Текст книги "Назад в СССР: Классный руководитель. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Евгений Аллард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

Глава 9 
Прерванная репетиция

Я взбежал по ступенькам на сцену, проверил синтезатор, вытащил из подсобки магнитофон, усилитель, акустику. Генка и Артём помогли мне все расставить. Втащили коробки с прожекторами. Но я остановился посреди сцены, не зная, как их закрепить наверху. И когда Брутцер подошёл ко мне, я недовольно спросил:

– Как бы нам прожектора присобачить? Их же с потолка надо спускать?

Режиссёр взглянул наверх, потом перевёл взгляд на меня:

– Можно на стойки поставить.

– Хорошее предложение. Только где стойки взять?

Брутцер лишь усмехнулся и сделал жест двум парням, которых привёл с собой. Они тут же вытащили длинный ящик из выкрашенной в темно-синий цвет фанеры, открыли и я увидел длинные трубки-звенья из тёмного металла, из которых рабочие соорудили стойки. Прикрепили на них прожектора.

– Ну как? – удовлетворённо спросил Брутцер, он просто наслаждался своим умением решать все проблемы.

– Ладно. Давайте начнём репетицию. Гена – твой выход. «Баллада уличного певца».

Бессонов, уже переоделся в свой костюм гангстера, Ксения сшила для него похожий на тот, что она сделала для меня, но похуже. Генка выскочил на сцену, схватил гитару, запел «Балладу Мэкки-ножа»:

 
У акулы – зубы-клинья,
Все торчат, как напоказ,
А у Мэкки – нож, и только,
Да и тот укрыт от глаз.
 

Медленно раскрылся занавес, по сцене прогуливалось несколько ребят, и среди них Джонатан Пичем – Артём Горбунов со своей женой Селией, которую играла Света Журавлева. Я тем временем набросил кожаный плащ, шляпу «федору». Оказавшись на сцене, прошёлся наискосок и вышел к Генке. Тот, увидев меня, замер, изображая испуг, и убежал за занавес. А я усмехнулся, словно танцуя развернулся и оказался перед микрофоном. Надвинув шляпу на глаза, чуть сутулясь, начал исполнять эту балладу хрипловатым низким голосом, в том же ритме, с той же интонацией, как пел ее Фрэнк Синатра. Но по-немецки. Необыкновенное ощущение, которое заводило меня, приводило в состояние эйфории.

 
Und der Haifisch, der hat Zähne,
Und die trägt er im Gesicht.
Und Macheath, der hat ein Messer,
Doch das Messer sieht man nicht.
 

Закончив петь, таким же танцевальным движением, словно вращая невидимую партнёршу, прошёлся по сцене, проскользнул через толпу, наводя ужас, и исчез из зоны видимости. Сбежав по ступенькам вниз, я сел рядом с Брутцером. Наблюдая, как теперь Артём Горбунов – Пичем разыгрывает сцену с Филчем, который заявился к «королю нищих», чтобы получить официальное разрешение просить милостыню.

– Вы по-немецки пели эту балладу? – тихо спросил меня Брутцер.

– Да. У меня текст на немецком есть всех баллад с переводом. А что? Плохо получилось?

– Нет. Наоборот. У вас прекрасное произношение, насколько я могу судить. Вы бывали в Берлине?

На миг я растерялся, не зная, что ответить. Конечно, несколько раз я ездил в Германию, правда, в то время, когда Берлин стал уже единым городом, после объединения западной и восточной части страны.

– Я сдавал минимум по немецкому языку, – наконец, нашёлся я. – Для защиты кандидатской.

– Ну так это минимум, технический. А у вас разговорный.

– Вы считаете меня шпионом? – с улыбкой я взглянул на Брутцера. – Таким Штирлицем наоборот?

– Да ладно вам шутить, – проворчал Брутцер. – Получилось неплохо. Только…

– Опять джазово? – продолжил я. – Но эта баллада стала джазовым стандартом. Иначе петь её нельзя.

– Вы все время меня в штыки воспринимаете, Олег. Я же помочь хочу.

– Не понимаю ваших мотивов. Зачем вам всё это нужно?

– Ну скажем так. Я сейчас в творческом тупике, ищу свежие идеи.

– Не убедительно. Слишком много усилий. Думаю, что в городе в нескольких школах ставят спектакли по Брехту. Почему вы к нам пришли?

