Текст книги "Назад в СССР: Классный руководитель. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Евгений Аллард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

– Куда Ксения ушла?

– Она к завучу пошла, – пробормотала Аня, отвернулась, словно выдала мне самую страшную тайну.

– Зачем⁈ – так громко выкрикнул я, что бедная девочка вздрогнула, вжав голову в плечи.

– Н-не знаю, – чуть заикаясь, почти прошептала Аня.

У меня задёргалось веко нервным тиком, повлажнели пальцы. Понять не мог, что случилось с Ксенией, почему она так странно ведёт себя? У девушек каждый месяц бывают такие дни, когда они могут стать не адекватными. Но ё-моё! Только не сейчас, когда нам надо пройти всю пьесу до конца!

Я выскочил в коридор, почти бегом ринулся к лестнице, перепрыгивая две ступеньки, взлетел наверх, к учительской и когда подошёл ближе, услышал обрывок разговора.

– Ратмира Витольдовна! Пожалуйста! Отдайте заявление! Я передумала! – голос Ксении звучал так жалобно, словно она умоляла.

– Деточка, я не могу тебе отдать. Ты написала добровольно. Сама решила, – с металлом в голосе ответила Витольдовна.

– Но я прошу!

– Не проси! Дело сделано! – отрезала завуч, дверь со скрипом распахнулась, едва не вмазав меня в стену.

Не заметив меня, старая грымза прошла, высокомерно подняв голову, и, кажется, в глазах за старомодными очками я увидел торжество.

Вслед за ней вышла, словно побитая собака, Ксения, понурив голову, плечи вздрагивали от всхлипываний. Пройдя пару шагов, прижала руки к лицу, убежала в дамский туалет. Совершенно обескураженный, я вернулся в актовый зал.

Расположился рядом с Аней, посмотрел таким взглядом, что девушка побелела, как мел.

– Аня, что за заявление написала Ксения? Ты знаешь об этом?

– Н-нет, н-не знаю, Олег Николаевич, – девушка отвела взгляд, так что я прекрасно понял, она врёт.

Но настаивать я не стал, заметив, как Аня дрожит, не зная, куда деть руки. Просто забрался на сцену и стал ждать возвращения Ксении. Она появилась в дверях, и даже отсюда я видел, что она плакала, распух носик, покраснели глаза. Но она выпрямилась и спокойно прошла к сцене. Вбежала по ступенькам. И тут же соврала:

– Извините, Олег Николаевич, я была в дамской комнате.

– Хорошо. Давайте репетировать, – разоблачать девушку я не стал, расспрашивать тоже. Но эта аура тайны, перепады настроения начали потихоньку бесить.

Я вновь улёгся на кровать, ощущая приятный холодок и мягкость матраса, который положили на упругие ламели основания, и стал ждать, когда, наконец, Ксения соизволит произнести реплику.

Она взошла на сцену и проговорила свою реплику:

«Мэк, я была у Брауна, там был мой отец. Они хотят тебя арестовать. Отец грозил всякими ужасами. Браун хотел тебя защитить, но сдался. Он сказал, что тебе нужно сбежать. Надо собирать вещи!» – Ксения с таким чувством, так проникновенно сказала это, что сердце у меня оттаяло и я перестал сердиться.

– «Глупости, Полли, иди лучше ко мне. И мы с тобой займёмся делом гораздо приятней, чем собиранием вещей», – раскрыв объятья, улыбнулся.

– «Нет!» – совершенно не по пьесе, Ксения приложила ладони к лицу, всхлипнула. – «Нет! Только не сейчас! Я так боюсь! Они только говорили о виселице!»

– «Полли, мне не нравится, когда ты капризничаешь. В полиции нет на меня никакого досье. Ничего нет!»

– «Вчера может быть и не было, а сейчас хоть отбавляй. Я принесла обвинительное заключение. Это такой длинный-предлинный список, что не запомнишь.»

Она начала перечислять преступления Мэкхита, будто бы это были обвинения лично мне, и голос девушки дрожал. То ли она так вошла в роль, то ли почему-то переживала за меня. Уронив длинный свиток на пол, бросилась ко мне на шею, прижалась, и я ощутил, как по-настоящему сильно бьётся, стучит её сердце. И её страх начал передаваться мне, заполнять душу, заставляя спазмом перекрутить желудок.

