Текст книги "Патриот. Смута. Том 19 (СИ)"

Автор книги: Евгений Колдаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 21

Москва. Белый город. Поместье, где встали касимовские татары

Мухаммед-Мурад, сын касимовского хана и теперь, судя по всему, человек ставший новым ханом, если на то будет воля неба, ревел как зверь. Всего несколько часов назад ему было до одури страшно. Он не был смельчаком и не был отважным воином. Ему осточертело ездить с отцом из одного стана в другой. Хотелось вернуться к себе в Касимов. Зажить мирной жизнью.

Там было то что он любил, женщины и кони. Ухватить одну с их двора, закинуть в седло и мчаться, лететь, гнать своего скакуна куда-то в степь и не думать ни о чем. Не рубиться саблей, не бить из лука. Не сидеть на скучных встречах, приемах, где каждый человек желает обмануть тебя.

Нет. Он не любил всего этого, и жаждал быть ханом только потому, что это обеспечило бы ему много коней и много женщин. Свободу. Так он мыслил.

А вся эта Смута. Из-за нее, скучая и говоря с русскими во время сидения в Тушино, он и пристрастился к питию. И пил крепко, ой как крепко. И моменты, когда заливал в себя много этого дурманящего зеленого вина, обжигающего горло, казалось ему что он вновь дома, вновь летит по полю на самом лучшем резвом коне, обнимает какую-то красивую дворовую девку.

Но потом приходила реальность с болью. И он снова погружался в пьянящие возлияния.

И только сейчас, одурев от выпитого, от пережитого ужаса, от того что увидел, он выл. Выл злобно и яростно. Выл, потому что не знал, как быть дальше и что делать.

– Мой хан. – В комнату вошел верный слуга.

– Уйди! Убирайся! – Взревел он и швырнул чем-то в пришедшего, но не попал. В глазах двоилось. Он попытался подняться с лавки, оттуда где сидел. Но не смог и взревел еще сильнее. – Уходи!

– Мой хан. Что-то нужно сделать с телом отца. Нужны твои слова, мой хан.

– Убирайся!

– Мухаммед-Мурад. – Голос пришедшего человека изменился. – Ты мне не просто как сын, ты мне и хан и сын, и все в этом мире. Моих сыновей забрала война. И я… – Казалось слуга, верный человек его отца и его самого, не знал что сказать. Тот, кто не раз пытался остановить новое пристрастие сына хана, замер. Но собрался и вновь попытался призвать к здравомыслию. – Мухаммед-Мурад, юный хан. Люди ждут твоего слова. Если… – Ему не хотелось этого говорить, но он знал, что не скажи, будет только хуже. – Если ты не скажешь его, не выйдешь. То… Они начнут шептаться. В тяжелое время всегда начинаются темные речи. Ты должен быть силен, мой хан. Ты должен стать ханом не только по крови, но и по духу.

На миг слуге показалось, что он словами своими проник в разум Мухаммеда-Мурада, но это быстро прошло. Слезы, сопли, вой, попытка схватиться за бутыль.

Слуга подскочил, вздохнул, и отвесил хану оплеуху. Столкнул его с лавки, которую тот занимал. Тот упал, покатился по полу.

– Мой хан! Приди в себя.

В руках его оказался кувшин с водой. Он вылил его на голову пытающегося встать. Тот заворчал, захрипел, зафыркал.

– Убирайся. – Проговорил молодой хан. – Пошел прочь. Я здесь хан, а ты. Ты! Слуга!

Пришедшему стоило больших внутренних сил продолжить то, что он делал. Но он знал, догадывался, что будет если Мухаммед-Мурад не одумается.

– Мой хан. Тебе надо выйти к своим. Надо сказать слова. – Если он не сделает это, то многие увидят в нем слабость. А с учетом того что творится в Москве, возможно этот юнец рисковал не дожить до рассвета. Мало ли кто придет из теней за ним. Слишком много злобы набралось в этом городе. Слишком за многое хотят люди спросить.

– Вставай! Мой хан.

– Убирайся!

И тут на лестнице, за спиной слуги, раздались шаги. Поднималось несколько человек, и от этого кровь застыла в жилах. Раз идут, им что-то нужно. Звякнула сталь и слуга метнулся к двери, попытался закрыть ее.

– Нет! Хан не готов. Он… Он.

