Текст книги "Назад в СССР: Классный руководитель. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Евгений Аллард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Я наблюдал, как на сцену поднимаются люди, одетые в нечто тёмное, неприметное, проходят мимо открытого гроба, со стоящей рядом крышкой. Кто-то наклоняется, прикасаясь к белому, как снег, лбу покойной. Выпрямляясь, проходит дальше и спускается с другой стороны. Тихое ритмичное шарканье. И представить не мог, что у Витольдовны было столько родственников, знакомых, близких. Группой прошли военные, пожилые, с тихим бряцаньем медалей и орденов на кителях. Один из них, высокий, сгорбленный, седой, как лунь старик долго стоял у гроба, вглядываясь в лицо, и по морщинистым, испещрённым синими жилками, щекам сползло несколько мутных слезинок. Он наклонился, поцеловал в лоб Витольдовну, и положил рядом букет ярко-алых гвоздик, их живые лепестки вспыхнули под светом софитов, словно огонь. Брутцер оставил нам театральные прожектора, и сейчас они стояли на стойках рядом с гробом, высвечивая лицо Витольдовны.

Послышался какой-то странный шум. И я сделал шаг к краю сцены: в зал вошло двое милиционеров, а между ними тот самый парень, который набросился на меня с ножом. Они провели его до сцены, один из ментов, высокий лобастый парень с хмурым взглядом глубоко утопленных глаз, снял наручники и стал наблюдать, как арестованный поднялся по ступенькам, дошёл до гроба, и вдруг упал рядом, уцепившись за край, и плечи его затряслись. Сестра Витольдовны мягко гладила сына по спине, но по-прежнему смотрела куда-то в другую сторону. Губы ее шевелились, она что-то говорила очень тихо парню, и он кивал. Потом приподнялся, наклонившись, поцеловал в лоб покойную, поправил белую кружевную накидку, закрывавшую её волосы. И пошёл к выходу. И внезапно оказался возле меня, я услышал его горячий злой шёпот: «Все равно тебя убью! Мерзавец!» Я даже не стал отталкивать его, он сам отстранился и быстро сошёл по ступенькам вниз.

Все это продолжалось мучительно долго, так что даже занемели ноги. После того, как прошли близкие, учителя, весь наш технический персонал, старшеклассники. Некоторые с интересом разглядывали гроб, кто-то пугливо прятался за спины остальных, кто-то проходил с абсолютно равнодушным лицом, словно отбывал номер. Я не заметил ни у кого жалости, горести, лишь любопытство или страх перед смертью.

Когда, наконец, поток иссяк, подошли грузчики, закрыли крышку гроба, подняли на руки, спустившись со сцены, вынесли наружу. И я уже вздохнул свободней. Хорошо, что не пригласили оркестр. Всегда ненавидел эту заунывную фальшивую музыку духовых, сопровождавших похороны. Обычно, когда выносили гроб из подъезда, бросали вслед за ним еловые ветки, и мы, пацаны, почему-то боялись наступать на них.

Я надел полушубок, вышел на крыльцо. В ряд выстроились несколько машин – первым стоял черный «рафик»-катафалк, куда грузчики занесли гроб, за ним автобус для близких, потом ещё один для школьного персонала, а замыкала всю процессию сине-жёлтая милицейская «Волга». Когда подошёл к единственному входу старенького «Паз-672» грязно-оранжевого цвета, услышал недовольный голос Инессы Артуровны:

– Нет, ты представляешь, – капризно и фальшиво-недовольно говорила она. – Приехал небритый, потом от него несёт. Видно, с какой-то ночной попойки.

– Да-да, ты права, Инессочка, и с похмелья явно, – вторила ей англичанка.

Понял, что говорили они обо мне, но, когда я резким движением раздвинул двери, чтобы залезть внутрь, дамочки замолкли и начали болтать о чем-то нейтральном. Но рядом оказалась Таисия, быстро затараторила:

– Олег Николаевич, вот это прощальное слово, которое вам надо будет произнести. Арсений Валерьянович должен был это сказать, но его нет, придётся вам.

