Текст книги "Патриот. Смута. Том 10 (СИ)"

Автор книги: Евгений Колдаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

И да, действительно, денег за это Мстиславский ему дал, не обманул.

А что до сегодняшнего дела. Он, оказавшись запертым в женском крыле, решил что ломятся к ним люди Мстиславского, и решил помочь им. Думал, надеялся на что-то. Но ничего у него не вышло.

Закончив рассказ, замер он, весь трясущийся и нервничающий. Дышал неровно, смотрел то на меня, то на других.

– Это все. – Голову опустил, поник совсем.

– Как мы закончим, проси патриарха. – Я кивнул ему. – Может быть, он смилуется и решит твою судьбу иначе, чем я.

С этими словами его увели куда-то, а Гермоген уставился на меня. Спросил холодно.

– Хочешь, чтобы я судьбу этого несчастного решил?

– Да. Не знаю, выглядит ли сказанное, как раскаяние или нет. Смерть или монастырь. – Пожал плечами, добавил. – Тебе решать, владыка.

Занял опять свое прежнее место за столом. Взглянул на бояр. Шереметев сидел все так же насупившись. Пялился в стол. Я его жестко осадил, но по-иному никак нельзя было. Горячий он, как факел вспыхивал. А для дела, для разговоров – это безумие какое-то. У нас здесь политика, дипломатия, а не вот эти скачки и хватание за саблю.

– Значит так. – Обвел всех троих пристальным взглядом. – Теперь говорить буду. На вопросы отвечать кто я, что я и зачем я здесь. Вроде уже сказано было, но, видимо, не все поняли.

Выдержал паузу, вздохнул поглубже, начал:

– Я Игорь Васильевич Данилов. Волею судьбы воевода армии юга. Уверен, вы про меня всякое слышали. И про колдовство, и прочую небыль, и жуть. – Хмыкнул, но быстро выровнял темп речи. Вернулся к холодному повествованию. – Войско мое идет к Москве. Здесь я с малыми силами. – Улыбнулся при виде того, что слова мои о малых силах вызвали некоторое удивление. – Я пришел навести порядок. Собрать Земский Собор. Такое мое слово. Пока он будет собираться, основные силы мои пойдут к Смоленску и будут бить ляха. Здесь оставлю своих людей, чтобы опять чего чудного не случилось в столице. Это первое и основное.

Перевел дыхание, продолжил.

– Дальше. Спросите кто со мной? Скажу. Весь юг Руси. Много нас. Сюда я пришел авангардом, потому что нужно было. Предполагал, что Мстиславский после разгрома Дмитрия Шуйского начнет заговор свой реализовывать. Как оказалось, не зря пришел. Москву, уверен, от пожара спасли мы. А трон от попытки посадить на него ляха.

– А что Димитрий, что в Коломне сидит? – Подал голос Голицын. – Он тоже на престол метит.

– Матвей, сын Веревкин и блудливая жена его, шляхтянка Марина Мнишек у меня в плену. – Я сказал это без каких-то эмоций, но вызвало это удивление в глазах бояр. – Я же, люди мои, письма вам писали, что и как. Призывали сплотиться против предателя и изменника Мстиславского? Не дошли гонцы.

– Дошли. – Прогудел Голицын. – Веры только… Веры не было.

Шереметев все также сидел нахохлившись, надувшись, пыхтел и молчал.

Да и плевать. Дальше идем.

– Со мной, из известных бояр, получается… – Я задумался, кого называть, Дмитрий Тимофеевич Трубецкой. Со всеми оставшимися силами присягнул. Под руку мою пошел. Воротынский, Иван Михайлович со стрельцами тоже. После разгрома Дмитрия Шуйского смирился и присягнул. Ляпуновы со мной. Романов Филарет…– Я выдержал паузу, смотрел на реакцию Гермогена. Но тот смотрел на меня спокойно, слушал.

Я продолжил после краткой паузы.