«Ну что ж. Если мне реально надо сматываться, моё дело я поручаю тебе, дорогая», – я мягко отстранил девушку, заметив, как повлажнели её пушистые ресницы. Она не переигрывала, просто переживала. Но из-за чего?

Я начал деловито объяснять Полли, как она теперь будет руководить бандитами, и важно и громко объявил: «Чистую прибыль будешь по-прежнемупереводить банкирскому дому в Манчестере. Я вообще собираюсь переключиться на банкирскую деятельность. Это безопасней и прибыльней».

И мысленно я усмехнулся – бандит, грабивший банки, решил стать бизнесменом: как это знакомо. Чёрт возьми, эта пьеса удивительным образом предсказывала ровно то, что произойдёт в 90х годах. Когда бандюки будут вывозить из банков деньги грузовиками.

«Прощай, солнышко!» – сказал я нежно и ободряюще. «Следи за собой и, пожалуйста, не забывай ежедневно наводить красоту, так, словно я здесь!»

«Мэк! Обещай мне, что не взглянешь ни на одну женщину больше!» – Ксения выпалила это так горячо, словно её реально сжигала ревность.

«Да, кроме тебя меня никто-никто не интересует! Я люблю только тебя одну!»

Показалось, что от этих слов в глазах Ксении мелькнул настоящий ужас. Всхлипнув, тяжело вздохнула, будто я не признавался ей в любви, а стоял с петлёй на шее. Мне захотелось бросить всю репетицию к чёртовой матери, схватить девушку за плечи, потрясти, как грушу и узнать, из-за чего она так переживает. Что могло случиться?

Мы прошли все сцены одну за другой. Брутцер пару раз вмешался, и его советы уже не раздражали меня. Кажется, я свыкся с мыслью, что надо с режиссёром поделиться кусочком его мечты.

И вот наступил тот миг, когда мы должны были отыграть сцену с казнью. Закованный в кандалы, под командованием тюремщика Смита, который так и не получил свои тысячу фунтов, я направился к выкрашенной черной краской платформе, где возвышалась виселица. Поднялся по ступенькам, и спел прощальную песню Мэкхита, но не подыгрывая себе на синтезаторе, а под минусовку. Потом залез на табуретку, и Смит надел мне на шею петлю.

Аркаша в роли господина Пичема вышел на авансцену и торжествующе (как мы договаривались) произнёс: «Почтеннейшая публика! Итак, Мэкхита наконец должны казнить. Так уж устроен божий мир.»

И занавес медленно схлопнулся, проиграл бой барабанов. А пацаны уже притащили сколоченный на уроке труда длинный ящик. Его даже обили материей, напоминающий креп. Я слез с табуретки и улёгся на мягкий матрасик – видно кто-то стащил из дома детский. Сложил руки на груди, закрыл глаза.

Скрип раздвигаемых половин занавеса возвестил финальную сцену. Когда должны подойти Дженни, Люси и Полли, чтобы оплакивать казнённого Мэкхита. И я услышал их лёгкие шаги, они подошли, тенью закрыли свет. И я услышал их всхлипыванья, надеясь, что это не продлится долго.

И вдруг наступила тишина, странный глухой стук. Я не выдержал, открыл глаза. Вначале подумал, что Ксения придумала импровизацию с обмороком. Она лежала ничком, на боку. Но я понял по растерянным лицам Ани и Жанны, что все пошло как-то не так. Я выскочил из ящика, бросился к ней. Начал тормошить, тихонько бить по абсолютно белым щекам.

– Нашатырный спирт принесите!

Эта суета напомнила, как я сам грохнулся в обморок на сцене, когда Брутцер предложил Мэкхита казнить по-настоящему.

Брутцер с перекошенным в изумлении лицом, оказался рядом, присел на корточки. Растерянно переводя взгляд то на меня, то на девушку, чьё тело обвисло у меня на руках.

– Что произошло, не понимаю, – пробормотал он. – Извините, Олег, не думал, что такое впечатление произведёт.

