Текст книги "Патриот. Смута. Том 10 (СИ)"

Автор книги: Евгений Колдаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7

Собор давил своей мощью.

В ноздри ударил запах ладана и еще каких-то масел.

И… Я замер у входа прилично ошалевший. Не думал я, что семнадцатый век сможет меня удивить, но ему удалось. Уверен, бойцы, что шли за моей спиной, рядом со мной испытали еще больший, в несколько раз превосходящий мой, шок. Да, я бывал в церквях и соборах. В двадцатом веке, уже на старости лет с экскурсией ездил в Питер. Там бывал и в Исакии, и в Казанском, и в Спасе на Крови. А в Москве, конечно, был в соборе Василия Блаженного.

Но…

Но, черт возьми!

Последние без малого пару месяцев я видел какие-то унылые срубы и очень бедное существование русского народа. А здесь – невероятный контраст! Колонны, подпирающие свод! Фрески, которыми расписаны все стены, потолок! Пол выложен мраморными плитами. Свет падает из-под потолка так, чтобы подсветить алтарную зону и самые важные для молитв места.

Это… Даже для меня – это было по-настоящему монументально на фоне всего увиденного ранее. Что же говорить о простых моих бойцах, никогда в жизни не видевших ничего подобного.

Такая красота и убранство.

Но, мы здесь не за этим. Краткий миг и я собрался. Отбросил удивление, выкрикнул, призывая людей вперед

– Собратья! Идем!

Впереди у того самого алтаря, на носилках лежал человек. Шуйский, я как-то сразу понял, что это он. Рядом с ним стояли несколько вооруженных людей. Как только мы ворвались, они сразу же обернулись, ощерились. Самые приближенные к князю бойцы. Самые верные его цепные псы. Эти не сдадутся. Все же придется пролить кровь в святом месте, а не хотелось бы.

За ними я видел крепкого, тучного, массивного человека, одетого совсем не по погоде. В жару на нем был очень толстый добротный кафтан, расшитый золотом и отороченный дорогим песцовым мехом. За плечо он держал невысокого, чуть сгорбленного старца в простых монашеских одеяниях.

Наше явление нарушило их дискуссию.

Еще в полумраке, в тех местах, куда света попадало совсем уж мало, замерли служки. Они следили за всем происходящим, но, видимо кинуться на помощь патриарху, а это был точно он, они не торопились. Опасались за свою жизнь или он сам велел им, кто знает? Возможно они ожидают момента. Все же у них нет никакого оружия в отличие от охраны князя.

– Заговорщики! – Выкрикнул Мстиславский, поворачиваясь к нам. – Изменники!

А тебе не занимать наглости, чертов ты упырина…

Я ощутил как то, что оставалось во мне от прошлого Игоря, сжалось. Ему было невероятно страшно. Этот человек вселял в него какой-то просто невероятный, панический ужас. Хорошо, что от того человека не осталось почти ничего, кроме какой-то обрывочной памяти и минимального набора эмоций. Я властвовал над телом почти полностью. А эти эмоции ощущались как нечто фантомное. Внезапный приступ головной боли, почти сразу ушедший.

Мелочь, но неприятно. Пришлось потратить секунду – вторую на то, чтобы отбросить все это.

– Сдавайся! Негоже кровь лить в святом месте! – Выкрикнул я, и голос мой мощным эхом разнесся по храму. – Сдавайся, князь, и будешь жить!

– Межеумок блудливый, ты на кого пасть свою грязную раззявил! – Заорал Мстиславский, загудел басовито, протяжно. – Кто ты? Никто! Грязь, чернь под сапогами моими. Я тебя с руки кормил, щеня…

Ах ты ж падаль. Перед людьми моими такое говоришь. Позорить меня решил. Но, плевать я хотел на эти слова. Сила за мной, а не за тобой. Трепещи, тварь. Победа за мной, тебе конец.

Я шел вперед. Не боялся ни его, ни тех, что охраняли его. Шестеро, аркебуз и пистолей нет. Если кинутся, совладаю. Даже приди я сюда один, с трудом, уверен, но справился бы. Но люди мои, все еще не отойдя до конца от культурного шока, двигались следом. И именно в них была моя сила. Не ведал князь, что стоял у алтаря, смотрел на меня как на дерьмо, что не они меня ведут, а я их. Что не похож я на Матвея, сына Веревкина, которого ляхи возвеличили. Не похож на Шуйского и иного боярина, что родом своим кичится и в местнических спорах гордыню свою потешает.