Дверь толкнули, и в комнату вошло несколько человек. Ведущий их пристально смотрел на слугу, потом перевел взгляд на валяющегося, пытающегося встать Мухаммед-Мурада. В руках у вошедших были обнаженные сабли, и это означало самое плохое.

– Старик. Мне не нужна твоя смерть. – Процедил предводитель пришедших. – Ты же видишь, это не хан, это червь. Куда он поведет нас? К чему все это? Его отец. Аллах свидетель. Его отец был нашим ханом, но он… что скажете?

Пришедшие вместе с ним морщились, кто-то плюнул на пол.

– Гниль.

– Он сын хана, он сам… – Начал было слуга, перекрывая путь от двери к мальчишке.

– Да. Он сын хана, но разве он сам. Хан?

Мухаммед-Мурад постепенно приходил в себя. Слышал, видел, и ужас накатывал на него волнами. Все сильнее и сильнее. Организм с трудом выходил из дурного марева. Сердце колотилось как бешеное, руки тряслись, голова болела, но с каждым неровным вздохом он понимал, здесь стоит его смерть. И все отчетливее у него складывались воедино – смерть отца и пришедшие за ним люди. Может это они убили хана? Заговорщики!

Но, что он мог? Ему было их не остановить!

– Остановись. – Слуга расставил руки. – Прошу. Дай время до утра. Утром он…

– У него было время! – Выкрикнул лидер заговорщиков. – Уйди старик. Или умрешь.

– Беги! – Взревел старик, швырнул в первого зажатый в руках кувшин, ухватился за лавку, замахнулся ею. Казалось что-то невероятное проснулось внутри. Вроде бы жизнь уже клонила его к земле. Не так много лет ему осталось до смерти. Но сейчас в эти самые мгновения он ощутил невероятный прилив.

Одна сабля кольнула его в бок, вторая рубанула по плечу, но он ударил лавкой раз, второй. Кричал что-то и бился, словно дикий зверь.

Мухаммед-Мурад вскочил. Его трясло, слезы продолжали катиться градом, но нужно было бежать. И он сделал, пожалуй, самое верное решение в своей жизни. Подскочил к окну, распахнул ударом ставни, высунулся, свесился.

– Нет! Лови!

Мухаммед-Мурад спрыгнул и рванулся куда глаза глядят, в темную московскую ночь, мимо домов и заборов. Куда угодно, только подальше отсюда. И ему повезло. В отличии от одного, очень известного прыгуна из окон, Деметриуса. Он не подвернул ногу, а несся как только мог быстро от тех домов, где стояли предавшие его касимовские татары.

Москва. Замоскворечье.

В подвале было сыро и холодно. Не прохладно, а прямо промозгло. Чувствовалось, что где-то там ледник, через который его и того пленного провели. Молодой стрелец не сопротивлялся. Ему было страшно, но на удивление с ним обращались без злобы.

Наоборот.

Когда он чуть не свалился в Москва-реку, вылезая из той лодки, ему подали руку. Подтолкнули в верном направлении. Тот страшный человек, говоривший гэкая и экая, по пути всучил ему сухарь, улыбнулся или… Да черт, с такой рожей тут и не поймешь, что он сделал. Но вроде бы кулаком не приложил и на том спасибо. А удирать от казаков было совсем страшно. Лучше уж с ними.

Одного из пленников почти сразу, еще до переправы, отделили. Его увел куда-то один из казаков. Больше о нем молодой стрелец ничего не знал.

Второму, взятому с ними человеку, пришлось хуже. При малейшей неловкости он получал то оплеуху, то пинок, то тычок. На виду никто из казаков оружия не держал, но было ясно, в любой момент они извлекут ножи и могут порезать. Спрятать можно было и в сапоге, и в кушаке. и на теле.

А теперь их провели по каким-то тесным улочкам, ввели в какой-то дом. То ли кабак, то ли черт пойми что. Молодой стрелец не особо шлялся по подобным заведениям, старался блюсти честь батюшки. За что над ним более старшие товарищи посмеивались, но он думал что это признак уважения и снисхождения. Он решил так сам.

Ему глаза не завязывали, а вот второму пленному натянули шапку так, чтобы ваще ничего не видел, толчки и пинки усилились. Один из казаков песню запел. Все это делалось, как понял смотрящий на все с приличной долей удивления стрелец, для отвода глаз и введения в заблуждение.