– Вы правы, ставят. Но «Трехгрошовую оперу» разрешили только вам.

Действительно эту пьесу Брехта почему-то игнорировали. Только через пару лет Валентину Плучеку, режиссёру театра Сатиры, разрешат поставить «Трехгрошовую оперу» с Андреем Мироновым, хотя критика очень холодно встретит спектакль. Знал я о постановке в театре имени Ленсовета с Боярским, уже в середине 80-х, когда цензура начнёт ослабевать.

– А вы сами хотели сделать мюзикл? – задал я вопрос Брутцеру, на который сам мог ответить.

– Да, – он взглянул на меня, и я увидел в его глазах такую грусть, что все сразу понял. – Восемь лет добивался! Но мне отказали. Пришлось поставить «Добрый человек из Сезуана». Но разве Таганку переплюнешь? – он безнадёжно махнул рукой. – А почему вы взяли именно эту пьесу Брехта? Не «Жизнь Галилея», ни «Добрый человек из Сезуана»?

– Нравится «Баллада Мэкки-ножа» в исполнении Синатры, вот я решил, что было бы неплохо целиком пьесу поставить. И вообще, я люблю немецкую культуру – Моцарт, Бетховен, Лист, Ремарк.

– Это странно. Любить немцев.

– Почему?

– С окончания войны чуть больше трех десятилетий прошло. Столько жертв.

– Нельзя же ненавидеть всю нацию из-за каких-то ублюдков? И потом. Гитлер казнил 17 тысяч антифашистов на гильотине.

– А сколько эти самые немцы убили русских? – возразил Брутцер. – И потом я вижу, вы и к американцам симпатию испытываете. Вот Синатру любите.

– Синатра – итальянец.

– Да это ещё хуже! – горячо воскликнул Брутцер. – Он связан с итальянской мафией! С бандитами! Они его продвигали!

– Это клевета. Все певцы, что пели в 40-х в ночных клубах, были связаны с мафией. Потому что бандиты владели этими ночными клубами. Знает, Эдуард, оклеветать человека легко, а вот вернуть ему доброе имя очень и очень сложно.

– Какие у вас обширные сведения обо всем, – покачал головой Брутцер. – Смотрите, Олег Николаевич, такие разговоры до добра не доведут.

– Ну вы же к Брехту относитесь хорошо.

– Это другое дело! Брехт – антифашист, уехал из Германии, когда пришёл Гитлер. А «Трехгрошовая опера» – пьеса очень интересная.

– Но вот теперь будете сорежиссёром нашего спектакля.

– Олег, это смешно. Тут нет моих идей. Это все ваше, ваши идеи, ваши мысли.

– А вы бы иначе все решили?

– Не знаю. В любом случае моё влияние минимально.

Я бросил взгляд на сцену: эпизод, где Пичем обучает нового нищего просить милостыню, подходил к концу, и я с интересом понаблюдал, как пять манекенов из пьесы превратились в живые фигуры, одетые в живописные лохмотья, которые придумала Ксения. Когда Артём-Пичем подходил вместе с Филчем к каждому, силуэт оживал, изображая одну из ипостасей нищенства. Первый персонаж – калека с деревянной ногой и культей вместо руки. Он весело улыбался и вращался на своей деревянной ноге, как волчок. Второй в поношенной военной форме трясся, будто от эпилепсии. Третий стоял, как статуя, задрав закрытые глаза к небу. Но как только Филч подошёл к нему, слепец ожил и шагнул вперёд, трясся перед собой большой панамой, которой обычно украшают огородное чучело.

– Ну как вам? – спросил я Брутцера.

– Что именно?

– Ну идея с ожившими манекенами?

– Это вы придумали? Серьёзно? А я почему-то решил, что так и было задумано в пьесе. Хорошо, очень хорошо, – он бросил на меня одобрительный взгляд. – Мне нравится. Но это лишь доказывает, что это ваш спектакль, Олег.

Настало время песни Джонатана и Селии Пичем. Где-то внутри возникла дрожь. Помнил, что Артём совсем не смог спеть. Но тут из-за занавеса вышел Генка и стал сам исполнять эту балладу.