Взяв бумажку, залез в автобус, уселся у окошка, отдёрнул занавеску и прочитал текст. Не думал – не гадал, что придётся произносить над могилой женщины, которая хотела меня уничтожить, подобный панегирик. Это выглядело так лицемерно, так фальшиво, что тошнота подступила к горлу. Я задёрнул занавеску, и откинулся на спинку сиденья, прикрыв глаза. Немка, англичанка перешли совсем на театральный шёпот, который всегда раздражал меня.

Процессия двинулась, медленно выехала на улицу, затем на проспект и направилась к городскому кладбищу.

Там гроб вынесли, установили на стойки, рядом выставили массу венков: «От коллег», «От родственников», «От сестры и племянников» и все высыпавшиеся из автобусов, сгрудились плотной темной массой вокруг могилы. Мужчины с непокрытыми головами, женщины – в платках, шалях, или просто в вязанных шапочках.

Вначале прощальную речь произнёс тот старик, как оказалось – друг мужа Витольдовны. В основном вспоминал не завуча, а войну, своего друга. Потом вышла дама, полная, в выцветшем бывшем когда-то голубом пальто. Голова, укутанная в тонкий серый платок, тряслась, как у людей с болезнью Паркинсона, говорила о том, как Витольдовна совсем юной девушкой пришла в школу, и как тысячи ребят прошли через «ее чуткое сердце», как она видела в каждом личность, как ее уважали и побаивались, как она умела к каждому найти подход и раскрыть таланты. И все в том же духе.

Я стоял без шапки, морозный воздух обжигал лицо, ворошил волосы, пробирал ознобом. Чувствовал себя я отвратительно, больше всего мне хотелось развернуться и уйти с этого спектакля, но я знал – надо стойко выдержать все до конца.

И вот, наконец, когда все речи закончились, слово перешло ко мне. На мне скрестились десятки пар глаз, и я подошёл ближе, начал произносить речь, которую написали для директора.

«Дорогие родные, близкие, коллеги, ученики. Мы собрались, чтобы проводить в последний путь человека, чья жизнь стала частью истории нашей школы, нашего города, целой эпохи в образовании. Ратмира Витольдовна была не просто завучем в нашей школе. Она была совестью нашей школы, которой она отдала полвека беззаветного служения.»

Я говорил о том, что наша завуч «была хранительницей традиций и высокой планки качества, которая всегда отличала нашу школу, а для нас, учителей, Ратмира Витольдовна была и строгим наставником, и мудрой опорой.»

И закончил я эту пламенную и совершенно фальшивую речь совсем уже пафосными словами, которые произносят на похоронах известных людей:

«Уходит целая эпоха. Школа без Ратмиры Витольдовны уже никогда не будет прежней. Но её наследие останется с нами. Останется в устоях школы, которые она заложила. Останется в сердцах её коллег, которые будут стараться равняться на её уровень. Останется в судьбах её учеников – рабочих, учёных, врачей, инженеров, учителей, в каждого из которых она вложила частичку своей души. Прощай, наш дорогой Учитель и Наставник. Мы будем помнить вас всегда!»

Могильщики – кряжистые мужики в темных телогрейках сняли гроб со стоек и на широких ремнях опустили в могилу, вокруг которой горой была навалена вырытая земля. Присутствующие начали бросать комья, они гулко ударялись о крышку гроба. Я попытался вытащить кусок, припорошённый снегом, присел рядом с кучей, и когда начал вставать, нога соскользнула, и я едва не ухнул в чёрную бездну.

И тут странный звук, похожий на удар кувалды по толстому металлическому листу, взорвал тишину. И в моих волосах будто проскользнул острый камень, больно содрав кожу. Дзинь! Что-то металлическое ударилось в ограду напротив вырытой могилы. Блестящий цилиндр воткнулся в сугроб.

Я обернулся и увидел, как в шагах тридцати из-за берёзы около одной из могил отделилась тёмная фигура и бросилась бежать, петляя между оградками. Ринулся за ним, парень выскочил на широкую центральную аллею и так стремительно понёсся стрелой к выходу, что я понял – не догнать. Глаз зацепил черенок лопаты, прислонённый к одной из оград. Я схватил его и со всей силы бросил, как копье. И поразил цель – парень чуть вскрикнул и упал на живот, раскинув руки. Пока он поднимался, я успел добежать, схватил его за шиворот. Но он стал извиваться в моих руках, как большая кошка. Пришлось шваркнуть его по башке, он обвис в моих руках, затих. И я уже смог перевернуть его к себе.