Прибежала Аня с бутылочкой нашатыря. Я вытащил платок, плеснул половину флакона на ткань, помахал перед лицом Ксении. Она чуть дёрнулась, медленно открыла глаза. Увидев меня, вдруг присела и закрыла лицо руками, плечи у неё затряслись. Я взял её на руки, снёс вниз, усадил на кресло.

– Ксения, ты себя чувствуешь плохо? Ты не сможешь завтра сыграть? Я тогда скажу директору.

– Смогу, Олег Николаевич, – глухо, но почти твёрдо ответила она.

– Ладно. На сегодня закончим. Продолжим завтра утром. Пройдём финал и самые сложные сцены.

Я бросил взгляд на часы, надо ехать к Глебу, нельзя пропустить и на этот раз.

– Аня, Гена, сможете проводить Ксению домой? Мне надо уехать.

– Конечно, конечно, Олег Николаевич, не волнуйтесь, все сделаем, – закивала головой Аня. – Гена, принеси пальто Ксюши.

Я проводил их, когда они вышли из дверей школы и пошли по улице, уже освещённой вспыхнувшим мертвенно-белым светом уличных фонарей.

С тяжёлым сердцем я вернулся домой на автобусе. Успел только переодеться, поужинать, как пришла машина, которая должна была увезти меня в «дом на ножках», где ожидал Глеб. Всю дорогу, пока мы ехали по Ленинградке, пытался понять, из-за чего так переживает Ксения, и почему она не может мне ничего сказать. Заявление? О чем оно, почему Витольдовна была в таком прекрасном настроении и с таким удовольствием унижала девушку?

Глава 11
Ва-банк или Ответный удар

На следующий день я приехал в школу в прекрасном расположении духа. Открыл актовый зал, бросив свой полушубок на кресло последнего ряда, вскочил на сцену, вдыхая приятный аромат дерева, мебельного лака. Подготавливал себя к предстоящей премьере. После того, как вернулся от Костецкого, я позвонил Ольге Новиковой, и она уверила меня, что с Ксенией все в порядке.

С Петром Михайловичем мы очень интересно поговорили о будущем вычислительной техники. Я постарался его убедить, что нам необходимо закупать не только сами вычислительные комплексы, но и специальные станки для производства микросхем, изучить и модернизировать их, как можно быстрее. Я видел по его взгляду, насколько он удивлён моей эрудицией. Хотя я выдал всего процентов десять всей информации, что знал. Попытался рассказать, как лучше соединить все это в сеть. Я не был уверен, что общая сеть, о которой мечтал академик Глушков, спасёт страну от развала. Прекрасно понимая, что вычислительные мощности позволят ещё больше мухлевать. Но я так был одержим этими мыслями, что рисовал свои фантазии так, будто они уже воплотились в жизнь.

Я спустился в зрительный зал, уселся на кресле и прикрыл глаза.

– Олег Николаевич! – открыв глаза, я увидел стоящую рядом Таисию Геннадьевну. – Вас ждут в кабинете директора.

Второй завуч на удивление выглядела не просто серьёзной, лицо суровое, жёсткое. Раньше никогда не видел её такой. Я закрыл зал прошёл к кабинету директора. Секретарь его, тоже как-то странно, и с брезгливостью смерила меня. Не спрашивая разрешения, распахнул дверь и поразился.

За длинным столом, примыкающим к столу директора, восседала, как королева Ратмира Витольдовна, смотрела на меня с таким превосходством, словно я – нашкодивший ученик.

– Садитесь, Олег Николаевич, – не здороваясь, предложил директор.

Когда я отодвинул тяжёлое кожаное кресло и присел, вопросительно взглянув на Громова, тот объяснил мрачным тоном:

– Ратмира Витольдовна должна сделать заявление.

Он сцепил пальцы рук вместе и мрачно уставился в одну точку.

– Значит так, Олег Николаевич, – начала завуч. – Вот у меня тут заявление от Ксении Добровольской о том, что вы хотели её изнасиловать…

– Что⁈ – я подскочил на месте, подавшись вперёд. – Изнасиловать? Что вы черт возьми, несёте, Ратмира Витольдовна! Что за бред? Ксения не могла такое написать.