Когда он закончил, я вспомнил, что сейчас самая важная сцена свадьбы Мэкхита и Полли Пичем. Ожгло сожаление, что мы не можем сыграть ее в декорациях, их ещё не успели привезти.

– Олег Николаевич!

Я вздрогнул, повернул голову и к своему неудовольствию увидел второго завуча.

– Что случилось, Таисия Геннадьевна? – всеми силами я пытался подавить досаду, что она прервала нас. – Простите, мы тут репетируем.

– Олег Николаевич! Пришла машина. Вы нужны.

– Какая машина? Кому я понадобился?

– Что-то привезли для вас с мебельного комбината. Говорят, вы заказывали.

Я вскочил с места, замахал руками:

– Ребята, перерыв!

– Куда вы, Олег Николаевич? – Ксения, уже одетая в великолепное розово-бежевое платье невесты, отделанное кружевами, оказалась рядом с недовольной гримасой на лице.

– Ксения! Похоже привезли декорации! Будем играть по-настоящему!

Лицо девушки осветила радостная улыбка, она подпрыгнула и тоненько завизжала, прижав руки в белых ажурных перчатках к лицу.

Я не стал надевать полушубок, так и выбежал на крыльцо, увидев большой фургон синего цвета. Задыхаясь от нетерпения, кинулся к нему. Открылась дверь с другой стороны от водителя. Послышались лёгкие шаги по металлическим ступенькам, и передо мной возникла Валентина в манто из серебристой норки, из-под шапочки из такого же красивого и дорогого меха выбивались жёстко завитые кудри.

– Добрый день, Олег Николаевич, вот решила привезти вам сама.

Она протянула мне руку, сняв белую лайковую перчатку, и я галантно прикоснулся губами к нежной, горячей коже. Когда оторвался и взглянул в лицо женщины, удивился, насколько радостно они блестят.

– Чудесно выглядите, Валентина Нау…

Она приложила палец к моим губам, прервав на полуслове.

– Мы же договорились, Олег Николаевич. Только Валентина. Не хочу чувствовать себя солидной и старой. Пойдёмте скорее в помещение, иначе вы замёрзните.

С лязгом и громким стонущим скрипом распахнулись двери фургона, из него выскочили мужики в грубых брезентовых штанах и телогрейках. Стали вытаскивать мебель.

– Несите в актовый зал, – строго скомандовала Валентина. – И аккуратней! Черт возьми, Афанасий! – прикрикнула она грубо. – Это же все хрупкое! Не сломайте!

Когда вместе с Валентиной прошли по ступенькам, и оказались в фойе, я махнул в сторону открытой двери:

– Заносите туда, в актовый зал, на сцену.

Валентина строго следила, чтобы вещи переносили аккуратно, а мрачные небритые мужики слушались ее окриков, как солдаты суровых приказов командира полка.

– Вы останетесь на репетицию? – спросил я.

– Нет, Олег Николаевич, много дел. А если пригласите на премьеру, обязательно приду. И не одна.

Она почему-то величала меня постоянно «Олег Николаевич», хотя я был моложе, и сама просила называть себя без отчества, будто моим собственным отчеством отдаляла от себя, возводила преграду между нами. Или может быть, ей нравилось это сочетание?

– С мужем?

– Нет, – она как-то грустно, одними глазами усмехнулась. – Приду с нашими работниками, они хотели увидеть ваш спектакль.

– Премьера завтра в семь вечера, после уроков. Будем очень рады вас видеть.

– Спасибо! Ну вот все уже занесли, вам надо инвентаризацию сделать и расписаться. Бюрократия.

Она вытащила из сумочки свёрнутую трубочкой бумагу. И я прошёл в зал.

На сцене я увидел выставленную мебель. На большом диване в стиле барокко, с гнутыми ножками, со спинкой в виде лиры, развалился Артём, забросив ноги на ажурный подлокотник. Остальные парни расселись в роскошные кресла, будто джентльмены в английском клубе. Рядом стояли в изящном резном корпусе напольные часы, за стеклянной дверцей свисал длинный маятник.

– Олег Николаевич! А давайте мы следующую пьесу о мушкетёрах поставим! Дюма. Смотрите какая мебель королевская! – с горящими радостью глазами воскликнул Артём, похлопал ладонью о вышитую золотыми лилиями обивку дивана.