– Друг твой, Долгоруков Владимир Тимофеевич. – Уставился я на Шереметева. Тот дернулся, глаза поднял и сразу опять опустил. – Вроде в плену, но думаю отпущу его, если слово свое, боярин, за него скажешь.

Тот вновь непонимающе на меня посмотрел, а я продолжал.

– Пленников интересных много. Делагарди, сам, например.

Это вызвало удивление на лице Голицына.

– А что Дмитрий Шуйский. Брат царя. – Не унимался Гермоген, все называл Василия тем титулом, который ему-то особо и не принадлежал никогда. – Молва людская страшные вещи несет.

– Михаил Глебович Салтыков Кривой его убил. Свидетели есть.

– И что же ты… И как же ты нами править-то будешь? – Проговорил, собравшись с силами, Шереметев.

– Я? Править? Вообще, не хочу. – Улыбнулся я, от чего тот вновь дернулся.

Склонился к Гермогену, прошептал ему что-то. Тот дернулся, обернулся резко, спросил громче, чем того требовалось.

– Уверен?

Боярин плечами пожал.

– О чем вы там? У нас переговоры, а не перешептывания. – Проговорил холодно.

– Да говорит Фёдор Иванович, что глаза ему твои уж больно знакомы. Взгляд, как у одного человека, с которым он в родстве был, когда-то давно, еще в детстве. От этого и запомнил. Тот человек. – Лицо Гермогена не выражало ничего, хотя вся эта история выглядела весьма комично. – Он ему тогда шапку то эту и подарил.

О… Вот и раскрылась история, почему боярин приехал летом в кремль во время заговора в этом головном уборе. Видимо, что-то значил он. И москвичи многие знали это, а я, что я? Я же не москвич, я вообще из иного века. Откуда мне знать такое.

– И кем же шапка дарена? – Спросил я спокойно.

Шереметев поднялся, стащил ее, помял, выдал

– Иваном, Великим, на смертном одре.

Повисла тишина.

А в моей голове всплыли мысли – все сводится к тому, что я родич Грозного, хоть и по боковой линии. Но если даже бояре видят во мне какие-то его черты, то противиться такому уже как-то бессмысленно.

Глава 11

Тишину в тронном зале нарушать пришлось мне.

– Есть свидетельства и бумаги! – Проговорил, давая понять, что вполне возможно я имею прямые права на престол, добавил. – Но сейчас это все не важно. – Я смотрел на них и видел растущее удивление в глазах. – Повторяю, еще раз. Я здесь для того, чтобы созвать Земский Собор. Не треть Москвы, а полноценный, со всей Земли. Пока он будет собираться, нужно выдворить ляхов и что-то решить со шведами. Шуйский им же обещал часть земли отдать. Это недопустимо. Это Русская земля, за нее люди наши кровь проливали. Еще вопросы есть?

Они переглянулись. Все больше чувствовалось, что постепенно даже яростный Шереметев смиряется с тем, что пока я здесь за главного. И я ими правлю, а не совет у нас. Говорю с ними, как с равными только до той поры, пока они со мной, а если что против задумают, то разговор пойдет уже в ином ключе. И это не будут угрозы, это будет дело – быстро и жестко. Сложный век, сложное время – пресекать неповиновение нужно решительно.

– А что с Шуйским, с женой его, с ребенком? – Гермоген поднялся, взглянул на меня. Радовало то, что он сменил риторику, перестал говорить о Василии, как о царе.

– Лекаря надо нового найти. Василий болен, думаю, что отравлен Мстиславским. В Филях у князя ведьма. Мы ее пленили, пошлю гонца, может от своего яда противоядие сделает.

Патриарх перекрестился.

– Отец небесный, ведьма?

– Ну… Отец, я в делах колдовских несведущ. Может ведьма, может знахарка. Но там очень много зелий, кореньев, трав и список всего, что и кому она готовила по требованию князя.

– Храни нас господь. – Патриарх перекрестился.