И тут меня словно током ударило – стало совершенно ясно, почему девушка так странно себя вела вчера. Она переживала, что оклеветала меня, расстроилась.

– Вот! – завуч потрясла перед моим носом листком бумаги. – Видите, почерк Ксении? Она написала это собственной рукой. Знаете, что именно? Она описала, как после репетиции вы задержали ее насильно. Закрыли актовый зал, начали приставать. И только моё появление спасло её от насилия и позора.

Эта мерзкая старая тварь все-таки нашла повод избавиться от меня. Руками ученицы, которая была влюблена в меня. Запись сговора Витольдовны и Тимофеева стала совершенно бесполезна. Я безвольно откинулся на спинку кресла, понимая, что все летит к чертям собачьим.

– И это ещё не все! – мстительно отчеканила завуч. – У меня тут ещё несколько заявлений от девочек, которых вы пытались совратить. Это, я вам скажу, просто ни в какие ворота.

– Пусть эти девочки придут и сами все расскажут.

– Зачем? Это будет дополнительной моральной травмой для них. Достаточно того, что они все описали. Это далось им нелегко. Некоторым ученицам по десять-двенадцать лет. Вы понимаете, что это значит? Одно дело ваша попытка изнасиловать девушку, совершеннолетнюю. Другое дело совращение малолетних.

– Десять-двенадцать лет? А ничего, что я преподаю физику в старших классах? Где ученицам не меньше четырнадцати лет?

– Какая разница, где вы что преподаёте? – Витольдовна чуть смутилась, глаза забегали, на щеках выступили пунцовые пятна – поняла, что перестаралась.

– И что вы хотите от меня, Ратмира Витольдовна? Покаяния или заявление об уходе? Я напишу.

– Прежде чем вы напишите заявление об уходе, вы должны сами описать обо всех ваших мерзких делишках.

– И вот это я делать не буду, – твёрдо сказал я.

– Тогда мы передадим все материалы на вас в милицию.

– Если вы собрались дать этим всем заявлениям ход, то зачем вам моё признание? Вы же прекрасно знаете, что я этого не делал. Зачем мне себя оговаривать?

– Делали! – завуч приподнялась, схватив пачку бумаг и торжествующе потрясла перед моим носом. – И вот доказательства!

– Это все липа, Ратмира Витольдовна. Никого я не насиловал, не совращал, поэтому я ничего писать не буду, – повторил я, и обратился к директору, который сидел за своим столом с совершенно каменным лицом: – Арсений Валерьянович, я напишу заявление. И могу быть свободен?

Директор помолчал, перевёл взгляд с торжествующего лица старой грымзы на меня, сглотнул комок в горле и произнёс:

– Да.

Я отодвинул со скрипом кресло. Вытащив из кармана связку ключей от актового зала и подсобки, аккуратно выложил на полированную поверхность стола. Когда вышел из кабинета, на мгновение остановился у двери, прижался к холодной ребристой поверхности, ощущая, как на глаза навернулись слезы. Вы выстраиваете роскошный дворец, высокое стройное здание, поражающее масштабом и элегантностью. И на ваших глазах оно начинает рушиться, развалиться на безобразные обломки.

Я вернулся в актовый зал, оделся и, взяв свой портфель, направился к выходу. И тут же столкнулся с Генкой Бессоновым, который радостно меня приветствовал.

– Гена, я ухожу.

– Надолго, Олег Николаевич? А я тут такую штуку придумал. Это отпад просто. Такую песенку хочу вставить.

– Будешь вставлять без меня. Я ухожу совсем. Из школы. Передай всем привет.

И прошёл мимо остолбеневшего с выкаченными глазами парня, вышел на крыльцо. Меня бил озноб, так что я поднял воротник и поплёлся на остановку автобуса. Если Витольдовна передаст всю эту липу в милицию, то весь мой мир схлопнется до камеры, откуда я смогу смотреть на небо лишь через решётку. Если же все же остановится лишь на том, что меня выгонят из школы, я ещё могу вернуться в университет, читать лекции. Хотя из кандидатов в партию, меня, конечно, попрут. С Тузовским я поехать не смогу. Останусь мотогонщиком. Тут никакая милиция меня не остановит. Может это и к лучшему.