– Артём, куда торопишься? Надо этот спектакль вначале показать, а потом уже думать о другом. И слезайте с мебели. Оттащите в угол пока. Вон туда на площадку. Только аккуратно!

Но слова Артёма навели меня на мысль, что было бы здорово поставить мюзикл. Фильм Юнгвальда-Хилькевича выйдет только через полтора года. Надо только достать клавир и тексты песен. Помнится, этот мюзикл где-то ставили в театре вначале. Хотя я и так помнил тексты и музыку наизусть. Но если мы поставим этот мюзикл, а потом выйдет фильм, возникнут вопросы, откуда мы взяли текст и ноты.

Я развернул список, напечатанный на машинке, пришёлся по всем предметам, что привезли, отмечая галочкой. Все оказалось на месте. Кроме эшафота и виселицы. Спустился обратно к Валентине, которая, расстегнув свою элегантную шубку, из-под которой выглядывала ярко-синяя ткань костюма, устроилась на одном из кресел, наблюдая за мною.

– Тут я не нашёл эшафота и виселицы, – начал я.

– А это в ящике, надо собрать. Это места много занимало, мы сделали из отдельных деталей, – объяснила она и тут же крикнула: «Афанасий!», и, когда рядом возник плотный широкоплечий мужик, но уже с довольно большим животом, выпирающим из клетчатой рубахи, приказала: – Скажи ребятам, чтобы собрали ящик номер семь, установили брус с верёвочной петлёй.

– Будет сделано, Валентина Наумовна, – Афанасий чуть поклонился и тут же зычным голосом, гулким эхом, отражавшимся от стен, начал командовать.

Грузчики-сборщики, что отдыхали на креслах, тут же вскочили, побежали гуськом на сцену и я услышал, как жужжит шуруповёрт, стучат молотки, скрипят доски, сбиваемые в постамент для казни.

Когда Афанасий вновь оказался рядом с нами и отрапортовал, что работа сделана, Валентина повернула ко мне голову и произнесла:

– Можете опробовать, Олег Николаевич.

Мне совсем не хотелось проверять это мрачное сооружение, но раз уж я поднял этот вопрос, пришлось взбежать на сцену, чтобы замереть рядом с эшафотом, из которого вверх уходил, словно колонна, выкрашенный чёрной краской брус с перпендикулярно установленной доской, на конце которой мерно покачивалась петля из толстой крученной верёвки. Я вскочил на платформу, попрыгал, толстые доски чуть скрипели, но не прогибались под ногами: явно сколочены на совесть. Рядом с позорным столбом притулилась табуретка, тоже черного цвета. Я подставил её под петлю, залез – «ярмо смерти» стало раскачиваться прямо перед моим носом, накатив на меня тошнотворную волну.

– Артём! Подойди сюда! Давай, надень мне петлю на шею.

– Зачем, Олег Николаевич? – кажется, парню это действо тоже не очень нравилось.

– Проверить хочу высоту.

Артём залез на эшафот, осторожно, словно это была ядовитая змея, взял верёвку и надел мне на шею. Остался рядом, будто боялся, что я сброшу табуретку и повешусь. Но я снял сам эту мерзость и спрыгнул вниз. Подошёл к краю сцену, уселся перед Валентиной и показал большой палец:

– Круто всё! Я в полном восторге!

Мебель действительно поражало воображение. Диван с гнутыми ножками, спинкой в виде лиры, обшитый светлой тканью, с вышитыми лилиями, несколько стульев и кресел в стиле разных веков, клавесин, королевская кровать с резными спинками. И даже корпус органа из покрашенных под старинное золото досок, в который хорошо поместился синтезатор.

– Распишитесь, пожалуйста, – сказала она, поднявшись с явным сожалением. – И мы поедем обратно.

Я спрыгнул вниз, взяв женщину за локоток, проводил до машины. Помог забраться на сидение. Сжал в руках ею маленькую ручку без перчатки. Она не сразу вытащила её из моих рук, но потом выпалила:

– О, Олег Николаевич! Я же хотела вам маленький сувенир подарить.

– Это в честь чего?

– Ну как же, сегодня же день Советской армии. Мужской праздник. Вы служили?

– Да, в ВДВ. Десантник.

– О, как здорово. Но я не знала, поэтому только вот это вам нашла.