Ко мне уже бежали двое ментов, которые сопровождали нашу процессию. Первым добежал высокий светловолосый парень. Схватив за шиворот стрелка, потряс его, как грушу, поставил на ноги. И тут добежал и второй, мужик средних лет, с щёточкой усов над верхней губой. Выпалил, задыхаясь:

– Молодец, Туманов.

– У него там за берёзой, наверно, винтовка снайперская осталась, – сказал я, махнув в сторону.

Провёл рукой по волосам, поднёс к глазам – на ладони осталась полоска крови. Если бы я не присел рядом с могилой, то пуля попала точно в затылок.

– Покажешь? – спросил старший мент.

Младший милиционер вытащил из кармана нечто похожее на резиновый жгут и связал руки стрелка. Дошли до берёзы, из-за которой выскочил парень. Но к моей досаде, ничего там не обнаружили, никакой винтовки. Кроме массы натоптанных следов и кучи окурков.

– Куда ж он винтовку-то припрятал? – старший огляделся.

– Может быть, их двое было? Один стрелял, другой смотался со стволом? – предположил я.

И тут мы услышали гогот. Издевательски ржал пойманный мною пацан, запрокинув лохматую голову назад. Потом успокоился и спросил:

– Ну чо, волки́ позорные, не нашли ничего? И не найдёте. Нет здесь ничего. И я тут вообще ни при чем.

– А убегал ты зачем? – бросил я с досадой. – Если ни при чем?

– А твоё какое сучье дело, почему я бежал? Хотел и бежал. Ты мне ещё ответишь за то, что в меня палкой кинул, урод. Я на тебя ещё в суд подам.

Я с тревогой обвёл кладбище взглядом. Если у напарника этого мерзавца в руках винтовка, то ему легко будет нас тут подстрелить.

Глава 21
Враги и друзья

Я постарался спокойно и размеренно дышать, чтобы унять сердце, что колотилось у самого горла, охладить горящий в огне страха разум. Огляделся, прикинул, сколько понадобилось времени для этого отморозка, чтобы выстрелить и сбежать, и тут на глаза попалось могила за ажурной из кованного металла оградой, за которой возвышался шикарный памятник то ли какого-то криминального авторитета, то ли известного артиста. Рядом со стоящим у арки бронзового мужика, я заметил несколько скамеек. И под одной набилось много снега, что меня насторожило. Почему только под этой скамейкой что-то белеет? Я направился туда, присел и пошарил рукой. Наткнулся на что-то жёсткое, потянул и вытащил чехол из белой ткани, а в нем явно прощупывалось нечто длинное и тяжёлое. По краю шли пуговицы, их застегнуть стрелок не успел. Я раскрыл немного и увидел приклад, ствол с глушителем на конце, и оптическую систему.

Когда вернулся к ментам, которые охраняли стрелка, увидел, как у того изменилось выражение лица, оно стало бешеным, глаза выкатились из орбит, побелели, он водил челюстями, словно точил зубы.

– Это не моё! – выпалил сразу, как только я продемонстрировал находку.

– Ну как не твоё? Там наверняка твои отпечатки. Да вот и гильза валяется, – я ткнул в сторону блестящего цилиндра. – Думаю, отпечатки там тоже не стер. Да и в самой винтовке патроны с твоими отпечатками. Не отвертишься.

Младший милиционер, вытащил из кармана платок и аккуратно взял гильзу, завернул и положил в карман.

– Ну все ясно, – сказал старшой. – Спасибо, товарищ Туманов за помощь. Вот правильно говорит Сибирцев, надо было вам в милицию идти работать, ох, какой бы опер из вас получился.

Он широко улыбнулся. Сделал знак подчинённому, тот аккуратно взял чехол с винтовкой и повесил себе на плечо.