В салоне автобуса было зябко, из кабины водителя тянуло горьким дымом дешёвых папирос, что лишь усиливало отвратительное настроение. Бездумно я разглядывал под бледным февральским солнцем кирпичные дома, редкие легковушки, грузовики. И прощался с этим миром: ткань пространства-времени все-таки выкинула меня из этой реальности.

Я вернулся домой, переоделся в домашнее. Присел за стол, выдвинув ящик, увидел там несколько кассет – сделал копии с той, на которую записал разговор завуча и Тимофеева. Но какой теперь в этом смысл? Если меня предала собственная ученица? Почему она это сделала? Я улёгся на диван, ощущая, как предательски щиплет глаза, скатилась слеза, попав в ухо. Я перевернулся на бок, скрючившись в позе эмбриона.

Громкий стук в дверь заставил меня присесть. Зашла жена, бросив на меня взгляд, поинтересовалась:

– Ты чего такой хмурый? И почему не в школе?

– У меня выходной сегодня.

– Тебя к телефону! Уж обзвонились. Из милиции.

Это удивило меня. Если решили арестовать, прислали бы наряд, а тут…

Я взял трубку и услышал голос Сибирцева:

– Олег, тут такое дело… Твоя ученица пришла… Ксения Добровольская. Хочет, чтобы ты сюда приехал.

– Пусть за ней мать приезжает. Позвоните ей, – я решил сразу продиктовать номер телефона, но майор перебил меня.

– Она тебя хочет увидеть. Ну чего тебе в лом что ли приехать? Девушка переживает. Давай, руки в ноги и дуй к нам.

Странная манера арестовывать человека, вызывая каким-то дурацким способом в отделение.

– Хорошо, я приеду.

Вернулся к столу, и сунул в карман кассету с записью сговора Витольдовны с Тимофеевым. Может быть, в милиции поверят мне, а не этой мерзкой кляче, услышав разговор? Хотя. Вроде бы суд не принимал во внимание магнитофонную запись? Или принимал?

Я вновь оделся, как-то по-стариковски спустился по лестнице, без обычной лёгкости, словно предательство Ксении отняло у меня громадный кусок жизни.

Перед зданием отделения милиции остановился, сердце нехорошо ухнуло вниз, застучало с перебоями, стало трудно дышать. Хотя раньше я заходил сюда без всякого страха. Двухэтажное панельное здание, над нависающем над входом козырьком надпись синей краской: «Милиция», рядом милицейский мотоцикл с коляской, два «бобика» и «рафик» для выезда бригады. Но сейчас моё буйное воображение рисовало пугающую картину: войду, и на руках у меня защёлкнутся наручники. Но потом плюнул и поднялся по ступенькам.

Тесное помещение, освещённое яркими лампами мертвенного-белого цвета с синеватым оттенком, встретило противным запахом дешёвого табака, краски, бумаги. Хрипами селекторной связи, стуком клавиш механической пишущей машинки, доносящихся из-за стены с окошком с надписью «Дежурная часть». Над ним большими буквами виднелась странная надпись: «Деятельность милиции основывается на строжайшем соблюдении социалистической законности». И рядом более мелкими – Постановление ЦК КПСС, как будто для соблюдения законности нужно было выпускать партийный документ. Истёртый линолеум, по стенам инструкции, напечатанные типографским способом и на машинке, стенд «Их разыскивает милиция» с жуткими рожами, которые становились ещё отвратительней после размножения на ротапринте. По стенам – стулья, на которых изнывал от скуки сутулый худой мужчина в чёрном пальто и лохматой шапке-ушанке и парень с длинными немытыми патлами, в куртке, зелёных лыжных штанах. Направо уходил коридор, откуда просматривались выкрашенные ядовитой зелёной краской двери с зарешеченными окошками. И на одном из стульев я увидел Ксению, которая сидела, скрючившись в позе воробушка. Я присел рядом. Она вздрогнула и развернулась ко мне.

– Олег Николаевич, я не хотела… – рыдающим голосом произнесла. – Она обманула меня!