Бояре смотрели на меня со все большим удивлением. Казалось, я открывал перед ними все более глубокие чертоги заговора. Но, мне как-то не очень верилось, что вот совсем они были не в курсе. Какие-то слухи-то слышали, что-то знали. Да и с самим Мстиславским, уверен, какие-то дела вели. Или против него копали. Раз он за ляхов был последние годы, за воцарение Владислава у нас на Руси, а они против этого стояли.

– Она сварила яд для Скопина, это точно. – Произнес я холодно. – Уверен, еще много смертей, почитав ее записи, мы вскроем.

Гермоген перекрестился. Шереметев и Голицын переглянулись. Лица их посуровели. Вера их в слова мои росла все больше. И это отлично, не нужно что-то выдумывать, убеждать. Факты есть, доказательства показать, предъявить могу. Время только нужно.

– Знаешь что в том флаконе со святой водой было? – Перевел взгляд на Артемия.

– Нет, нет, господин. Мне же…

Я потерял к нему интерес, и он замолчал.

– Покои осмотреть надо, флакон принести, может этот… – Я указал на лекаря. – Что-то толковое скажет. Сколько у нас времени на поиски нового уйдет?

– С хорошим сложно. – Покачал головой Голицын.

– Мой в Вяземах, это сутки гонца туда, сутки обратно. – Покачал головой Шереметев. – Если ведьма в Хвилях, до них-то ближе, только.

– Да вы что, нечестивую в терем царский! – Возмутился стоящий и смотрящий на происходящее Гермоген. – Побойтесь бога!

– Да что в Москве лекарей нет, что ли. Не верю! – Проговорил я зло, поддержав владыку. – Найдите хоть кого-то. Любой сейчас лучше бездействия!

Повернулся к своим бойцам, указал рукой на самых с виду шустрых и сообразительных.

– Аптекарь какой-то нужен, травник, кто в ядах разбирается. И лекарь. Давайте, посылайте людей. На торге в Китай-городе уверен есть такие. Возьмите кого из людей боярских, чтобы не заплутать, скажите дело срочное и важное. Федор Иванович, кого из своих пошлешь?

Тот дернулся оттого, что я его назвал, но быстро пришел в себя. Все же угрозы мои его прилично так укоротили.

– Да, Савка из Толстовых, он в Москве все знает. Скажите, что я приказал.

– Вот, берите этого Савку и живо!

Пара моих служилых людей шустро двинулись к дверям, ведущим на площадь к соборам.

А я задумался на миг. Зачем мне нужен живой Шуйский? Да в целом незачем, но как-то просто так взять и бросить человека, отравленного и нуждающегося в помощи, казалось мне неверным. Сам лечить его своими методами я считал излишним. А пригласить лекаря и положиться на него – вполне рабочий план. К тому же этот человек много знает, все же страной управлял несколько лет. Если только ум его еще жив, может сгодиться. Черт знает, чем его Мстиславский поил.

Повернулся обратно к двум боярам и патриарху.

– Что с семьей… Шуйский, как я это вижу, Собором Земским выбран не был. – Порадовало, что протестов у этих троих такая фраза не вызвала. Слушали, внимали. – Дмитрия, что до него на престоле был, скинул и убил. – Уставился на Голицына, видя в его глазах зреющий протест. – Что сказать хочешь в его оправдание, Василий Васильевич?

– Хочу. Дмитрий тот ляхов на Русь привел. А сын он Ивана Великого или нет… – Старик головой покачал. – Сложно сказать. С Дмитрием все это, чудо. А чудеса случаются редко, очень редко.

– На латинянке женился. – Добавил Гермоген, перекрестился. – У ляхов жил. Оттуда к нам пришел. Мало ли какую мысль они ему там в голову вбили. Может, он сам от веры нашей отошел.

Ага, вот ты чем оправдал для себя убийство Дмитрия, понятно, владыка.

– Да, все так. Только брак этот в церкви православной был. По нашему обряду. Так? И Дмитрия на трон тоже посадили, на царство венчали. Так? Получается, Василий тоже заговорщик? Или как, по-вашему?