Стрелок хмуро буравил меня своими раскосыми глазами, в которых бился не страх, а досада и злость. Я даже не пытался спросить, кто на этот раз меня заказал. И когда шёл обратно к автобусу лишь перечислял мысленно потенциальных заказчиков. Жена? Но она вроде бы перестала злиться на меня, когда я начал приносить ей деньги. Пахан, который поставил меня на счётчик, чтобы я украл деньги Тетерина? Но ему-то зачем меня убивать? Если я могу втереться в доверие начальника типографии и заполучить его бабло. Игорь Орлов, муж Марины? Конечно, он ненавидит меня и очень хотел бы расправиться, но нанимать киллера? Это уже чересчур. Родственники Витольдовны? Но племянник в КПЗ, ему грозит суд. Есть еще Звонарёв, который едва меня не убил. Но он сейчас ведет себя, как пай-мальчик. Кому я ещё перешёл дорогу? Маячил перед мысленным взором мой многолетний враг – Грачёв, бывший ректор МГУ, арестованный за взятки. Но я-то в суде не давал показаний. И тут я вспомнил о другом своём враге – Осетровском, на докторскую диссертацию которого накатал резко негативный отзыв. Если всплывут дела о взятках по защите липовых диссертаций, я могу оказаться очень неудобным свидетелем для влиятельного главреда журнала «Советская астрономия», чья карьера может превратиться в пыль. { События описываются в 1-м томе цикла – прим. автора}

Погруженный в эти интересные размышления, я дошагал до автобуса, сдвинул дверцу и уселся на сидение. Голову саднило, но я решил не обращать внимание. Лишь нахлобучил шапку на голову и прикрыл глаза, чтобы хоть немного отключиться от кошмара, который только что пережил.

Но сделать это мне не удалось.

– Олег Николаевич! Почему вас тридцать человек должны ждать⁈ – резко прозвучал голос Аглаи Борисовны.

Я посмотрел с сожалением на Астахову и устало объяснил:

– Извините, что задержался. Киллера ловил.

– Какого ещё киллера⁈ Как вы можете при подобных обстоятельствах шутить⁈ – возмутилась она. – Почему просто не извиниться? Мы бы поняли.

– Какие шутки? – я воззрился на неё с удивлением. – Вы разве не слышали выстрел? Какой-то отморозок стрелял в толпу, я за ним погнался, поймал.

– Если даже это и так, – продолжала кипятиться Астахова. – Это дело милиции, а не ваше. Почему вы все время влезаете в какие-то тёмные делишки?

– Какие тёмные делишки? – не выдержал я. – Этот отморозок поджидал за деревом со снайперской винтовкой. Выстрелил в меня. И дал дёру. Пока бы я обращался к милиции, он бы просто сбежал. Я, конечно, понимаю, если бы он меня убил, это решило бы вашу проблему. Но, увы, он промахнулся.

У женщины отвисла челюсть, выкатились широко открытые глаза:

– Чт-что в-вы говорите такое⁈ Я хочу вашей смерти? Что за чушь? – она забормотала, заикаясь, губы ее затряслись.

– А все ещё может решиться и в вашу пользу, – не обращая внимания на вопли Аглаи Борисовны, зло отчеканил я: – Меня могут не утвердить завучем, и назначат вас, как самого опытного педагога в нашей школе. Вы ж спите и видите получить это место.

В салоне повисла тягостная тишина, Астахова покрылась пунцовыми пятнами, схватившись за сердце, откинулась на спинку сидения. А Владлен, что сидел рядом, мягко вжал моё колено и покачал неодобрительно головой.

– Олег Николаевич! У вас тут кровь на щеке! – напротив меня пересела Полина Григорьевна.

Вытащив маленький флакончик с какой-то жидкостью и кружевной платочек, налила туда, распространив нежный морской аромат, и начала аккуратно стирать кровь с моего лица. Я перехватил её руку, вытащив платок и сам протёр. Подумал, что теперь буду источать запах женских духов. Но я взял за руку Полину и приложил к своим губам, вызывав у неё очаровательную улыбку, она облизала губы, и потупила взгляд, как маленькая девочка.

– Спасибо, Полина Григорьевна! Вы очень добры.

Я понимал, что сплетни обо мне и Полине теперь уже будут распространяться со скоростью лесного пожара во время июльской жары, но мне стало почему-то плевать на это. Я не мог сдержать злобу, которую обрушивали на меня одни люди, и любовь, которую дарили другие.

Когда вся наша процессия вновь отправилась в путь, я отдёрнул шторку на окне и спросил:

– Мы сейчас в школу направляемся?

– Нет, Олег, мы едем в ресторан. На поминки. Ты что забыл? – ответил Владлен.

– А я могу туда не ехать, Таисия Геннадьевна? – поинтересовался я. – Я вроде свою роль исполнил.

– Да, Олег, твоя речь была очень впечатляющей, – сказал Владлен, похлопав меня по колену. – Но тебе и в ресторане придётся тост какой-то сказать.

– Совершенно правильно, Владлен Тимофеевич, – согласилась Таисия. – Олег Николаевич, вы пока за главного. Пока не вернётся Арсений Валерьянович.

Ехали мы недолго. Минут пять, наш автобус свернул на улицу и остановился. Владлен сдвинул створки и пропустил всех женщин, помогая им сойти по ступенькам. А я лишь наблюдал, как он с особенной нежностью подал руку Полине. Но она лишь усмехнулась одними губами, сошла вниз.

– Мне бы твою внешность, – с сожалением обронил он, когда я собрался выйти за ним. – Я б эту Полиночку охмурил бы. А так.

– Владлен, представляешь, у меня с ней ничего нет. Вообще. А зато сплетен вагон и маленькая тележка. Ты тоже также можешь всем говорить.

– Смешно. Не поверит же никто, – он безнадёжно махнул рукой и сошёл по ступенькам.

Это место представляло собой нечто среднее между общепитовской столовой, рестораном средней руки и кафе. Двухэтажное здание, облицованное белой плиткой с широкими панорамными окнами, те, что смотрели на восток, выходили прямо на кладбище. Но не на то, где похоронили Витольдовну, а на старое закрытое, остаток деревенского с покосившимися деревянными и жестяными крестами, оградками с облупившейся краской, спящее под толстым слоем снега. В современное время его сроют, перенесут прах и сделают перекрёсток.

Друг за другом мы вошли в фойе, где располагался только гардероб с сумрачной полной бабулькой в темно-синем форменном халате, которая принимала пальто и шубы, вешая их без номерков. От гардероба наверх шла широкая лестница, облицованная искусственным мрамором. Я поднялся последним, за всеми. Но без меня никто внутрь не захотел входить. В дверях зала стояла распорядитель – немолодая женщина в темно-бордовом приталенном пиджаке, юбке ниже колен и черных туфлях на широком каблуке. С огромным начёсом по моде тех лет иссиня-черных волос. Поблёкшие черты лица, почти без макияжа, официально-печальное лицо.

– Прошу садиться в соответствии с карточками, – предупредила она.

Квадратный зал пересекал длинный стол, застеленный белой накрахмаленной скатертью, рядом стулья с резными деревянными спинками. На стенах, выкрашенных охрой, картины в резных рамах, но очень дёшево выглядевшие, даже не копии, а скорее репродукции пейзажей русских художников.

Во главе стола, рядом с сестрой Витольдовны, по правую руку сел седой мужчина с впалыми щеками, видимо, муж, и слева – худенькая с короткой стрижкой девушка в черном закрытом платье, удивительно похожая мать и на тётку, за ними военные, а коллеги в самом конце стола.

На столе уже была расставлена закуска – в маленьких хрустальных мисках стандартный салат оливье с кубиками розовой варёной колбасы и зелёными шариками консервированного горошка, сельдь под шубой, кабачковая икра, нарезка из сыра и сервелата, красиво размазанная по большому блюду. Блюда поменьше с нарезанными ломтиками апельсинов, мандаринов и лимонов. Красная икра на крошечных бутербродиках. Бутылки грузинского вина «Цинандали», «Мукузани», минеральная вода «Боржоми» и «Нарзан», молдавское полусладкое вино «Лидия». Стеклянные графины с морсом. И, конечно, водка «Пшеничная» и «Московская особая». «Столичной» я не увидел.

Я присел за стол, где стояла карточка: «школа №10», и рядом список гостей, где первым шёл, конечно, Громов, директор, а потом мы с Таисией. На фарфоровых тарелках стояли белые тканевые салфетки, рядом – столовые приборы, не алюминиевые, как в столовых, но и не изящные ресторанные, рюмки, бокалы. Мы расселись так, чтобы могли наливать женщинам спиртное. Бутылки все уже были вскрыты, и что именно в них налито, уже понять было невозможно. Но меня это вообще не интересовало, я перестал пить алкоголь в этом времени.

Естественно, эстрада напротив стола пустовала. Остался лишь рояль в углу, с закрытой крышкой, потёртой, обшарпанной.

После того, как я побывал в «Архангельском» и ресторане Дома кино, здесь всё казалось жалким, убогим, но я понимал, что деньги выделила школа, а она большим бюджетом не располагала.

Я успел наложить себе салат, кабачковой икры, бутербродики с красной икрой оставил для женщин. Открыл бутылки с минералкой, налил себе в высокий бокал и когда поднялся с тостом тот самый старик, что плакал у гроба, я пригубил воды.

– Олег Николаевич, почему не пьёте вино? – спросила Полина с мягкой улыбкой. – Оно довольно-таки неплохое, – она подняла бокал, демонстрируя мне жидкость. – Вам врач запретил?

– Нет. Просто не пью алкоголь.

По лицу Аглаи Борисовны при этих моих словах пробежала кривая гримаса, она ведь сказала, что я приехал в школу с похмелья. Но ничего не сказала.

Салаты и бутерброды быстро закончились, и официантки начали разносить первое: молочный суп с капустой и рассольник. Я взял себе рассольник, в водянистом бульоне плавало несколько кусочков солёных огурцов, кубиков картофеля, с жёсткой плохо разваренной перловой крупой. С трудом осилив несколько ложек, я прикрыл его пустой тарелкой. Пока до меня ещё не дошла очередь произносить тосты, и я просто рассматривал лица гостей, ожидая второе, хотя на шашлык не рассчитывал.

И тут раздался какой-то шум, я обернулся и увидел, что в зал вошёл директор. Я с радостью отодвинул стул и пошёл к нему навстречу. Он сделал жест отойти в сторону. Судя по его физиономии, которая светилась от радости, вернулся он довольным.

– У меня две новости, – сказал он с улыбкой, пожав мне руку.

– Две плохих. Или хорошая и плохая?

– Ну как сказать, Олег Николаевич? Может быть, одна для вас хорошая, а вторая хорошая для меня. Хорошая в том, что вас утвердили завучем. Поначалу было очень много претензий. И то, что вы не член партии, и то, что не имеете полноценного педагогического образования. Но потом всё рассосалось. Утвердили. Так что, поздравляю.

– Ну а вторая-то в чем для меня плохая?

– Да нет, не думаю, что плохая. Просто меня переводят директором в школу в Москву.

Да, я помнил о том, что Тимофеев, чиновник из Министерства образования, хотел это сделать. Но после того, как завучем назначили меня, какой смысл убирать из нашей школы директора?

– Да, новость не радостная. Ну а кого назначат вместо вас?

– Я видел только его дело. Овчинников Платон Матвеевич, боевой офицер, подполковник запаса. Кавалер орденов Славы. Окончил юрфак МГУ. Доктор юридических наук. Окончил заочно педагогический в Москве. Руководил школой в Саратове.

– А сколько ему лет?

– Пятьдесят пять.

– Интересно. К концу войны ему было всего двадцать три. Как же он стал подполковником?

– Он служил после войны. Потом, когда при Хрущёве начали сокращать армию, его уволили в запас. Он окончил педагогический. Заочно. Вот такие дела.

– А почему не в Москве, а в Саратове?

– Не знаю. Сложно сказать. Как у вас тут дела?

– Произнёс над могилой прощальное слово, которое было для вас написано. Вот потом приехали сюда.

– Никаких происшествий?

Я вздохнул, рассказывать про киллера, который подстерегал меня на кладбище совсем не хотелось.

– Да так, – уклончиво обронил я, отводя взгляд. – В общем, все в порядке. Арсений Валерьянович, раз вы вернулись. Отпустите меня, пожалуйста. Мне очень нужно подъехать в больницу к другу. Он разбился на мотоцикле.

– Конечно-конечно, Олег Николаевич, езжайте.

– Спасибо!

Я отошёл к столу, сообщил, что уезжаю, и провожаемый грустным взглядом Полины, сбежал вниз к гардеробу, где, наконец, смог вздохнуть свободно.

Выскочив на улицу, я быстрым шагом, почти бегом добрался до остановки, доехал на трёшке домой, чтобы, наконец, принять душ, но то ли от горячей воды, то ли от голода жуткой резью скрутило живот до такой степени, что из глаз брызнули слезы, выступил холодный пот, затрясло в ознобе. Отравился чем-то? Скрючившись, держась за стенку, я вылез из ванны, дотащился до кухни, закипятил чайник. Выпив залпом несколько стаканов тёплой воды, вызвал рвоту, и только после этого полегчало. Желудок ещё жалостливо ныл, но я перекусил бутербродами с колбаской и сыром и выпил полстакана чая. Вернувшись в ванну, решил побриться, переоделся.

Притащив из комнаты карту Москвы, расстелил на кухонном столе и стал изучать путь до Первой Градской больницы, каждый раз с сожалением вспоминая о том, как же легко было добраться куда угодно, имея электронную карту на смартфоне. А тут возись, выстраивая маршрут вручную, хотя благодаря моей феноменальной памяти, я легко запоминал названия улиц, проспектов, повороты, развороты, проезды по мостам и туннелям. Прикинул, что доберусь минут за двадцать, максимум за полчаса, если не буду сильно гнать.

Выехал на своём «жеребце», завязав лицо плотным шарфом, чтобы не сильно продувало, и понёсся по проспекту, выехал на Ленинградку, которая перешла в Ленинградский проспект, а затем в улицу Горького, с него свернул на Тверской бульвар, пересёк Калининский проспект, попав на улицу имени Фрунзе, народного комиссара по военным и морским делам, умершего в 1925 году на операционном столе. Этой улице вернут прежнее название, которое она имела при царе – «Знаменка». Всегда удивляло отношение к разным советским историческим деятелям. Почему-то Горьковскую и улицу Горького лишат имени «Буревестника революции», а улицу Маяковского и станцию метро оставят. Как оставят станцию метро, названную в честь Войкова, который руководил расстрелом семьи последнего царя.

Останавливаясь на светофорах, я читал название улиц, и каждое имя с таблички словно напоминало об истории Советского союза: Горький, Калинин, Фрунзе. Исчезнувшие из названий улиц Москвы имена, но оставшиеся в истории страны.

С улицы Фрунзе я пересёк Большой каменный мост и затем Малый каменный мост, под которыми застыла в зимнем сне Москва-река. Свернул на улицу, названную в честь лидера Коминтерна, а затем генсека ЦК партии Болгарии – Георгия Димитрова, которой также вернут прежнее название в 90х – Большая Якиманка. Здесь в конце я заметил заправку – будку и под навесом с крупной надписью «Бензин» несколько колонок.

Из будки вышел плотный, кряжистый мужик в телогрейке и ментовской шапке-ушанке, только без герба, явно списанной или украденной со склада МВД, мрачно оглядел меня:

– Ты слепой? – задал он вопрос, который поставил меня в тупик.

– Да нет, вроде зрячий, – удивился я.

Он выругался матерно и объяснил мою оплошность:

– Ты не видишь, что это только для государственных машин?

– Сколько? – задал я вроде бы не логичный, но вполне понятный заправщику вопрос.

Мужик показал два пальца.

– Я не понимаю. Два куска, два стольника?

– Два рубля, балбес. Плати и качай.

Два рубля и стоил 93-й бензин для моего мотоцикла. Так на кой ляд нужно было задавать глупые вопросы? И тут меня осенило – заправщик не потребовал талон. В конце дня все равно были остатки, их-то он и продавал за наличные.

Задав «корма» своему «жеребцу», я быстро промчался мимо здание с колоннами – института стали и сплавов на Ленинском проспекте, и оказался у цели моего путешествия – Первой Градской больницы.

Больница выглядела, как роскошная дворянская усадьба в стиле классицизма. Часть здания, выступающая за фасад, украшена портиком с колоннадой, на фризе старинная надпись. На стенах – накладки-рельефы в виде факелов-светильников и лавровых венков с лентами.

Но разглядывать подробно изыски архитектурного ансамбля я не стал, поднявшись по ступенькам, открыл тяжёлую, украшенную резьбой деревянную дверь, чем-то напоминающую вход в храм.

В регистратуре узнал у сидевшей там мрачной дамы, как состояние Егора Быкова, на что она ответила стандартной фразой: «Стабильно тяжёлое». На мой вопрос, могу я его увидеть, она скривилась, пояснив: «Он без сознания».

– Я хочу поговорить с его лечащим врачом, – тогда сказал я.

– Хорошо, пройдите по коридору, поднимитесь на второй этаж.

Врача я нашёл в кабинете. За старинным массивным столом из резного дуба сидел плотный, но не толстый немолодой мужчина в белом халате, из-под шапочки выбивались седые волосы, щёточка седых усов, набрякшие веки, обвисшие брыли щёк. Кабинет напоминал нечто старомодное, отжившее свой век. Высокий потолок, украшенный лепниной, пожелтевшей и потрескавшейся.

– Я могу чем-то помочь Егору Быкову? – спросил я без всякой надежды. – Лекарство какое-нибудь достать?

Врач задумался, вытащил из ящика стола пачку папирос, но курить не стал, лишь сунул в карман халата.

– Можете. Вот это лекарство. Если найдёте, то у вашего друга будет шанс выжить.

Он взял из папки бланк, быстро что-то написал на нем, поставил печать и передал мне.

– В аптеках вы его не найдёте, – сразу предупредил он. – Ну то есть, наверно, можно заказать, но вероятность получить очень мала. Очень мала, – повторил он рассеянно.

– Хорошо, – я бросил взгляд на рецепт, где прочёл надпись: «Церебролизин». – Ещё что-то?

– Пару хороших капельниц.

– Я понял. Постараюсь привезти.

Он поднял на меня усталые выцветшие светло-голубые глаза, оглядел, и лишь вздохнул.

Когда я вышел на улицу, зимний день уже уступил права вечеру, в мертвенно-белом свете фонаря медленно падали крупные хлопья, укрывая землю мягким белым покрывалом. Я пошарил в карманах в поисках мобильника, думая тут же позвонить Ольге Новиковой, не терпелось узнать, сможет ли она достать этот препарат. И тут же отругал себя последними словами. Какой мобильник? Надо или искать таксофон, или ехать обратно в школу. Или домой?

Обратный путь, как всегда, оказался гораздо короче, чем тот, когда я ехал сюда. Это странное ощущение, что домой ты едешь быстрее что ли.

Закатил мотоцикл во двор школы. И на мгновение пришёл страх, что услышу от завуча окрик о том, что прибыл на службу на неподобающем для советского учителя транспортном средстве. Но тут же с грустью понял, что нет больше женщины, которая может это сказать. И вдруг накатили воспоминания о моем самом первом дне, когда я приехал в школу, и начал знакомиться с этой реальностью. Я уже освоился тут, она стала мне родной, знакомой, понятной. Но первый день врезался в память навсегда.

Школа встретила удивительной тишиной и пустотой. В гардеробе для учителей я заметил лишь пару женских пальто, на вешалках учеников пара дюжин. Поднялся в учительскую, обнаружив там только одного человека – учительницу младших классов Злату Валерьевну Якимову, хрупкую молодую женщину, блондинку в светлом костюме из джерси. Она сидела за своим столом, проверяла тетрадки.

– Олег Николаевич? Вы вернулись. А я вот тут работаю, – встретила меня смущённой фразой, словно боялась, что я ее отругаю за что-то.

– А остальные учителя ещё не возвращались?

– Нет.

Я бросил взгляд на часы, поездка домой, до больницы и обратно заняла два часа, поминальный обед должен был уже закончиться. Но сейчас меня волновал один вопрос, сможет ли мне помочь Ольга Новикова? И хотя меня стесняло, что придётся воспользоваться ее служебным положением, но я решил, что надо попробовать.