Вытащила из сумки маленькую коробочку, передала мне, склонив голову вбок, внимательно стала наблюдать. Там оказалась шкатулка из карельской берёзы, изящно украшенная резьбой. Когда открыл, на белом танцполе маленький пианист во фраке заиграл на рояле трогательную мелодию «Манчестер-Ливерпуль», популярную музыку из прогноза погоды. И сердце сжалось тоской и болью, когда вспомнил о Марине Валентайн, почему-то это чувство так и жило в моей душе.

– Спасибо, – у меня дрогнул голос. – Я тронут.

– Вы можете хранить в ней самое ценное, что есть у вас.

Я положил шкатулку в коробку, и захлопнул дверь пикапа. Заурчал мотор, зафырчал, машина отъехала в сторону, развернулась и уехала.

Проводив взглядом, я отправился обратно в школу. Наконец-то мы могли начать репетицию с настоящими декорациями.

– Так-так, ребята, – я пару раз хлопнул в ладоши. – Все, кто занят в свадьбе Мэкхита на сцену. Мебель пока убрали. Поставьте только щиты, как стены. Так, я – Мэкхит, Полли – Ксения Добровольская. А где Ксения?

Оглядел весь зал и похолодел, ноги ослабли. Звонарёва я тоже нигде не увидел. Он исчез, испарился, пока разгружали мебель. Я выскочил из зала, лихорадочно осмотрелся. Неужели Звонарев её утащил? Куда бежать, где их искать?

И тут я услышал, как женский голосок напевает весёлый мотивчик. Бросился туда и увидел, как на меня в своём шикарном свадебном наряде, идёт Ксения. Кинулся к ней, видимо, с таким перекошенным лицом, что она остановилась, как вкопанная, глаза широко раскрылись.

– Где ты была? – выпалил я, ощущая, как спадает напряжение, заменяясь лихорадочной слабостью.

– Что вы на меня кричите? – возмутилась Ксения.

– Извини, я испугался, что ты исчезла. И Звонарёв исчез.

– Вы на Михаила наговариваете, – холодно отозвалась девушка. – Он себя прилично ведёт.

Я попытался взять ее за руку, но она вырвала её и, сузив глаза, предупредила:

– Не дотрагивайтесь до меня.

Я замер, не понимая, почему у девушки так резко изменилось настроение. Выпрямившись, она прошла к актовому залу. А я шёл за ней, мучаясь мыслью, за что она так разозлилась на меня?

Мы начали репетировать сцену свадьбы, ребята притащили мебель, мы обменивались репликами. Только Ксения по-прежнему дулась на меня, и причину эту я не понимал. После того, как девушка спела свою песенку «Пиратка Дженни», на сцену вышел новый персонаж – шеф полиции Пантера-Браун, которого играл Роман Мартынов.

Маттиас-Петя Коршунов воскликнул испуганно:

– Шериф!

И все остальные ребята, которые изображали бандитов, мгновенно исчезли. Медленно и степенно вышел сам Пантера-Браун, плотный, широкоплечий парень, который занимался самбо, и мог похвастаться крутыми бицепсами, проступавшими сквозь черную рубашку.

Но я изобразил на лице широкую улыбку, подошёл к нему и воскликнул:

«Привет, Джекки!» – и мы стукнули друг о дружку наши ладони, затем я продолжил: «Чертовски рад, что ты не забываешь своего друга и пришёл к нему на свадьбу. Вот моя супруга, урождённая Пичем. Ребята, выходите! Тут все свои!»

Пацаны, что изображали бандитов, спокойно вышли из-за занавеса, пройдя мимо шефа полиции, по-дружески хлопали его по плечам, спине, словно он тоже их друг.

Я обратился к Роме с бодрым монологом: «Вот, господа, и моя дорогая супруга, перед вами человек, которого королевская воля возвысила над простыми людьми. И это не помешало ему остаться моим другом. Ну что, Джекки, помнишь ли ты, как мы служили в Индии? Давай-ка споем солдатскую песню!»

Я сел за импровизированный орган, включив синтезатор в режим духовых и ударных, и заиграл бравурный марш, отбивая темп ногой. Ромка подошёл ко мне, вместе с ним мы запели «Солдатскую песню». Вначале я первую строчку, затем Рома мне подпевал.