– Ксения, зачем ты вообще это сделала? – тихо спросил я. – Ну ты понимаешь теперь, что натворила? Меня же в тюрьму посадят.

– Неееет! – из груди девушки вырвался крик, будто стон. – Она сказала, что будет только выговор.

– А сюда ты зачем пришла?

– Я хотела заявление своё забрать. Она сказала, что передала.

– Ксения, если дело уже возбудили, твоё заявление забрать нельзя.

– Э, Олег, – рядом я увидел Воронина, одетого в идеально выглаженный китель защитного цвета с тремя звёздочками на погонах, такого же цвета брюках, о стрелки которых можно было порезаться, и отлично начищенные до блеска ботинки. – О чем вообще разговор? Ты хоть объясни.

Я встал, схватив парня за рука, отвёл в сторону и тихо спросил:

– Старлей, не в службу, а в дружбу, принимали какие-то заявления на меня?

– Ничего не принимали. Девушка пришла, рыдает, говорит, что чего-то забрать хочет. А мы даже не знаем, о чем она. Вот тебя вызвали. Так ты объясни, в чем проблема-то?

– Это точно?

– Да точно! – Воронин явно стал сердиться.

– Ладно, мы тогда с Ксенией пойдём? Не возражаешь?

– Да нет, конечно. На премьеру-то позовёшь?

Я пожал плечами, что я мог ответить парню? Что все мои усилия пошли прахом?

Я вывел Ксению на улицу, подождал, пока она перестанет громко хлюпать носом, взяв ее за руки, вновь задал тот же вопрос:

– Ксения, зачем ты написала это дурацкое заявление? Ты можешь объяснить по-человечески?

– Я-я-я хотела отомстить.

– Отомстить? Мне? За что?

– За то, что вы ухаживали за этой женщиной, которая с мебельного комбината приехала.

Я прикрыл глаза, стараясь сдержать бурю эмоций, кипящую лаву, готовую выплеснуться наружу и сжечь все вокруг. Девчушка приревновала меня к случайной знакомой и решила отомстить.

– Ксения, у меня просто слов нет. Я не знаю, что сказать. Ты сломала мне жизнь, только потому что я с какой-то женщиной был вежлив. И все! Вежлив! Ты понимаешь, что ты сделала?

Она вдруг опять закрыла лицо руками, затряслись плечи, из-под пальцев просочились струйки слез. Невыносимая жалость сжала сердце, кольнула больно.

– Ладно, поедем в школу. Разберёмся с этой грымзой. Перестань реветь! – грозно приказал я. – Слезами горю не поможешь! Поняла?

Девушка вздрогнула, отняла ладони от лица, и быстро-быстро закивала. Вытащив платок, вытерла слезы. Из сумочки достала золотистую пудреницу в виде раковины, дрожащей рукой припудрила носик.

Нам пришлось вернуться на автобусную остановку, долго ждать «трёшки», Ксения опять начала дрожать, и я прижал её к себе, она прильнула ко мне и затихла. Наконец, мы прошли через школьный двор, мимо заснеженного футбольного поля, поднялись по лестнице.

Я помог Ксении снять шубку, повесил ее в раздевалке, там же рядом повесил свой полушубок, поскольку ощущал, что уже не работаю в этой школе.

Мы подходили уже к учительской, когда я услышал громкий голос Ратмиры Витольдовны:

– Итак, подводим итоги нашего педсовета. Классное руководство 9 «Б» передаётся в руки Арсения Валерьяновича. Тимур Русланович будет пока вести уроки физики и в старших классах. Астрономию мы отменяем совсем, предмет абсолютной лишний, бесполезная трата времени. Весь этот балаган Туманова ликвидируем.

Эта мерзкая ведьма уже торжествовала победу, рубила на куски труп убитого ею медведя. Я решительно распахнул дверь. Витольдовна стояла перед учителями, сидевшими за столами в позе примерных учеников. За ее спиной за своим столом сидел директор с каменным лицом, слушал, как разоряется Витольдовна. Мой стол пустовал, на нем сиротливо лежал учебник астрономии.