Они глаза опустили, понимали, что вся эта Смута, как Федор Иванович умер, так и корнями все глубже пошла. А как еще? Наследника нет, за трон борьба идет. Годунов поначалу-то крепко сел. Только болезнь, а может быть, в открывающихся реалиях яды Мстиславского, его сгубили. Но то, что сел именно Борис, сделало невозможным поместить на трон может быть и более легитимного, но более слабого кандидата. Меня, например.

Это же десять лет назад все было, а значит, был я тогда еще дитем неразумным. И кто бы пошел за мной? Отец мой – как вариант. Но Мстиславский играл в сложную и опасную игру. Осторожничал. Вот и не разыгрались тогда карты, отложились.

Раздумья эти навели меня на единственно верную мысль.

– Значит так! – Проговорил я громко и холодно, выходя из задумчивости. – Дела прошлые, я считаю, прекратить надо. Мы так ни до чего не договоримся. Кто кому какой родич и кто трон захватил силой, а кто по праву за последние десять лет, это все сейчас роли не имеет. Все хороши. Смута у нас, со всех сторон обложила. Ляхи у Смоленска, шведы земли себе прибирают на севере, татар Шуйский по советам Мстиславского на землю Русскую пригласил. – Смотрел на них, видел, что в курсе они татарских этих дел, но по глазам понимал, не поддерживали они этого решения.

Продолжил.

– Брат на брата войной. Самозванцев по стране, штук десять. Видано ли! – Перевел дыхание. – Я Смуте конец положить решил. Силой трон брать не намерен. Зарубите себе это на носу. Но! Шуйский, Дмитрий, Годунов, через которых Русь Смуту пережила, это все прошлое. Кончается оно, новое начинается. Здесь и сейчас говорю вам последний раз. Собор Земский соберем и выберем царя. – Сделал паузу. – Что до Шуйского. Он болен. Грехов на нем, патриарх, думаю ты меня поймешь, грехов-то много.

Владыка вздохнул, перекрестился, а я продолжил.

– Править он не может. – Махнул рукой в его сторону. – Мстиславский его ядом вон до чего довел. Лежит, хрипит. Кто знает, доживет ли до вечера. Жена его молодая в чем повинна? В том, что ее замуж за него выдали? Да вроде нет в этом греха. Так святой отец?

Гермоген вновь закивал.

– А ребенок что? Дитя неразумное. Мстиславский, упырь, видано ли, убить его поручил людям своим. А я грех такой брать не желаю, смысла не вижу. Поэтому мыслю так. Шуйского в монастырь, лечить, восстанавливаться. Он уже старик, ему срок свой, богом отпущенный дожить, грехи замолить. Жену его… – Задумался показательно, произнес, выдержав короткую паузу. – С младенцем пока при дворе, а там… Поглядим.

Отпускать ее я не хотел по ряду причин. Во-первых, куда роженице идти-то? Да она и ходить толком пока не может, скорее всего. Женское дело оно же нам мужикам непонятное. Врач сказать должен. А он у нас… Отравитель и предатель. Его к ней пускать нельзя никак. Во-вторых, отпусти, так ее какие-то заговорщики приберут, использовать начнут. А здесь поглядим, что да как. В-третьих, особо ретивые могут ее вне дворца убить. А такого мне не надо. Эту смерть на меня спишут. Скажут подговорил, людей нанял. Вон с пожарами-то, как Мстиславский ловко все решил.

– А нам что? – Проговорил Голицын.

– Вам? Боярам к походу собираться. Ляхов бить, это не разбойников гонять, здесь вся сила нужна будет. Всей Русью если выступим, то сломить их сможем. Так думаю. Ну а патриарху что? Молиться за нас, за войско христолюбивое. Я распоряжусь, чтобы письма, зазывные на Собор, начали печатать. И гонцов рассылать начнем.