Я, Игорь Васильевич Данилов, появился здесь, как новый я. Прошел путь от простого вестового, посланца с письмами, находящегося в очень непростом положении на границе заселенных земель, до человека, за которым тысячи идут. И не из страха или золота. Но еще и по зову сердца.

И это все – моя заслуга. Не гордыни ради, а на факты опираясь.

Он же видел перед собой того мальчишку, которого два месяца назад отправил умирать на Дон. Несчастный.

Ведь перед ним стоял иной человек. Последнее, что еще оставалось во мне от того Игоря, сокрылось глубоко-глубоко именно сейчас. Окончательно ушло, и человек двадцатого века шел сейчас к тому, что Родину свою разлагал, травил людей ее ядами, учил разбойников людей невинных убивать, подговаривал иноземцев на престол ее взойти.

Ни слова я не сказал ему. Тихо, неспешно саблю вынул из ножен.

Холодная ярость заполнила всего меня. Передо мной не человек. Тварь, сам дьявол. Тот, кто приложил для организации Смуты неимоверно многое. И он поплатится за это. Ответит по всей строгости.

– Ты что же, мальчишка, напугать меня решил. Сабелькой своей. Да тебя мои люди вмиг… – Загудел вновь Мстиславский. – Забыл, щеня, как тебя мой Фома Кремень гонял. Об одном жалею, надо было не просить его тебя не губить, труса малохольного. Знай свое место, холоп мой.

Холоп – это уже перебор. Но ярость в душе моей сменилась спокойствием. Этот человек не мог меня разозлить. Он ничего не мог сделать и, что самое смешное, не понимал этого. Эго затмевало ему глаза.

– Фома мертв. – Холодно ответил я ему, подняв глаза и встретившись взглядом. – Я убил его. Отомстил за отца.

Шел не останавливаясь. Мои бойцы заходили по флангам. А люди Мстиславского все больше нервничали. Их было шестеро, а за мной? За мной сотни. А если так подумать – тысячи. Да что там – за плечами моими сейчас вся Русь поднималась, и чувствовал я эту силу. Словно крылья за спиной раскрывались. Словно в потоке света я находился. Чувствовал, что вот сейчас здесь судьбу решаю всей Родины своей. И привел я сюда самых достойных, самых лучших. Многие еще в пути, но дойдут обязательно и царя – меня или кого еще, не так важно, все мы выберем. И двинется страна моя к победам и славе своей.

– Ты проиграл. – Проговорил я все также холодно, буравя его взглядом. – На колени. Проси пощады. И тогда мы будем судить тебя по закону.

– Что? – Он попытался вновь показаться мне грозным и устрашающим.

Тем самым черным кардиналом, которого так боялся прошлый я. Человеком, вершащим из тени невероятные, ужасающие вещи. Кукловодом. Сущим монстром и дьяволом, по воле которого творилось все на Руси. Рождались люди, садились на престол цари, а позже слетали, гибли одаренные полководцы. Выигрывались и проигрывались баталии. А уж простой люд мер, пожелай он того, так сразу сотнями.

Но он уже не был таким. Сломалось все, нарушился привычный ему ход событий.

В его глаза я видел растущий страх, и на лице моем росла злобная, волчья улыбка.

– Убейте его! – Выкрикнул, отшатываясь, Мстиславский. – Рыцари мои. Убейте! Domine, protege me.

Что значило, господь, защити меня. И эта фраза навела меня на некоторые очень интересные мысли. Еще Петр Урусов при допросе натолкнул меня на мысль, что за силами, стоящими за ляхов, кроется нечто большее, и вот сейчас уверенность моя в той догадке росла.

Иезуиты!

Я быстро окинул взглядом этих шестерых. Четверо вроде бы да, на наших похожи, может русские, может литвины или поляки. Мы все же все – братья славяне, несколько похожи друг на друга. Но вот двое… Они вооружены были не саблями, а мечевыми парами по типу того, как Якоб Делагарди. Палаши с закрытыми гардами и кинжалы. Лица их имели характерные южногерманские или даже итальянские черты. Более смуглые, черноволосые, бороды не на наш русский манер стрижены, короткие и усы выраженные, чуть подкрученные.