– Как вы смеете врываться в учительскую! – взвизгнула завуч, увидев нас с Ксенией. – Немедленно покиньте помещение! Туманов, вы здесь уже не работаете!

– Ратмира Витольдовна! Отдайте Ксении её заявление. Она призналась, что оговорила меня.

Ксения промолчала, лишь прижалась ко мне, вцепившись в мою руку.

– Как вы смеете у меня что-то требовать⁈ Я дала этим заявлениям ход, передала в милицию!

– Вы лжёте, Ратмира Витольдовна! Мы только что из милиции. Ничего там нет.

Глаза завуча сузились, она буравила меня глазами, переводила взгляд то на меня, то на мою спутницу.

– Это ничего не значит! Добровольская сама написала это заявление. И я должна все равно передать всё в милицию.

– Если вы не отдадите, Ратмира Витольдовна, я буду вынужден принять меры.

– Что? Меры⁈ Какие ещё меры? – завуч зло рассмеялась, показав вставные зубы с синеватым оттенком у корней. – Пожалуетесь своему покровителю в обком? Когда Кирилл Петрович узнает, что вы – насильник и растлитель малолетних, он забудет ваше имя навсегда!

– Значит, не хотите добром отдать? Это был ваш выбор, Ратмира Витольдовна, – произнёс я с искренним сожалением.

Я огляделся, и нашёл на обеденном столике то, что было нужно – магнитолу «Vef-Sigma-260», которую где-то умудрился достать Владлен, чуть ли не прототип. Она даже в магазины ещё не поступала. Иногда мы слушали радио, крутили кассеты с музыкой. Взяв со стола плоский ящик с серебристой панелью, прикрывающей динамики, я вставил кассету, перенёс на стол, за которым сидела Полина Комиссарова, она вела протокол. Нажал клавишу перемотки, а затем вдавил «Плей», подняв рычажок громкости звука на максимум. Сердце подскочило куда-то в горло, застучало так, что стало трудно дышать. Вдруг я перепутал кассеты, или перезапись не получилась? Но я зря волновался, не так хорошо, как на японском кассетнике, но все-таки громко и узнаваемо воспроизвёлся кусок разговора:

'– Почему вы, завуч с вашей репутацией, с вашим опытом не можете справиться с каким-то учителем?

– А что я могу сделать?

– Что? Да элементарно. Он мужчина, охоч до женщин, и до девочек тоже, раз в школу подался. Ну какой нормальный мужчина пойдёт в школу? Найдите учениц, которые не довольны тем, какие оценки этот прощелыга им ставит. Пусть они напишут заявление, что он их соблазнял, приставал. Ну что мне вас учить, Ратмира Витольдовна? Ведь это в ваших же интересах! Вы сами жаловались, что он вас подсиживает. Метит на ваше место.

– А если это вскроется? Его так поддерживает директор.

– Ну снимем директора. Хотя нет. Лучше переведём его в другую школу, на повышение. А ваш Туманов не просто вылетит из школы, попадёт в тюрьму. А с такими, как он там не церемонятся. Живым он оттуда не выйдет.'

Все словно окаменели, взгляды устремились на Витольдовну. У старенького учителя истории отвисла челюсть. У немки и англичанки синхронно округлились глаза. Полина Комиссарова усмехнулась, бросив на меня одобрительный взгляд. Владлен лишь склонился над столом, стараясь скрыть улыбку. А завуч предсказуемо схватилась одной рукой за сердце, другой оперлась о стол. Посерела так, что казалось вся кровь отлила от её лица.

– Откуда… Откуда вы взяли эту запись? – гортанным сиплым голосом спросила.

– А я, Ратмира Витольдовна был тогда в актовом зале, – спокойно и безжалостно объяснил я. – После записи решил остаться переночевать. Отвёл Ксению домой… Ну то есть не я, а милиция её отвезла после драки с бандитами. А потом я вернулся. Вы пришли с Тимофеевым в актовый зал, а я, удивлённый этим тайным визитом, решил ваш разговор записать. У меня как раз под рукой был кассетник.

Витольдовна вся передёрнулась, закатились глаза, подкосились ноги, она рухнула на пол, но Владлен успел вскочить с места, подхватив тело завуча, отнёс на кожаный диван, положив прямо на пачки бумаг.