 
И Джон завербован, и Джимми взят,
И Джорджи в сержантском званье.
Но армия не спросит: «Кто ты, солдат?»
У армии есть заданье.
 

https://yandex.ru/video/preview/5199983921923775493

Получилось здорово. У Ромы голос был слабоват, петь он бы не смог ни при каких условиях, он лишь произносил свою строчку речитативом. А большего и не требовалось.

– Олег Николаевич! – высокий резкий голос, бивший по ушам звуком, как циркулярная пила, заставил меня передёрнуться. Я встал из-за органа и вышел на край сцены, чтобы совершенно предсказуемо узреть завуча, которая стояла в проходе между рядами и сверлила меня взглядом.

– Да, Ратмира Витольдовна! Что случилось?

– Кончайте свой балаган! – приказала она. – И убирайте все это барахло со сцены! Мы должны подготовить актовый зал к праздничному концерту!

Витольдовна прервала наше прекрасное шоу на самом интересном месте и мне жутко хотелось спрыгнуть со сцены и свернуть тонкую морщинистую шею старой ведьмы. Чтобы избавиться от этого страстного желания, сжал кулаки и челюсти до хруста зубов.

– Хорошо, Ратмира Витольдовна. Сейчас всё освободим.

Она развернулась и, вздёрнув высокомерно седую голову, медленно и степенно вышла из зала.

Глава 10 
Странное поведение Ксении

Я сидел в зале и с неудовольствием слушал, как один из учеников на сцене терзал баян, выводя фальшиво мелодию, в которой смутно угадывалась «Бьётся в тесной печурке огонь».

После ухода завуча мы убрали всю мебель в ящики, сложили рядом со сценой. Оставили только орган с синтезатором внутри. Он прятался за занавесом, и я подумал, что его можно оставить, как украшение.

Зал заполнился публикой: учителя, ученики, уборщицы, поварихи, родители учеников, которые должны были выступать, в первую очередь мамаши, все разодетые по-праздничному. Женщины с огромным начёсом на голове или с жёстко завитыми пивом и сахаром кудрями, в белых блузках, деловых костюмах, украшенных дешёвой бижутерией. На первых рядах устроилась администрация – директор, оба завуча. А я решил уйти от гнева Витольдовны подальше. Пересел на самый последний ряд у окна.

Под бой барабанов пионерский отряд внёс знамя, которое установили на сцене под транспарантом с надписью: «Слава Вооружённым Силам СССР!», развесили по стенам плакаты со стилизованными танкистами и лётчиками: «Советской армии – слава!», «С днём Советской армии!», «Слава защитникам родины!»

Я не принимал участия в подготовке концерта, хотя вполне мог бы, тот же Генка Бессонов спел бы какую-нибудь военную песню, аккомпанируя себе на гитаре, которую он так нежно полюбил, и, кажется, инструмент стал отвечать ему взаимностью: парень неплохо поднял свой уровень мастерства.

Мне пришлось съездить домой, переодеться в цивильный костюм и водолазку, уж больно не хотелось выслушивать вопли Витольдовны по поводу моего облика. В последнее время она стала обращаться со мной ещё грубее, чем раньше. Видно, ощутила силу, которая возникла за её спиной, и ей стало плевать на моего «покровителя» – Мельникова, второго секретаря обкома.

План концерта ничем не отличался от таких же, как проводился во всех школах. Стихи о войне, произносимые с особым пафосом, сменялись на песни, а те на танцы. Публика, привыкшая ко всему этому официозу, скучала. Активно слушали лишь родители тех учеников, которые выступали на сцене. Некоторые мамаши, забыв о том, что рядом зрители, шёпотом подсказывали своим отпрыскам слова. Но к забывчивости и всяким накладкам и ошибкам публика относилась весьма снисходительно, с пониманием.

Краем глаза я наблюдал за Ксенией, которая сидела рядом с Генкой Бессоновым и Аней Перфильевой. Аня что-то горячо шёпотом рассказывала, Ксения слушала, но почему-то по её глазам я видел, что её злит то, что рассказывает подруга.