Посадили их порознь. Каморки были малые, вырытые в земле и обложенные деревом. Сырым, чуть прогнившим. Молодой стрелец даже думал, что при желании можно вырыть путь наверх, проскрести ветхую древесину. Но, смысла в этом он никакого не видел. Куда удирать? К своим?

За весь этот путь он все отчетливее осознавал, его подставили свои же. Десятник наобещал с три короба, воспользовался его слабостью, желанием отомстить. Видано ли, хана зарезал. Мать честная. Парнишке с каждой минутой становилось все страшнее. Но с кем поговорить? С казаками? Да они разве помогут?

– Э. Малой. – Заговорил с ним второй пленник. Речь звучала приглушенно, но после периода тишины, напугала стрельца. Он вздрогнул. – Э. Чо замолк. Знаю. Тута ты. Чо молчишь? Выбираться думать надо. Они с нас шкуру живьем снимут. Знаю я этих.

– Ты меня сам убить хотел. – После паузы, с трудом выговорил молодой стрелец. Он не был уверен в своих словах. Все же схваченный был не одним из тех двоих. Он стоял и смотрел по сторонам, когда все происходило.

– Я? Да брось. Мы же так. Попугать. Десятник же тебе денег дал, вот и… – Говоривший закашлялся.

– Ага. Так я и поверил.

– Хошь верь, хошь нет, а казаки нас порешат. Ты их рожи видел.

– Да у тебя самого не лучше.

– Дурак.

– Может и дурак. Да только лучше я с ними, чем с тобой.

– Это верно. – В коридоре раздался третий голос. Знакомый. Тот самый сабельник был здесь. – Лучше с нами. Давай, рассказывай, что да как было. Точно и четко.

Молодой стрелец ощутил как по спине пробежал холодок. Ему вмиг стало страшно. Говорящий внушал ему какой-то подсознательный ужас. Без жалости, не думая, он убил ножом одного и, скорее всего, мог бы убить их всех. Если это было нужно и полезно для его дела.

– Говори, парень. Я тебе, мы тебе жизнь спасли.

Тоже южный говор, тоже казацкий, но не такой ярко выраженный, как у того главаря отряда.

– Да что я? Стрелец я. Отец у меня тоже стрельцом был. И дед был. Дед еще при Иване в стрельцы поверстался. – Начал парень. – А отца татары убили. И мой черед служить пришел.

– То добро. А хан, которого ты на мосту зарезал как поросенка, причем? Ладно ты ему горло пересек. Умел ты. Но причем?

– Так. – Сбился, немного помедлил, продолжил. – Так десятник мой, Фрол Семенов.

– Молчи, падаль! – Взревел второй пленник. – У! Я тебе. – Дальше что-то скрипнуло, послышался удар, второй, третий. – Нет! Нет! Не надо! Молю!

– Ты молчи. – Сабельник говорил спокойно откуда-то из коридора. В темноте было не разобрать. – А ты, паря, продолжай.

Молодой стрелец сглотнул. Он слышал как тяжело дышит второй пленник.

– Касимовцы эти, они же гады перебеглые. Вся Москва гудит про то. То в Тушино, то у нас, то опять в Тушино, потом к Жигмонту ушли, а сейчас тут. На людей царевых напали. Тоже Москва гудит. Ну и мы, как стрельцы, как люди что порядок блюдить… Блюстеть… Соблюдать, и это, чтить и других наставлять. Пошли спрашивать, как так вышло? И с чего они решили, что можно им все? Здесь, в Москве.

– То добро. Порядок должен быть. – Проговорил сабельник. – А дальше?

– Ну а тут, когда все завертелось вижу я, хан. Его схватили, побили и давай к кремлю тащить. А мне же до этого мои сослуживцы из десятка – то. Они несколько дней про татар всякое рассказывали. А тут подходит Фрол Семенов. Десятник наш, и говорит. Денег предлагает мол. Все скинулись, чтобы ты месть совершил.

– Брешешь. – Простонал избитый пленник. – Нет… Не…

Стоны его потонули в еще нескольких звонких оплеухах и ударах.

– Ничему жизнь не учит. – Спокойно произнес сабельник, таящийся во мраке. – Дальше.

– Обещали денег.

– Так ты их и не видел, что ли?

– Нет. Обещали.