– Немцев на Русь привел. – Холодно проговорил я. Замер на миг, обратился к своим бойцам. – Вон тех, с мечами, иноземцев, по возможности живыми, собратья. Поговорить с ними очень хочу. Кому служат.

– Убейте его! – Заорал в безумном исступлении Мстиславский. Он все отчетливее понимал, что проиграл и что за спиной моей к нему сейчас идет та самая старуха с косой, от которой он каким-то образом хотел сбежать.

Понимал, но верить отказывался.

А его люди рады были бы выполнить приказ. Только каждого из них уже окружало по трое, а то и четверо моих. Так, чтобы удобнее было нападать и крутить. Пространства здесь было много, и они, видя нас, растерялись, не стали спиной к спине. Каждый оказался сам по себе и озирался, не понимая, как отбиваться. Инстинкт самосохранения у каждого начал играть более важную роль, чем повиновение.

Да, скалились они, готовы были биться, но уже не так фанатично, как изначально.

Мои же аркебузиры убрали огнестрельное оружие. Стрелять здесь, портить пулями убранство никто не решился. Это же божий храм, ценность великая. А вот тварей иноземных изгнать, да тех, кто за предателя стоит – дело благое.

В ход пошли сабли. Сталь зазвенела о сталь.

– Сдавайся, и мы будем судить тебя. – Проговорил я.

Нас разделяло каких-то три шага.

Он резко, как-то даже неожиданно для такой своей массивной комплекции, дернулся назад. Схватил отца настоятеля, патриарха, который молчал все это время и ошалело смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Дернул его за собой, забежал за алтарь.

В руках его блеснул нож.

А на поясе еще же и сабля есть. Будет, видимо, молодость вспоминать, отбиваться как может.

– Я убью его! Убью, слышишь!

– Игорь, я приму смерть. – Спокойно проговорил старец. В голосе его я слышал смирение. Он ничуть не испугался угроз, смотрел на меня с интересом. И удивление сменялось чем-то более глубоким в глазах его. Уважением, признанием, пониманием. – Умру мучеником, а ты…

– Дурак! – Мстиславский толкнул его с силой в сторону. – Non omnis moriar…– Что означало «не весь я умру» – Бог дарует мне силу сокрушить вас всех. Всех! А если нет, то братья мои завершат начатое.

Гермоген отлетел, рухнул на колени, но не издал ни звука, ни стона. Замер на полу, согнувшись, но почти сразу распрямился и продолжал смотреть на меня, спокойно подходящего к алтарю с саблей в руке.

– Какой бог? – Проговорил я. – За твоей спиной сам сатана.

Уверен, это должно было вывести его из себя. Судя по тому, что я слышал, этот человек возомнил себя какой-то миссией, спасителем мира. Видимо, те Иезуиты, с которыми он списывался и которые оказывали на него влияние, совершенно свели его с ума.

Мстиславский выхватил свое оружие.

– Кто ты⁈ Кто⁈ Ты не Игорь! Ты… Ты! Дьявол! – Его трясло, губы шевелились, он нашептывал что-то на латыни. Пот выступил на лбу, ему было безмерно жарко, страшно. Паника все больше переполняла его.

А я стоял против него и злобно ухмылялся.

Какой ответ был на его вопрос? Все просто. Я тот, кого ты создал. Я тот, кто отомстит тебе, упырь ты эдакий, за все деяния, что сделал ты против Родины. Вижу я, как больно ей. Слышу стон ее и понимаю ту радость, что испытают все оттого, что князь Иван Федорович, жизни своей черной лишится.

Губы мои не сказали ничего. Я обогнул алтарь, и он резко кинулся на меня с диким воплем:

– Ad majorem Dei gloriam – Что значило «К вящей славе Божьей».

Смешно, биться он совсем не умел.

И вряд ли бог тут ему мог помочь.

Широкий замах, оружие слишком высоко над головой. Словно дубиной врезать мне решил. Большой, неповоротливый, неловкий, пожилой. Лицо его изогнулось в кривой злобной гримасе. Страх, паника, злоба, бессильная ярость бушевали в нем, это я видел и легко считывал.