Бояре закивали. В целом, худо-бедно все успокоилось, со всем договорились.

– Так. Теперь о насущном и важном. Ты, отец святой, Гермоген, скажи. Думается мне, что Мстиславский и люди его в латинскую веру тайно перешли. Это же…

– Грех это страшный, от веры отвернуться. Господь все видит. И за предательство князь поплатился. Прочие же люди его тоже поплатятся. – Гермоген продолжал стоять, перекрестился. – Кто от веры православной отступился, того кара ждет.

Интересно, а чего он сидеть-то не желает. Старик, лет ему уже восемьдесят наверное, а замер и на лавку не глядит даже.

– Латиняне. – Я покачал головой. – Насколько я понимаю, за Жигмонтом Вазой стоят иезуиты, орден их. И князь из их числа людей к себе приблизил. Там в храме, отец, немцы же были, так? Допросить думаю.

– Дело верное, Игорь Васильевич.

– Давайте пленников. Всех троих. – Распорядился.

Троих ввели. Выглядели они изрядно помятыми, но несколько лучше тех двух рынд, которых мы здесь нашли связанными, когда только в тронный зал с боем вошли. Один наш был и одет по-нашему – кафтан, глаза голубые. А двое в одеждах имели признаки иноземного покроя. Я за эти месяцы пребывания здесь уже немного поднаторел, и своих от чужих отличать получалось.

Да и если приглядеться, лица этих двоих, самых для меня интересных, были более смуглыми, глаза темными, и на русских они походили очень с большим натягом.

– Ad majorem Dei gloriam. – Выдал я тот самый девиз, которым меня пытался удивить Мстиславский. – К вящей славе Божией, не так ли?

Все трое дернулись. Но в глазах двух немцев я внезапно заметил интерес.

Хм, а на этом нужно сыграть. Только вот не при боярах и большом скоплении своих людей.

– Верой и правдой вы служили князю Мстиславскому. Даже в самый последний момент, когда уже все кончено было и виден был перевес в силах, не опустили оружия. Что же управляло вами?

Они молчали, двое немцев как могли поднимали подбородки, показывая, что они здесь хозяева положения и не будут говорить вообще ничего.

– Ну что, по-хорошему не хотят. В подвалах, думаю, языки-то развяжутся. – Я улыбнулся кривой ухмылкой. – Там у нас к иноверцам особый подход.

Здесь в разговор вступил патриарх. Это несколько внезапно было. До этого стоял он смотрел на них и не видел я его лица. Но в тот миг, что я пригрозил пытками, он сделал несколько шагов, смотря на третьего, русского среди них человека. Подошел к нему прямо вплотную.

– Сын мой. Как же ты от веры-то отступился, православной. – Заговорил он по-доброму, наставительно, как отец сыну, или даже внуку. Ведь слушающий действительно ему годился чуть ли не в правнуки. Молодой он совсем был. – Как же сын мой от бога отошел? С латинянами заодно стал? Разве мало мы бед от них видели? Разве не предали они традиции веры истинной? Не откололись, не отринули истинного, первозданного учения нашего?

Парень начал озираться. Тяжело ему было речи эти слышать, корил его владыка. А это стоило многого. Такой человек и выговаривает за деяние богопротивное.

– Я… Я…

– Молчи, брат! – Выкрикнул один из немцев. Речь у него была отлично поставлена. Акцента почти не слышалось. Думаю, если бы не многолетний мой опыт из прошлой жизни, вообще не распознать было.

Излишне разговорчивому иноземцу заломили руки, он скривился, согнулся.

– Страхом тебя заставили? Золото сулили? Принудили? – Продолжал владыка. – Не верю я, что такой человек, молодой, которому жить да жить, сам, по своей воле к латинянам переметнулся. Смутили тебя, обманули.

А патриарх-то, молодец. Верные точки нашел.