– Господь бог. Полна земля русская еще людьми честными. – Усмехнулся человек, таящийся где-то в темноте. И от этого молодому стрельцу стало как-то совсем гадко на душе. Ощутил он, что дурость совершил великую. Но, как десятнику – то не поверить? Он же с отцом бился. И отец его с дедом его. Они всегда друг за друга стояли, а тут. Как так можно? И от обиды даже в носу защипало.

– Я как должно хотел. – Шмыгнул парень носом. – Как… Как старший сказал, и за отца. За отца! Отомстить.

– Понимаю. И дальше чего?

– Да чего? Сбегал, переоделся. Дело сделал.

– Сам?

– Сам. – Холодно ответил парень.

– И не страшно было? Раньше – то людей убивал?

Повисла тишина.

– Страшно. – Наконец выдавил молодой стрелец. – Но я там, на безымянном поле, в полку Воротынского, воеводы нашего, стоял. Как все стоял. Как все бил врага нашего. Не дрогнул. И тут…– Он вновь шмыгнул носом. Вытер лицо рукавом. – Боязно конечно, но… За отца. Сердце скрепил, и грех на душу взял.

– Зарезал, значит?

Вновь повисла тишина, а потом последовал ответ.

– Да.

– Кому угодно это сказать сможешь? И грех готов на себя взять, и кару?

– Да. – Тут пауза меньше уже была. – Я убил.

Парень оказался глуповатым, но честным, и ведущий расспрос казак как-то даже проникся к нему. Нет, не оправдывал он его, но среди людей, что на Дон бежали, такие были. И обычно так выходило, если не помирали они быстро, то учились и становились крепкими казаками, а то и есаулами и атаманами. Стержень в них был какой-то. Упорство и понимание долга и ответственности. Должен сделать, значит сделаю. А коли сделал, то с меня и спрос.

– Ну а ты, падаль такая. За что паренька – то убить хотел, а? – Донесся звук встряхиваемого тела, потом звонкая оплеуха. – Э, в себя приди, черт лживый.

– Я… Да я… это.

– Давай по сути. Соврешь, я тебе мигом.

– Нет… Нет. – Застонал, заныл второй пленник.

Через оплеухи сабельнику удалось выбить из него примерно то же самое, что и из первого, допрашиваемого ранее у реки.

Фрол Семенов заплатил им, чтобы они словили одного его стрельца и проучили. Проучили так, чтобы его никто не нашел. Парнишка замучал, по словам десятника, весь десяток своим нытьем, и жизни от него никакой не было. Доведись до боя, все бы из-за него погибли. Бестолковый, никчемный.

Казак слушал и настроение его портилось. Все сильнее и сильнее с каждым словом. Отчего? Да не верил он в сказанное. Это же бред какой-то. Десятник. Все тот же Фрол Семенов, о котором говорил парнишка. Нанял троих детей боярских! Серьезно? Эти люди не были посадскими людьми,они знали как оружие в руках держать. Служилые они, не иначе.

Фрол Семенов, судя по всему, конечно та еще падаль, и поговорить с ним надобно. Но платить трем людям за убийство своего стрельца? Бред. Ой бред.

– Так. – Вздохнул казацкий атаман. – Это я все уже слышал. А теперь давай правду. Или. – Он невесело вздохнул. – Я начну с ушей, а потом… Потом тебе будет очень и очень больно. Поверь. – Пленник заскулил, застонал, начал что-то причитать. – Поверь. Я не хочу это делать, не люблю. Но, мне нужна правда.

– Нет… Нет… Они же… Он же.

– Кто?

– Не… Не мо… – Дальше раздался дикий вопль, крики. – Ухо, нет… Нет, мое ухо… Прошу.

– Кто?

– Да меня они…

– Я буду тебя здесь резать, пока ты не скажешь. – Холодно и спокойно проговорил казак. – Я понимаю, что те, кто тебя нанял, сделают с тобой то же самое. Вероятно. Но это будет позже, и у тебя будет шанс убраться из Москвы.

– Убьешь?..– Простонал пленник.

Молодой стрелец в этот момент вжался в стену своей каморки. Сердце его билось так быстро, как никогда. Ему было страшно, настолько страшно, что найти место он просто не мог. Голова разболелась, глаза пытались найти хоть какой-то выход отсюда. Руки ощупывали стены.

– Тебя? Нет. – Проговорил сабельник. – Ты и твой дружок живыми нужны. До Земского Собора. Там скажете все. И укажете.

– Так нас там…

– Как раз там вас не убьют. Так что я тебе, мил человек, предлагаю жизнь. И чем больше ты сопротивляешься, тем больше я от тебя кусков отрежу, пока ты не согласишься на мое предложение.

– Так. Так. Подожди. Давай. Давай еще раз. – Простонал пытаемый. – Ты меня не убьешь? И… Это все. Это все закончится?

– Скажешь. А потом подтвердишь на Соборе. Да. Закончится.

– Но они меня. Они потом.

– Кто? Их самих резать начнут. Хана убить, думаешь ответа за это никто не спросит? – Холодный тон казака сводил с ума. Как человек, занимающийся пытками, истязательством, мог говорить так, словно вокруг ничего не происходило.

– Я… Я.

– Понимаю, тебе страшно. Но ты сам виноват. Я не хочу этого делать. Но если ты не скажешь…

– А-а-а! Палец! – Заорал допрашиваемый.

– Ты слишком мало говоришь. И без толку. Ты вынуждаешь меня это делать. Спаси же себя. Спаси себя сам.

– Да. Да.

– Имя.

Молодой стрелец слышал тяжелое, прерывистое дыхание.

– Имя. – Злобно процедил казак, но в ответ не получил ответа, только пыхтение и какие-то тихие слова молитвы.

– Имя! – Раздался звонкий удар оплеухи. – Имя! Тварь! Забью! Резать буду! Говори! Падаль! Говори!

– Буйносов! Иван! Он! Он все! Бывший… Сестра его еще…

– Да, я знаю. Знаю. Молодец. – Молодой стрелец не видел этого, но был уверен, что казак гладит допрашиваемого по голове. – Молодец. Я не хотел этого делать. Не хотел. И ты молодец. Спасибо. Грех на душу брать, не доброе дело. Перевяжем тебя. А на Соборе.

– Нет… – Простонал сломавшийся пленник. – Прошу.

– Да. Да, и никак иначе. На Соборе ты все это подтвердишь. Перед людьми, боярами продажными и всеми. Кто вас всех подговорил, кто за вами стоял. Кто паренька надоумил, и кто денег ему сулил.

Повисла тишина, а потом голос обратился к замершему в темноте и трясущемуся от ужаса, молодому стрельцу.

– Ты же все расскажешь? Я не хочу тебе отрезать уши. Я. – Казалось в речи этого человека слышалась какая-то теплота. – Я тебя даже к своим возьму. Если выйдет. Такие на Дону нужны. – Раздался смешок. – Как ты его. От уха до уха. Хана. Кому расскажи.

– Я все… Все скажу, как есть. – Молодой стрелец не узнал своего голоса.

– Добре. Ты посиди чуть. Мы этого перевяжем, а потом. Потом тебя вытащим. С нами поживешь, пообвыкнешься. Бежать тебе все равно некуда. Мы же найдем. – Голос его из доброго стал сразу холодным и злым. – А ты, чистая душа, жаль мне тебя. Помогу.

На этом разговор был закончен. В коридоре послышались шаги, и все на какое-то краткое время затихло. Молодой стрелец вжимался в гнилую стену. Он слышал только стоны, причитания и мольбы избитого,замученного пленника в соседней клетушке.

А потом за ними пришли.

Глава 22

Москва. Кремль. Царские палаты.

Франсуа после насыщенного дня при свече прочитал доклады и письма. Ответы на его запросы. Все же Игорь Васильевич поручил ему дело особой важности, а связей, и как следствие денег, у него на решение задачи не было. Подступиться к Буйносовым-Ростовским не очень-то получилось. Отчего грусть сильная охватила сердце француза, особенно под вечер.

Днем – то ему некогда было думать о делах сердечных. Их убить пытались. Потом он, хоть и на вторых ролях, но все же помогал в подготовке обороны кремля. Беды не случилось, но могло же. И вот теперь сидел, читал, а сам витал в облаках, представляя красу девичью, за которой не мог не следить.

Князь ответил как-то туманно, и это разбивало ему сердце. Ждать, ждать и работать. В этой стране расстояния просто убивали. Как и морозы. Возможно зима заморозит его сердце, хотя бы на время. Или…

Он невесело усмехнулся от этой мысли, отодвинул очередное письмо с витиеватым отказом в сторону.

– Или я замерзну здесь до такого состояния, что не смогу ничего чувствовать. – Проговорил он тихо вслух. Пододвинул к себе еще одну бумагу. – И чресла мои отсохнут до весны.

Не имея связей, он от имени Игоря Васильевича писал всем князьям и бывшим боярам. Список вызнал в приказах. Но ответы удручали.

И тут. В дверь постучали.

Рука Франсуа привычно легла на рукоять шпаги, с которой он последние годы не расставался никогда.

– Кто?

За дверью молчали, и это насторожило его еще сильнее. Да, царские покои, в которых он, Григорий, Войский и прочие служилые люди, приехавшие с ним из основного войска размещались, охранялись пожалуй лучше всего в этом большом городе. Но, да дьявол, чего он только не видел за последние месяцы и свидетелем чего не становился. Яды, вылазки, убийства. Он – то думал только Париж полон интриг, женщин, денег и полноты жизни. Но здесь, в этой северной стране, где обитали варвары, жизнь била ключом. Да и варварами этих людей уже язык не поворачивался называть. Поначалу он был согласен с этим, но сейчас…

Стук повторился и стал более настойчивым.

– Дьявол. – Выругался француз, выходя из оцепенения.

Медленно вытащил клинок из ножен. Рукоять оружия, будучи в руке, всегда придавала ему уверенности. Тенью метнулся к двери. Прислушался. Там был человек. Еще бы, он же стучал. Один. Вроде бы… Вроде бы напуган.

– Кто? – Спросил он от двери. Пытаться колоть или стрелять сквозь дерево конечно можно, но вряд ли это повлечет какой-то положительный результат. Сейчас он ощущал себя в безопасности. Но открой, и что же там могло его ждать?

– Франсуа, я… – Голос был женским, и это настораживало еще больше. Именно женщин стоило опасаться сильнее всего. Но кто же это мог быть? Мнишек он бы узнал по говору. Может какая-то прислуга? – Я… Я очень рискую, придя к вам. Но мне больше не к кому. Григорий… А сотники и десятники…

Она запиналась, и голос звучал испуганно, надрывно. Ей было по-настоящему страшно, неловко. Еще бы. Здесь нравы были очень строгими, и если она замужем… Да, дьявол, какая разница. Если девушка, женщина одна приходит к мужчине, это неприемлемо. К тому же ночью!

Что-то здесь было не так.

– Франсуа. – Вновь проговорила незваная гостья.

Он решился и открыл. Потянул дверь на себя так, чтобы его и ее разделяло дерево. Получить пулю с близкого расстояния или кинжал впритык ему не хотелось. Он все же был опытен и сам, чего скрывать, сам один раз ворвался так к одному негодяю. Тот был глуп, распахнул дверь и получил пулю в живот. Дальше уже его жизнь продлилась считанные мгновения.

Гостья скользнула внутрь, замерла посреди комнаты.

– Я… – Начала она. В голосе звучал испуг.

А он вжался в стену, захлопнул дверь за ее спиной, и только потом в свете свечи понял кто явился к нему во мраке ночи. И сердце забилось с утроенным ритмом, а где-то там в паху он ощутил напряжение. Дыхание участилось. Дьявол. Дьявол! Дьявол!!! Она! Как? Как же так? Отчего?

– Вы? – Пытаясь держать себя в руках, произнес Франсуа.

Буйносова-Ростовская, бывшая царица, повернулась. На ней были привычные для Московии платья, длинные, скрывающие силуэт и тело, в пол. Волосы уложены, на них тоже что-то было. Но Франсуа не знал всех названий. Тем более сейчас мысли его начали путаться.

– Франсуа. – Она уставилась на него, на клинок в руках, отпрянула. В глазах появился ужас.

– Нет. Нет-нет-нет. – Выпалил француз. Сделал шаг вперед, потом хлопнул свободной рукой себя по лбу. Отошел в угол медленно. Поставил туда свою шпагу. – Нет. Я. Я привык так встречать гостей. Особенно ночью. – Улыбка расплылась на его лице.

– Вы. – Она явно пыталась собраться, но ужас давил ее речь. Причем француз начал подозревать, что его оружие, от которого он сейчас отказался, далеко не все, чего она боится. Просто находиться наедине с мужчиной ночью, прийти вот так. Сама эта мысль для московской боярыни была немыслима. Переступить эту черту стоило ей очень и очень многого.

– Сударыня. – Француз пытался подобрать верные слова для ее титула и никак не мог понять, а кто она. Она же супруга бывшего государя. Княгиня. Как здесь положено к ней обратиться? – Я. Вы удивили меня. Я не ждал гостей.

– Мне было нелегко решиться. – Проговорила она наконец. – Но. Но я обязана была кому-то сказать. Предостеречь.

Он сделал шаг вперед, но она отстранилась с нарастающим ужасом.

– Сударыня. Я понял. – Франсуа с трудом подавляя желание подойти, обнять ее, поцеловать, защитить от всего, что только могло с ней приключиться, отстранился к стене. Он понял, что сейчас самый ужасный страх для нее, он сам и ее мысли. – Я весь ваш. Я слушаю.

Француз сделал привычный для него реверанс и мимоходом проверил опрятен ли его костюм. Конечно же нет, конечно же он не ждал гостей, тем более таких гостей. Ее нужно было встречать в лучшем, а не в принявшем за день облачении. Но вариантов нет. Если бы он сейчас начал переодеваться, то смутил бы ее невероятно и сам выглядел бы очень и очень глупо.

Она бы сбежала.

Они вдвоем уставились друг на друга. Француз замер, вжался в стену. Всем своим видом давая понять что он не опасен. Я на вашей стороне, сударыня, я весь ваш и весь внимание. Княгиня же медлила, никак не могла решиться. Эмоции и чувства переполняли ее.

– Сударь. – Начала она. Сказала это слово несколько искаженно. Явно копируя его говор. – Я явилась к вам предостеречь. Я говорила со своим братом.

– Боже. – На лице француза проступил румянец. Он уже и забыл когда испытывал это чувство. Он, человек, который убивал за деньги, брал женщин за деньги и просто так. Орал на десятки, сотни, тысячи нерадивых бойцов, стоял и краснел как мальчишка. – Он сказал вам все. И что?

– Он… – Княгиня тоже покраснела, и это было видно в в том свете, который давала единственная горящая в помещении свеча. – Да, поэтому я здесь. И я хочу сказать, предостеречь. – Она вздохнула, собралась и наконец-то начала говорить более менее собранно. – Мой брат, старший брат, впутался в дурные дела. И вы, и Григорий и прочие люди Игоря Васильевича в опасности.

– Так вы пришли не за… – Франсуа не очень понимал что происходит. Он же говорил с Буйносовым-Ростовским о их помолвке, о свадьбе. И он как-то не очень хорошо все это воспринял, нервничал. Скользкий, противный тип. А тут получалось что эта дева, его сестра здесь.

Франсуа! Ты уже один раз влип! Сильно влип! Из-за женщины! Так влип, что пришлось бежать! Покинуть Родину и убраться на задворки мира. Франсуа! Ты хочешь в Китай? В Новый свет? Куда? Будь осторожен, Франсуа! – Орал внутри здравый смысл. Но француз желал выслушать все до конца. Он не мог, не имел возможностей отказать этой женщине, и то что она просто прибывала здесь, уже казалось ему достаточной наградой за все страдания.

Любовь! Проклятый Амур! Хотя в этой стране скорее всего, отвечающего за это великое чувство святого зовут иначе.

– Я пришла… Я пришла сказать… – Ее голос трепетал. – Я пришла сказать… Да! – Она выдавила это из себя. – Я пришла молить вас о защите. Мне не к кому больше идти. Младший брат, он мал. И он далеко. В нашем родовом поместье. А старший. Иван Петрович затеял дурное. Он сговорился с Воротынским. Я знаю это. Они вдвоем хотят свести со света и вас, Франсуа, и Григория Неуступыча. Но. Но я знаю, что за этим последует кара. Я знаю, что Игорь Васильевич не остановится ни перед чем. Я смотрела ему в глаза. Я видела там только смерть. Смерть для тех, кто скажет слово против. Я, я молю вас. – Она опустилась на колени. – Я молю вас о защите и предостерегаю. Я расскажу все, что знаю. Вам. И я верю, что вы… Вы все передадите Григорию и Игорю Васильевичу. Напишите письмо. Он должен. Должен быстрее вернуться. Или Собор пройдет без него. Зреет заговор.