Я чуть сместился в сторону.

Клинок пролетел мимо, сам его владелец покачнулся. Рука ушла вперед, гримаса безумия сменилась на болезненную. Его старое тело давно не испытывало физических нагрузок. Он сам причинял себе боль, так размахивая. Уверен, он потянул себе сейчас плечо и спину.

Мстиславский распрямился, выходя из удара, застонал. Шапка слетела с его головы.

– Арх… – Вырвалось из его искривленного злобой рта.

На миг в лучах света показалось мне, что сражаюсь я не с человеком, а каким-то существом иного плана. Горб на спине, словно бы прятал что-то. Чудилось, будто бы кожа его имела более бурый оттенок, глаза отливали черным, а волосы, жидко прикрывающие лысину, складывались в два торчащих чуть кверху и в разные стороны пучка. И вроде бы даже оскал его блеснул клыками.

Морок, ерунда, обман зрения.

Он вновь попытался атаковать, на этот раз снизу, от пола, но все также размашисто.

Я легко встретил его клинок своим, сбил, отвел. Оказался чуть сбоку. А он был весь предо мной полностью раскрытый. Буравил меня своими полными гнева, бессильной ярости и животного страха смерти, глазами. Удар, резкий и хлесткий. На мрамор брызнула кровь, сабля моя разворотила ему грудную клетку. Не защитил богатый кафтан и одетые под него одежды, развалились под ударом доброй стали.

Мстиславский захрипел, не хотел сдаваться, падать.

Жить! Править! Повелевать всем! Вот было его единственное нестерпимое, пожирающее душу желание. Вечно идти к славе и гордыне своей, подмять под себя все, все своими руками сдавить и подчинить.

– Падаль… – Захрипел он, теряя равновесие, но пытаясь вновь атаковать сбоку.

Сабли встретились, и я крутанул свою, выбил его оружие из ослабленной руки.

Раздался громкий звон, эхом отражающийся в чертогах храма. Оказывается, вокруг было довольно тихо. Бой закончился, почти не начавшись. Люди смотрели на нас, ждали исхода этого поединка.

– Нет! Не-е-ет! – Князь попытался рвануться вперед, придавить меня, взять своей массой.

Логичный для грузного и крепкого человека, но глупый поступок. Все же мои навыки ведения поединка превосходили его не просто на порядок. Они были вообще в иной плоскости.

Я отпрянул, ударил. Все же в поединке стали и плоти металл всегда побеждает.

Клинок встретил сопротивление, рассек ему горло. Голова неестественно качнулась.

Князь рухнул на колени. Двумя своими массивными ручищами схватился за горло. Инстинктивно сжал, начал душить себя в надежде остановить утекающую сквозь пальцы жизнь. Но, это был всего лишь миг. Агония умирающего. Когда твоя голова наполовину отделена от тела, а из шеи хлещет кровь, выжить уже даже с известной мне медициной крайне маловероятно.

Руки Мстиславского цеплялись, пытались сдержать поток, но вмиг ослабели. Тускнеющие глаза смотрели на меня. Он силился что-то сказать, но физически не имел такой возможности.

– Ты умер. – Констатировал я факт. Повернулся спиной, осмотрел зал.

Слуха моего достиг звук падающего за спиной тела.

Это было уже не важно. Мстиславский остался в прошлом, а предо мной открывалось будущее.

Сотни глаз смотрели на меня с ожиданием и воодушевлением. Они ждали чего-то, ждали явления чуда. Какого-то священного действа, вероятно. Ведь мы все! Мы дошли, мы скинули предателей с трона, освободили его и теперь, теперь, казалось, все закончится. И что-то должно обязано произойти.

Я двинулся к Гермогену. Пока шел, приметил, что люди мои скрутили троих из охранников князя. Остальные? Скорее всего, пали, оказывая сопротивление.

Склонился над святым человеком:

– Здрав будь, патриарх. – Я протянул ему руку, помог подняться.

Казалось, человек этот вообще ничего не весил. Касание его было легко, и то усилие, с которым я принял его руку, и он на меня облокотился, не требовало усилий.