– Я… – Видел я, что слезы выступили на лице у паренька. Его аж всего затрясло. – Я… Я Мстиславскому верен был. Что он говорил, то и я. Все делал. Он же меня нашел, вытащил, в люди вывел. Я же… Я же из холопов боевых. Отец мой не дворянин даже, а князь… Князь мне все… А потом… А как я мог… Не мог я… – Он вскинул голову, уставился на собравшихся, как будто искал у них помощи. – Не мог я иначе! Не мог! Верен был ему! А он… Он!

– Изменником оказался. Предателем. Смутил тебя, дитя. – Патриарх коснулся его своей рукой, и тот чудным образом начал на колени падать.

Мои бойцы, что удерживали его, ослабили хватку.

– Не мог я! Не мог!

– Вера твоя надломилась. Ты думал, что человеку служишь, а от господа отступился. С пути праведного, нашего, православного сошел. Испугался.

Парнишка плакал.

– Но дьявол, он в людях кроется, между ними ходит и души наши смущает. Вот и твоей коснулся. Нашел к ней подход. Расскажи все, скажи как есть и грехи твои отпущу, пострижем тебя в монахи, до конца жизни искупать будешь… Но, если господь даст, к старости, к дряхлости, к одру смертному предательство свое искупишь трудом и молитвой.

– Я… Я все… Скажу я, владыка! – Последнее выкрикнул он громко.

И начал свой рассказ.

Пока он говорил, я махнул рукой и потребовал этих двоих немцев, злящихся, плюющихся слюной и ярящихся, увести и посадить порознь. А дальше слушал.

В целом, парнишка ничего особо нового не рассказал. Его слова дополнили то, что и так складывалось в моей голове. А вот для бояр и Гермогена многое стало открытием.

В веру латинскую перекрестился Мстиславский давно. Когда, парень не знал. Вроде бы князь занимал какую-то важную должность в ордене, но какую, он тоже не знал. Часто списывался с Жигмонтом, что Смоленск осаждал. Сам парень один раз ездил туда, возил письма, по зиме еще. Про яды тоже слышал, но не знал ничего. Эта тема больше на уровне легенд бытовала, что, мол, кара божья настигнет неугодных. В Москве затеяно было все уже несколько недель как. Был план, как войско будет разбито у Смоленска или по дороге к нему, так и сместит Мстиславский Шуйского. Встанет во главе боярской думы и пригласят они на трон Владислава. Об этом и шла переписка с Жигмонтом. Тот, будучи тоже иезуитом, хотел править сам, но рыцари, что при нем там были, холодно к этому относились. По слухам, которые слышал мальчишка – недовольны они были отсутствием смирения в короле Речи Посполитой.

Удивляло меня то, что он меня не признал, а я его. Значит не из Филей он отправлялся, а отсюда. Из этого поместья князя. И мы с ним почти не взаимодействовали. Выходило так как-то.

– Что вы с Шуйским делать собирались? – Это был важный момент, поскольку ставил конкретные обвинения Мстиславскому.

– Так это… В монахи постричь думали. Ко владыке его явили, принудить хотели. Но… Но…

– Времени не хватило. – Подсказал я. – На пятки вам я наступал. А с женой его? С Екатериной и младенцем?

– Так… – Мальчишка совсем смутился. – Так… Князь приказал убить их.

Голову опустил, продолжил совсем уж тихо.

– Ну а мы, вот вшестером, при нем быть должны были. И еще двенадцать, вход охранять.

– Ясно.

Дальше он рассказал примерно то же самое, что и лекарь Артемий. На все про все ушло минут десять, может, пятнадцать. Под самый конец его монолога в зал быстрым шагом влетел было, у двери замер, прокопченный весь, в саже и пахнущий дымом, боец. Гонец явно от тушащих пожар моих сил.

Уставился на него. Это было важно. Спросил резко и громко.

– Ну что? Сотоварищ мой!

* * *

Опытный аудитор попадает в тело писаря при ревизоре XIX в. Он знает схемы и видит ложь в отчётах. И вся уездная власть ещё не понимает, что для неё игра уже началась.

/reader/543269