Я бросил взгляд на директора, он не спеша поднял трубку телефона, стоящего на его столе, набрал короткий номер. Когда услышал щелчок соединения, назвал адрес школы и сказал: «Женщина без сознания, подозрение на инсульт».

Вышел из-за стола, вытащил из кармана связку ключей и передал мне.

– Продолжайте репетиции, Олег Николаевич. Приказ о вашем назначении моим заместителем я подпишу сегодня. Хотя… – он махнул рукой. – ГОРОНО вряд ли вас утвердит, но с недельку походите завучем. Но почему же вы, Олег Николаевич, сразу не дали прослушать эту запись? – добавил с мягким укором.

– Я хотел дать ей шанс. Но когда Ксения написала это заявление, я решил, что эта запись уже ничего не изменит.

– Шанс, – протянул Громов, бросив взгляд на лежащую на кожаном диване Витольдовну, сквозь полуоткрытые глаза были видны только белки, пальцы нервно двигались, словно она перебирала что-то, голова безвольно свисала. И никто из учителей не подошёл к женщине, не попытался помочь. Все сидели так, будто никакой драмы тут не разыгралось.

Директор подошёл к столу завуча, взяв папку, раскрыл ее, пролистал. Вытащив оттуда несколько листов бумаги, передал мне. Я отдал заявление Ксении девушки, и она с невероятной злостью, демонстративно разорвала на мелкие кусочки, сунула в карман. А я просмотрел другие бумаги. Детским почерком, но по-взрослому были описаны ужасы, которым я подвергал якобы детей.

– Уничтожьте это, Олег Николаевич, – сказал директор. – Надеюсь, этот неприятный инцидент можно считать исчерпанным. Готовьтесь к премьере. Скоро прибудет немецкий представитель. Надо не ударить в грязь лицом.

Мы вышли с Ксенией из учительской, молча спустились по лестнице, и только, когда подходили к актовому залу, девушка спросила меня:

– Она умрёт?

– Скорее всего, – ответил я, ощущая противную тяжесть в сердце, я стал, по сути, убийцей, прекрасно знал, как подействует эта запись на старую женщину.

– Так ей и надо, ведьме старой! – выпалила Ксения.

Я только покачал головой:

– Не надо так, Ксения.

– Вы ее жалеете, Олег Николаевич? Она хотела вас погубить! Вытурить из школы! Отправить в тюрьму! Вы бы также на ее месте поступили?

– Нет, Ксения, я бы так никогда не поступил. Но все равно мне её жаль. Она цеплялась за это место мёртвой хваткой. Не хотела никому его отдавать.

Когда подошли к актовому залу, я увидел, что дверь открыта, а оттуда слышен хорошо поставленный голос профессионала – Брутцер, как ни в чем ни бывало вёл репетицию. Интересно, кого он собирался поставить на моё место?

Увидев нас, режиссёр прервался, спокойно вышел к нам на встречу:

– Добрый день, Олег. Как вы себя чувствуете, Ксения? Сможете играть?

– Конечно, смогу, – очень спокойно, с достоинством ответила девушка.

– Ну тогда ждём вас на сцене. Сейчас пройдём финал.

– Слушай, Эдуард, – я отвёл его в сторону. – Давай вернёмся к обычному финалу. Но без королевского вестника? Пусть я там в гробу буду лежать. Но без танцев-шманцев.

– Ну хорошо, – Брутцер на мгновение задумался. – Вернём все. В том числе и вестника. Кто у нас его играл-то?

– Тот, кто играл шефа полиции, Брауна-Пантеру. Роман Мартынов.

– А! Ну и прекрасно. Продолжим репетировать, – развернулся и направился к сцене, но я ему в спину задал вопрос:

– Эдуард, а Гена тебе не сказал, что меня из школы выгнали?

Брутцер остановился, обернулся с хитрой улыбкой:

– Сказал. Но я не поверил ему. Да и никто бы в это не поверил. Переодевайся в свой костюм и продолжим. Времени осталось совсем мало. А у нас сыро все, очень сыро.