– Господь услышал мои молитвы, и ты пришел, Игорь Васильевич, пришел спасти нас от изменников. Защитить трон и царя. – Он смотрел на меня своими глубокими старческими глазами, в которых видел я мудрость многих и многих лет, которые прожил этот человек. А он повторил. – Господь услышал.

– Нет, отец. – Я смотрел на него покойно. – Не ради царя Шуйского пришел я. И трон защищать, и его я не буду.

В глазах его увидел я раздражение и скорбь. Некую обиду стариковскую, что ли.

– А зачем тогда ты пришел сюда, раб божий, Игорь Васильевич?

Глава 8

Мы замерли рядом друг с другом под сводами Успенского собора.

Я, человек пришедший с войском, хоть пока и небольшим. Тот, кто взял стан врага – Филевскую резиденцию Мстиславских, вошедший в Москву, отправивший людей предотвратить массовый поджог столицы и, как показалось Гермогену, спаситель. Хранитель того мира, который был так дорог старику, в котором он души не чаял. Традиции, устои, вера и царство, стремящееся к воцарению бога на земле. И патриарх, узревший в явлении моем какое-то божественное проявление.

Только вот сейчас все эти мистические подпорки и выкладки в его голове рушились.

– Зачем ты пришел, раб божий, Игорь Васильевич? – Повторил он свою фразу, устало смотря мне в глаза.

Взгляд был тяжелый. В нем и злость присутствовала, и разочарование, но не затмевали они мудрости его. Просто ждал человек одного и свято в это верил, а ему здесь и сейчас говорили об ином.

– Я, отец, пришел, чтобы порядок установить и Смуте конец поставить. Пресечь ее. – Проговорил спокойно. Вроде бы обычным тоном все это изрек, только вот громыхнуло это в стенах собора, словно проповедь.

Бойцы мои, что окрест стояли, понимали: угроза миновала. Стаскивали они шапки, кто еще не сделал этого, крестились, осматривались. Видел я Пантелея, что замер со знаменем, которое повисло в безветренном пространстве, и Богдана, широкими глазами на все это убранство смотрящего, и Абдуллу, который и это было видно, ощущал себя здесь как не в своей тарелке. Все же не православный он человек был, и вся эта христианская культура давила на него. Было уже, когда просил он меня не входить в храм, если не требуется. Но здесь ситуация-то иная была, здесь нужно сделать было, вот он, сын степи и сделал.

Приметил я еще лежащего здесь неподалеку от алтаря Шуйского. Все как-то забыли про него. Мои бойцы обступили, но не подходили близко. Думаю, они даже не очень понимали, кто этот человек. Выглядел он по-настоящему плохо. Очень болезненно, как-то обрюзгше. В забытье находился, постанывал, хрипел изредка. Жив значит.

Гермоген смотрел на меня непонимающе. После краткой паузы проговорил:

– Порядок, это царствование. А царствовать Царь должен. И есть он у нас, избранный.

– Отец. – Я смотрел на него спокойно, пристально. – Шуйский хоть и на царство венчался, только кем выбран был?

Патриарх молчал, смотрел внимательно на меня.

– Был у нас Царь Федор Иванович, законный наследник Ивана Великого. А дальше что? Борис Годунов… – Я говорил не торопясь, но слова мои гулом раскатывались по залу.

Выбирал я их, понимал, что в святом месте и при большом скоплении народа надо излагать идею со смыслом и мистическим подтекстом. Люди ждали чего-то особенного. Они смотрели на меня, на патриарха и я понимал это. Здесь и сейчас они ждали важных слов, что в саму душу западут и, по их мнению, самим господом богом будут вложены мне в уста.

Я не был религиозен, но воспользоваться ситуаций казалось мне просто необходимо. К тому же складывалось все как нельзя лучше. Мстиславский выставил сам себя заговорщиком и убийцей, а мы – спасители.

В этом ключе надо работать.

Качай, Игорь! Качай. Надо Гермогена на свою сторону перетянуть. Без православия во времена Смуты далеко не уедешь, люди не поймут.