После того, как ансамбль из девочек и мальчиков, одетых в гимнастёрки, сплясал нечто, похожее на русскую чечетку, начались награждения. Директор вышел на сцену, выложил пачку грамот. Первой наградили, естественно, нашего ветерана – Крутилина, военрука. Потом одну из уборщиц, ещё вполне бодро выглядевшую тётку, разодетую в старомодный тёмный костюм и блузку с жабо. Оказалось, что она прошла всю войну, была лётчицей, которую сбили где-то над полями Белоруссии, и она попала в партизанский отряд. Затем вернулась в авиацию. Потом пошли поздравления тем, кто просто прошёл армию. Директор назвал мою фамилию, и я заметил, как в зале оживились. Я взбежал на сцену, директор прочитал мне поздравление, вручил грамоту, которую я уже видел. И тихо предложил: «Олег Николаевич, исполните нам что-нибудь на свой вкус». Мне совершенно не хотелось выступать перед всем этим кагалом. Я не репетировал, не вспоминал военных песен. Но отказать директору не мог.

И когда официальная часть с поздравлениями закончилась, директор объявил:

– А сейчас перед вами выступит Олег Николаевич Туманов, художественный руководитель нашего самодеятельного театра, на премьеру его спектакля всех ждём завтра в 7 вечера.

Ободряюще улыбнувшись, Громов ушёл со сцены, оставив меня один на один с синтезатором в корпусе органа. И когда сел за него, порадовался, что меня не будет видно за занавесом, а я не увижу реакции зрителей. Но тут же заскрипели по струнам обе половины занавеса, обнажив сцену.

Я прокрутил в голове военные песни, которые знал, а их оказалось немало. И решил спеть такие, которые здесь никто и никогда бы не спел. Включив синтезатор в режим рояля, решил исполнить «Майский вальс».

 
Весна сорок пятого года…
Как ждал тебя синий Дунай!
Народам Европы свободу
Принёс жаркий солнечный май!
На площади Вены спасённой
Собрался народ стар и млад.
На старой, израненной в битвах гармони
Вальс русский играл наш солдат.
 

https://music.yandex.ru/track/95386895

Закончив петь, снял руки с клавиатуры, встал и поклонился, как настоящий пианист. И меня встретили довольно бодрыми аплодисментами. И я уж собрался уйти со сцены, но директор мне сделал знак, мол, продолжайте. Хотел исполнить песню Окуджавы «Бери шинель, пошли домой», но подумал, что она слишком известная, отметилась в фильмах, лучше-ка я спою свою любимую песню Высоцкого «О погибшем лётчике», надеясь, что мало, кто её знает. И в душе радовался, что мне никто не запрещает спеть, не требует «залитовать», не отказывает из-за неправильного содержания:

 
Я кругом и навечно виноват перед теми,
С кем сегодня встречаться я почёл бы за честь.
И хотя мы живыми до конца долетели,
Жжёт нас память и мучает совесть. У кого? – у кого она есть.
Кто-то скупо и чётко отсчитал нам часы
Нашей жизни, короткой, как бетон полосы.
И на ней – кто разбился, кто – взлетел навсегда…
Ну, а я – приземлился, вот какая беда.
 

https://music.yandex.ru/track/20792067

Но я ошибся, судя по реакции, публика прекрасно знала, чья песня. Они хлопали так, будто перед ними выступал сам Владимир Семёнович. Хотя разве мог я его перепеть?

И решил закончить печальной песней, от которой даже у меня наворачиваются слезы на глаза.

 
Мне кажется порою, что солдаты,
С кровавых не пришедшие полей,
Не в землю нашу полегли когда-то,
А превратились в белых журавлей.
 

https://music.yandex.ru/track/138813099

И когда закончил, то в зале повисла тягостная тишина, прерываемая лишь тихими всхлипами. Встал, подошёл к краю сцены, поклонился, приложив правую руку к груди. Зал вдруг разразился такими бурными аплодисментами, что меня бросило в жар. И тут я обратил внимание на Ксению, чьё лицо выражало ужас, смятение, она быстро-быстро моргала, и боялась взглянуть на меня.

Когда сбежал со ступенек и присел на своё место, ко мне наклонился рядом сидящий мужик в мешковатом темно-синем костюме.

– Слушай, Николаич, ты оказывается так здорово поешь. Не знал. Учился где?

– В музыкальной школе два года, – сухо и бездумно объяснил я.

– Молодец, молодец! – он похлопал меня по колену.