Ее словно прорвало. Все эти ужимки, неловкости ушли на второй план. Но француз слышал в пол уха. Сказанное первым затмевало все. Риск жизни, угрозы, переворот. Да какая разница, к дьяволу все это. Она сказала, что согласна.

– Вы. Ваш брат передал вам мои слова и. Вы примете моих сватов? – Проговорил он медленно, когда она наконец-то замолчала, выдохнула. Слезы появились на ее глазах. Молодая княжна находилась на гарнич истерики. – Встаньте, Господь, Иисус, Мария. Поднимитесь немедля. Нет. Встаньте. Я не позволю вам стоять на коленях. Нет, только не вам.

Она уставилась на него с удивлением.

– Франсуа, вы слышали что я сказала?

– Да. Слышал и я никогда не был так счастлив. Господь. – Он перекрестился. – Господь, прости что я сомневался в этой стране, в этих людях, их вере. Спасибо. – Он перекрестился вновь.

– Франсуа, нам всем угрожает опасность. Мы… Мы погибнем, если.

– Я сделаю все, что только нужно. – Он попытался подавить ту бурю эмоций, что навалилась на него. – Я слушаю. Сударыня, расскажите еще раз. Все по порядку. Что ваш брат и что происходит?

Дальше она поднялась, замерла и говорила, говорила, говорила, а француз все сильнее и сильнее хмурился. Женщины всегда втравливали его в какие-то неприятности, но здесь. Здесь все было иначе. Он, и все они, влипли по самые уши. Игоря Васильевича нет в Москве, а они очень и очень мешают важным и значимым людям решать их очень важные и значимые дела.

Москва. Кремль. Здание приказов.

Солнце даже еще не поднялось из-за городских стен, из-под земли, из-за лесов, окружавших город с востока. Серость наполняла мир, заполняла московские улицы. А столица спала. Спала некрепким, тревожным сном. Вчерашний день был полон на события. Сегодня могло стать либо еще более ярким, либо превратиться в день пересудов и сплетен.

От чего это зависело?

Скорее от кого. И часть этих людей сейчас находились в том самом приемном покое, где обычно работал Григорий Неуступыч. Он провел здесь ночь, прикорнул на несколько часов. Проваливался в сон, и возвращался когда к нему прибегали вестовые. Вообще кремль в эту ночь спал плохо. Да, служилые люди, понимая что утро может быть вовсе не добрым, отдыхали. Но руководство не спало.

– Так. – Григорий смотрел на дверь, мимо остальных собравшихся. – Что мы имеем? Чего ждать?

Один из сотников поднялся, доложил.

– Со стен все спокойно выглядит. Шум какой-то был. В Китай-городе вроде, или сразу за стеной. Но ни пожара, ни пальбы. Людей не посылали.

Даже точного места не знали. Черт бы побрал всех этих заговорщиков. Бывший подьячий пытался сложить все, что знал и никак не мог понять, на кой черт кому-то что-то нужно делать. Земский Собор назначен, до него считанные дни. Игорь Васильевич, выбранный войском государь. Всех устраивает. Вроде бы всех. Да и как может не устраивать человек, сотворивший столько.

Хотя.

Тарарыков задумался еще глубже. И помрачнел пуще обычного. Скопин тоже устраивал всех своим наличием, и тем, что делал. И все. Вроде бы все были ему благодарны. А где? На пиру по случаю крестин сына Ивана Михайловича Воротынского. На тебе! Да, доказательства были, и указывали на руку Мстиславского во всех делах. Но!

– Бесы! – Простонал он. Тяжело вздохнул раз, второй. – Да что же, как за боярина какого не возьмись, так он упырь и отравитель какой. А! – Поднялся, погладил свою куцую бородку. – Что делать – то, собратья?

– Да что тут… – Проговорил один из сотников. – Ждать только. Ежели мы на какого боярина. Хоть на Романова, хоть на Воротынского, хоть еще на кого пойдем. Это же что будет? Москва поднимется. На кремль пойдут. Не можем же мы своих людей – то бить? Григорий Неуступыч.

– Не можем. – Хмурость управленца делами государственными только усиливалась. – Игорь Васильевич нас за такое по голове не погладит. Он – то смог бы. Да нет его здесь. Эх.

В коридоре раздался шум.

– Кого там?

– Франсуа де Рекмонт! – Выпалил от двери один из клерков.