– Так вот… – Я продолжил свою медленную речь. – Борис Годунов на трон взошел. Вроде Собор даже его избрал, а не самолично он сел. И что? Земля наша не приняла…– Так-то вулкан где-то в южной Америке бахнул. Но, русские люди-то про это и знать не знали и не ведали. В неурожаях начала века, конечно, они винили неправильного царя. – Дальше Дмитрий пришел из земель литовских. Вроде бы наш, вроде бы сын он Ивана Великого был, чудом спасшийся. Но на католичке жениться решил, Смуту с собой привел, поляков в Москву…

Гермоген стоял, слушал, брови хмурил, но в ответ не говорил ничего.

– Так вот, отец. Дмитрий, вроде царь, вроде от Рюрика род ведет. Но сомнения есть. – Повернул я голову к бойцам своим. – Люди служилые, есть ли сомнения в Дмитрии, который на трон сел.

Народ вначале как-то не понял, а потом загудел, головами закивал.

– Вот отец, сомнения в царственности и правде его имелись. И что?

– К чему ты все это, Игорь Васильевич. Я же знаю все это.

– Знаешь, отец. А я это к тому, что Василий Шуйский Дмитрия того саблей посек. Вроде как царя, помазанного богом на царствование Русью. И что? Сам сел править. – Гермоген что-то хотел возразить, но я руку поднял. – Сел править Шуйский, а кем он избран был? Собором? Да на том Соборе даже всей Москвы не было, не то, что Земли Русской.

– Василий Шуйский, он Царь, помазанный, венчанный. Господь с ними и все мы, рабы его, грешные. – Гермоген никак со своей позиции отступить не желал.

– Василий Шуйский заговорщик. Такой же, как и Мстиславский, который пал от моей руки! – Это я проговорил уже громко. Голос эхом раскатился по всему тронному залу.

Воинство мое малое, которое я привел сюда загалдело в подтверждение.

Я вскинул руку, призвал к тишине.

– Так что, Игорь. Стало быть, раз он заговорщик, то его и скинуть можно… Тоже заговором и лиходейством? Царя помазанного! – Патриарх продолжал упираться, хмурил брови. Сухой, старый, если не сказать древний, а стоял на своем, как скала. Хотя о чем я, он же смерти не испугался, когда Мстиславский нож к его горлу приставил. Святой отец тем временем продолжал, все больше показывая свой гнев. – И кто править тогда будет? Тот, у кого войска больше? Тот, кто на трон через кровь и силу встанет?

– Нет! – Выкрикнул я. – Хватит нам этого!

Старик опешил. Попался. Он-то, слушая мои речи, решил, вот сейчас поймает меня. Если я скидывать пришел Мстиславского, а тот Шуйского, а тот Годунова, то значит, уже по традиции выходит – чья сила, того и трон. Но нет. Я-то от трона отказывался всеми своими возможностями. Хоть и войско говорило – «царь», требовал иного обращения.

– Тогда зачем ты пришел⁈ Кто ты, Игорь?

– Пришел я, отец, чтобы по закону все было! Каждый из людей моих знает, зачем мы пришли сюда. Любого спроси, хоть раз я царем себя назвал? Хоть раз о престоле речь заводил со своими полковниками и сотниками? – Я смотрел на него пристально, буравил взглядом и понимал, беру верх над этим хоть и дряхлым, но невероятно могучим духом человеком.

Он замер, молчал, ждал когда сам скажу.

– Я пришел сюда, патриарх, чтобы порядок навести. Это раз. – Поднял руку и начал пальцы загибать. – Собрать со всей, именно всей! Всей земли Русской Земский Собор. Это два. Выбрать царя сильного, достойного. Того, кто будет править Русью. Сохранит ее от бед и поведет к царству небесному. Чтобы на земле оно проявлялось. Это три. Ну а четыре, о мирском, чтобы всех ляхов, немцев, шведов и прочих, что пришли сюда грабить и убивать, домой отправить или в землю нашу зарыть. Ее, родной, для них всех хватит. Бог наделил просторами. – Перевел дыхание, прищурил глаза. – Кто жить по правде хочет, кто угодно, пусть живет. Мы люди мирные и гостеприимные. А если кто с мечом… – Вспомнилась фраза из советского фильма про великого человека, Александра Невского. Но решил я ее перефразировать. – Кто с мечом сюда к нам, тому мы обратную дорогу покажем. Вот зачем я здесь. Четыре пункта и есть слово мое. А слово мое крепко. То каждый служилый человек в войске моем знает, верно собратья. – С этими словами я поднял над головой крепко сжатый кулак. Четыре пальца в процессе загнул, считая, а пятым, большим прикрыл.