Потом начался второй акт концерта: отдельные сценки на тему Великой Отечественной. Первой показали о Зиновии Колобанове, под командованием которого пять тяжёлых танков КВ-1 подбили аж сорок три штуки немецких.

На сцену вынесли стол, за которым уселось трое пацанов в гимнастёрках. К ним вышел парень в военной форме, но не в пилотке, как остальные, а в офицерской фуражке. И с пафосом произнёс реплику:

Колобанов: «Вольно, садитесь, ребята! Значит так! Нам дан приказ остановить танковую колонну, которая движется на Красногвардейск.»

1-й парень, изображавший танкиста: «А сколько там танков?»

Колобанов: «По данным разведки, около 43»

2-й парень: «Ого! А когда прибудет подкрепление?»

Колобанов: «Подкрепления не будет. Нам нужно справляться своими силами.»

3-й парень: «По-моему, это самоубийство. Пятью танками сорок три не остановить.»

Потом Колобанов с умным видом начал разглядывать карту на столе, объяснять, как можно засесть в засаде, чтобы остановить немецкие танки.

«Свой танк я поставлю вот сюда, окопаемся и замаскируемся. Дорога отлично простреливается. Если подбить первую и последнюю машину, немцам некуда будет деваться. Их можно будет уничтожить.»

Пацаны зашумели, но в конце концов парень, изображавший Колобанова, воскликнул: «Тогда за дело!»

Просмотрев эту сцену, я едва заметно усмехнулся. Естественно, во время войны было создано немало мифов для поддержки морального духа бойцов. Но сорок три танка? В немецких документах ничего об этом бое не оказалось. Но мифы сильнее документов.

Затем стол убрали, занавес закрылся, и зазвучал из динамиков, закреплённых на стенах, что давало какой-то странный моно-стереоэффект, женский голос:

«Однажды, разбирая старые письма, я наткнулась на маленький пожелтевший конверт, адресованный моей бабушке. Это было письмо моего деда с фронта, прочитав которое я поняла, сколько в нем тепла, любви и надежды! Надежды на светлое завтра после войны.»

Занавес со скрипом разошёлся на две половины, и на сцене уже стояла скамейка, где сидел мальчик и девочка в обычной одежде. Пацан держал в руках большую холщевую сумку, из которой торчали обычные почтовые конверты с марками и гашением.

«Ребята! Иди сюда быстрее, посмотри, что я нашёл!» – воскликнул он.

Девочка откликнулась: «Ну и что там у тебя?»

«Вот, смотрите!» – приподнял сумку с письмами.

Они начали вытаскивать конверты, рассуждать с пафосом, что это военные письма, которые не дошли до адресата, читали выдержки. Публика в зале явно заскучала, слышались едва заметные зевки, а кто-то откровенно спал, опустив голову. Ребята играли искренне, но явно плохо понимая, о чем вообще речь идёт в этой сценке. Военные письма не посылали в конвертах, для этого их не могли напечатать в таком количестве. Просто писали на листочках из тетрадок, а потом складывали треугольником, подписывали адрес.

Мужик, что похвалил меня за пение, откровенно дрых, пытаясь несколько раз положить голову мне на плечо, и похрапывал.

Когда все действо закончилось, директор поднялся, громко поблагодарил всех участников. Повернувшись к залу, повторил благодарность. Все оживились, начали подниматься, выходить в проход, потянулись к выходу.

Зал опустел, и я решил, что мы уже можем вновь начать репетировать. Ко мне медленно подошёл Брутцер, присел рядом и с ноткой осуждения обронил:

– Да, Олег Николаевич, в вас умер прекрасный артист.

– Зато родился хороший учёный. Надеюсь, – парировал я быстро. – Давайте делом займёмся.

Я открыл свой блокнот, просмотрел записи. На очереди стояла сцена, где Мэкхит, то есть я, прощается с Полли. Взобравшись на сцену, я помог ребятам установить королевскую кровать с резными спинками под красное дерево. Не хватало только балдахина и вполне бы это сошло для какого-нибудь фильма средней руки об аристократах. Я разлёгся на кровати, ожидая, когда рядом окажется Ксения-Полли и начнёт произносить свой монолог.

Но время шло, Ксения не появлялась. В сильном раздражении я вскочил, подошёл к краю сцены, и понял, что девушка опять исчезла. Я спрыгнул вниз и, стараясь не злиться, спросил Аню: