороне сражается. С теми людьми, которые ушли с государем на Смоленск, все было более менее понятно. Их имения были подтверждены, вопросы там были, конечно. Кому побольше выдать за деяния ратные, кому за смерть доблестную, родичам передать в пользование, если есть такие родичи. А кто пал и у кого не осталось никого, то что-то с этим делать. Но это все решалось, а вот с неведомыми людьми, черте чем занимающимися во время Смуты, и сидящими отрядами по малым городкам необъятного нашего отечества, разбираться еще и разбираться.

Сказать что Григория тяготила эта работа было нельзя. Он вжился в нее, сросся с ней. Когда к нему приходили и предлагали денег за решение каких-то вопросов в их пользу, он смотрел на них с удивлением.

– Я государев человек и его именем дела решаю. Есть деньги свободные, плати в казну и будет тебе земля. – Говорил он в таком случае. – Земли на юге много.

С ним осторожно спорили, выспрашивали что да где, можно ли надеяться, чтоб сдвинуть межу в какую-то сторону, прижить сад, родник, погост, деревеньку, поле. Да все что угодно. Григорий смотрел в бумаги. Если это не противоречило логике, то оформлял бумагу о приеме денег на пожертвование, в казну. Выдавал бумагу. Если никак невозможно и не решалось, потому что соседом оказывался человек отважно сражавшийся в рядах войска, то проситель уходил с предложением обдумать получение земли за Окой, на юге.

Себе Григорий из этих денег взял ровно столько, сколько они обсудили с государем его жалование. Ни копейки больше. А вот казна таким делом неплохо пополнялась, и Григорий был этим весьма доволен.

Он вздохнул, пододвинул к себе очередную бумагу. Нужно выделить немного времени насущным делам. Москва бурлила, жизнь в ней кипела, шел торг. Городки и деревеньки окрест постепенно оживали. Казалось Смуте пришел конец. Люди молились в храмах и почти везде, в каждой церквушке слышались слова, прославляющие заступника земли Русской, Игоря Васильевича. Сам Григорий, как и положено человеку богобоязненному, в храм ходил. Дела не позволяли делать это каждый день, но по возможности удавалось. Благо соборов в кремле было много. А с момента отъезда Игоря, он из кремля выезжал, дай бог, пару раз.

Следующая бумага была писана Воротынским и подкреплена именами сотников стрелецких о необходимости улучшения их снабжения. Что мол после похода поиздержались, порох потратили, аркебузы и мушкеты частью попортились, кони пооскудели, прикорм нужен, сапоги в дырках,кафтаны… В общем какое-то очень чудное письмо, с предложением выплатить избранной стрелецкой тысяче дополнительные средства на содержание.

Григорий пробежал глазами, задумался, вздохнул.

Военное снаряжение можно выдать тогда, когда оно понадобится в бою. Можно назначить смотр, проверить что и как, и по факту поддержать конкретных людей, в кредит. Это хитрое слово как-то сказал Игорь Васильевич и оно прицепилось. По факту большинство служилых людей, что были в войске, сейчас воевали в кредит. Оружие и снаряжение стоило огромных денег, а у людей их не было. Им была обещана земля, было выдано оружие, а взамен они воевали и обязались после войны сесть на землю и давать с нее продукт. Все просто.

А тут стрелецкие старшины, сотники, желали получить помощь не очень понятно на каком основании. Жалование им можно было выдать, но срок еще не подошел. А дополнительные средства по факту выступления из Москвы. Тут они им зачем?

Письмо Григорий отложил, взялся за следующее, скривился.

Этот пленный король опять что-то желал. Покои ему не те, палаты не эти, общество слишком скудное. Он король, а не бродяга какой-то.

– Ах ты черт иноземный. Был бы ты бродягой, я бы тебе плетей всыпал и выкинул за ворота. – Проворчал Григорий читая. – Пленник ты или кто, собака такая, неблагодарная.

Сигизмунда разместили в неиспользуемых покоях в царских хоромах. Не в самих, конечно, занимаемых царем Шуйским ранее, а в отдельных, но в любом случае с комфортом. Охрана есть, баня, да пожалуйста, кушанья, питие, все есть. Не в казематах, не в порубе сидит. И то недовольный.

Вон, рыцарь этот, иезуит. Привезли, так он словом не обмолвился, молился все и зыркал злобно. Посадили в клети в подвал. Он и рад. Сидит, к богу молитвы возносит, никого не беспокоит. Только охрана отчитывается о нем, что мол жив, здоров. Сидит.

А этот король… Уже второй раз пишет.

Григорий перечитал еще раз письмо. Все то же самое, что и первый раз. Тогда он поговорил с Сигизмундом со всем уважением. Пояснил, что ничем он, да и никто в Москве, ему помочь не может. Сказал, что это в первую очередь риск для его жизни. Мало ли что надумают приглашенные люди. Жигмонт этот требовал встреч с гостями, торговцами. Это было организовано, со скрипом и совершенно не нравилось Григорию и охране плененного короля. Но, при условии того, что кушаний не будет и только разговором они друг друга будут ублажать, было позволено. Но этого оказалось мало.

Король уже поговорил и с англичанами из Московской компании. Поговорил с персидским гостем, с голландскими торговцами. Иных пока в Москве не было. Но он все равно не был доволен и хотел что-то еще.

– Хрен. Тебя же отравят или убьют. А мне отвечать. – Григорий вновь дошел до конца и тут понял, к чему витиевато ведет Сигизмунд.

Скоро планировалась свадьба Заруцкого и Мнишек. Про это знали не так много людей, но до короля как-то слух дошел. И всем своим письмом он настаивал и подводил к тому, что должен, просто обязан там присутствовать.