Бойцы мои загудели. Шум этот эхом разнесся по храму.

– На трон не сядешь? – Гермоген смотрел на меня удивленно.

– Не хочу. Не нужно оно мне. – Я мотнул головой. – Однако, если на Соборе имя мое выкрикнут, выберут меня всей Землей… – Вздохнул тяжело. – Не знаю, отец, не считаю, что достоин такого. Но если придется, если люди скажут, то сделаю. Для страны, для Родины, для всех людей христолюбивых.

Здесь я слегка загнул, конечно, приложил некое свое дипломатическое умение. Так-то по факту, если посмотреть – себя в цари я не хочу, но если выберут, а скорее всего так и будет, ну а как против Земского Собора идти-то?

Гермоген перекрестился.

– Отец небесный…– Я увидел на глазах его скупую старческую слезу. – Отец наш… Как же я… Прости меня… Не прошел я испытания твоего, господь… Усомнился в посланце твоем…

Дальнейшие его слова поглотил громогласный удар колокола. За ним еще и еще один. Что-то там на улице происходило. Люди служилые встрепенулись, стали озираться. Многие смотрели на меня, ждали приказа.

– Поговорим еще, отец.

Я резко повернулся к своим людям, начал приказы раздавать. Шуйского поручил вынести отсюда и под охраной вернуть в царские палаты пока что. Там хоть какая-то охрана есть. А то не ровен час – прирежут за все хорошее какие-то боярские люди или его же со злобы порешить задумают. А мне он живой нужен. Лучше в монастырь его отправить и дело с концом.

Пленников в клети потребовал отправить. Отдельно от всех остальных. Каждого в одиночку и хранить так же, как и бывшего царя. То, что Василий уже стал бывшим, я и не сомневался. Факт смещения произошел. Дальше – формальности.

Ну а мне разбираться с новой напастью.

– Наружу идем! Идем, сотоварищи! – Колокола звонили в кремле, звук их разносился, забивал выкрики и приказ. Слышалось еще, что по всей Москве поднимается перезвон.

Что это? Набат?

Надо разобраться.

Покидали мы собор ощутимо быстрее, чем входили внутрь. Все же эффект ступора от увиденного убранства постепенно спадал с людей. Да, невероятная красота, фрески, росписи и сама могучая атмосфера места присутствовали, но люди ко всему привыкают. Да и к этому, тоже. А если еще и опасность угрожает, то адаптация идет в несколько раз быстрее.

Выбрались.

Здесь на Соборной площади кое-что изменилось. Толпа отошла к зданию приказов и гудела там, замерев и перестав своим людским морем волноваться. Народ сгрудился в отдалении и выжидал. Удары колоколов и их перезвон не добавили им уверенности, но бежать куда-то и создавать еще больший хаос никто, к счастью, не торопился. Возможно, потому что вооруженные мои люди на лошадях стояли по периметру вокруг них, и насколько я понял, призывали к спокойствию без применения оружия.

У паперти стояли пара десятков моих людей, всадников. Среди них я сразу выделил нескольких вестовых, они ждали меня, и как только приметили, сразу же двинулись по ступеням вверх.

Также, чуть в стороне конно замер небольшой отряд. Пятеро и трое сопровождающих из моих служилых людей. Среди приезжих один оказался одет несколько чудно. Но, мне уже стоило привыкнуть, что знатность в это время подчеркивалась ношением нескольких слоев одежды даже в теплое время года. Но у него помимо расписного кафтана и ярких высоких сапог, что резко контрастировали с черным окрасом лошади, на которой он сидел, была еще шапка. Высокая, отороченная белым мехом поверх темного и поблескивающая каменьями или жемчугом.

Я аж крякнул, в такой легко тепловой удар получить, но видимо, что-то она значила для этого человека. А судя именно по ней и по всему образу, был это не кто иной, как боярин из думных. Возможно, даже скорее всего, сам Шереметев, Фёдор Иванович.

М-да. Поговорим, разберемся.

Подлетели ко мне гонцы.

– Так, что творится? – Уставился я.

– Москва горит, господарь! – Выпалил самый встревоженный и аж дергающийся от напряжения. Да, такие новости следовало говорить первыми. Все же это было важнейшее.

– Где? – Быстро спросил я.

– За Москвой-рекой. – Он рукой махнул. – Мы же туда и не успели-то особо. И западный конец. Туда тоже не успели люди. Вовремя не подошли. Не гневись, господарь.

Он на колено припал.

Ну что поделать, гневом и злобой здесь делу не поможешь.

– Живо ко мне, сотников. Всех, кто не при деле сейчас. – Черт, хотя, а кто сейчас не при деле. Часть кремль под свою руку берет, часть уже и так пожары тушит. – Богдан, коня мне раздобудь! Живо.

Мыслишка у меня была.

Люди помчались исполнять, а я пока уставился на остальных вестовых.

– Господарь. Никольские ворота в кремле наши. Там наши люди. Охрана нам рада. – Служилый человек поклонился. – Сам говорил. Главный их, как нас увидел, аж перекрестился. Его вся эта Смута и заговоры… – Рукой по горлу показал. – Вот тут вот. Наших там осталось десятка два. Остальные могут с огнем помогать.

При упоминании пожара лица всех собравшихся без исключения наполнились серьезностью. Все они жили в малых городках, крепостцах на юге страны, понимали – огонь он и союзник верный и никак без него. Но если разгорается, из узды вырывается, это катастрофой стать может.

– Так, сотоварищ мой. – Обратился к нему от чего человек вытянулся по струнке и аж покраснел от осознания, что он будущему царю, как все они думали, сотоварищ. – Вот тебе и поручу, собирай всех бойцов, кто не занят. У ворот, что в Замоскворечье ведут все стройтесь. Там из лодок переправу сделаем, быстро. Если быстро не выйдет, то на лодках, на тот берег и тушить. Нельзя, чтобы люди пострадали и сгорело многое.

Он кивнул, поклонился, умчался исполнять.

– Господарь, константино… константино… – Парень вестовой робел, краснел оттого, что не мог выговорить слов. Поправился, придумал как. – Ворота, что самые западные наши. Господарь. Там за ними, этот… Китай-город же. И там я сам с башни то видел, что над воротами, мост через реку есть. Так быстрее же будет.

– Будет. – Молодец, я отметил это. – Догоняй собрата своего, людей там значит собираем. Через мост-то быстрее.

Еще трое вестовых в общих словах доложили, что Чершенский со своими людьми более-менее контроль над западной и северной частями города взял, успел. На востоке – да пожары начались, но как раз все силы свои он туда и бросил. А вот Замоскворечью досталось больше всего. Людей не хватало, а переправы нормальной не было.

Последний мялся, выдал.

– Мы поместье Мстиславских окружили. Двор их. Он здесь, за приказами. Двор там его.

А вот это чертовски интересно! Туда нам надо! Срочно!

Я отпустил людей. Приказы выданы, сейчас коня мне подгонят, еще один план в действо воплощу. Сам то я тушить в самое пекло, в горнило не полезу. У меня здесь, в кремле дел невпроворот. Шуйский, жена его, которую надеюсь спасли. Вестовых от Голицына что-то нет. Но там отряд-то совсем малый, может, пока разбираются, вот и не послал. Далее – подворье Мстиславских, баня, в которой засел молодой и горячий какой-то офицер и не пускает никого ни туда ни сюда. С ним говорить надо бы. Да еще эти бояре. Тот вон, в пышной шапке ждет.

Богдан подбежал, вел под уздцы коня.

– Вот, господарь, добыл.

– Так, это ты молодец. – Я ему ухмыльнулся. – А вы что же пешком пойдете? Втроем.

Он хлопнул себя по лбу. Поклонился.

– Не подумал, господарь, я мигом.

Заминка была мне на руку. Организация тушения уже идет полным ходом и без моего участия, колокола в центре столицы звонить перестали. Но звон доносился из тех районов, где как раз и была проблема. А значит, москвичи своими силами тоже подключатся. Ну и мы поможем, конечно. Сделаем, справимся.