Текст книги "Назад в СССР: Классный руководитель. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Евгений Аллард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Глава 19 
Соперники

Воображение уже рисовало пленительные картины, как мы с Мариной уединимся и займёмся, наконец, любовью, как Глафира Петровна произнесла тоном, не терпящим возражений:

– Олег, надо сходить в церковь. Приехали вы с Борисом поздно, на службу опоздали, но все равно нужно пойти. Да, Мариночка?

– Конечно, Глафира Петровна, я сейчас только платок возьму.

Возражать я не решился, пришлось вновь одеться и выйти наружу, ожидая женщин. Борис остался в избе, вытащив магнитофон, поставил кассету, и первой песней шла Venus группы Shocking Blue, которую все тогда звали «Шизгара», хотя на самом деле это была искажённая строчка She’s got it. В Союзе вообще с иностранными языками было хреново, а для меня, человека, который реально знал английский, выглядело смешно.

После жарко натопленной избы, я ощутил, как мороз прохватывает насквозь, забирается внутрь, пробирает до костей. Блеклый февральский день скупо делился светом, под которым сугробы, заснеженные крыши изб казались серыми. Такими же, как небо, словно сплошной белёсый купол. И это напомнило сон про «железный купол» над страной, умирающее солнце, которое даёт мало света. Что это было? Предупреждение о грядущей катастрофе? Или просто фантазия усталого мозга?

Тут я вспомнил про крестик, который мне подарила Глафира, и бросило в жар. Машинально я сунул руку в карман брюк и о! чудо обнаружил цепочку, тут же надел на шею. И вовремя.

Первой вышла Марина, закутанная в огромную серую пуховую шаль, скрывающую её почти полностью, до самых ног. Подошла ко мне, обняла, прижавшись холодной щекой к моей.

– Что ты такой хмурый? Не нравится, что мы в храм идём?

– Да нет, малыш, просто замёрз. Морозец не слабый.

– Я тебя согрею, – она обвила меня за талию, и потискала, как ребёнка.

Но между нами словно проскочила искра и я действительно ощутил, как охватывает жаром желания, которое с трудом сдерживал.

Глафира вышла в таком же сером пуховом платке, как и Марина, только меньше. Видно, цветастый павлодарский платок, который я ей подарил, для церкви не подходил.

– Пойдёмте с Богом! – сказала она, сильнее закутавшись в шаль.

Меся снежную кашу, направились к белеющей в конце улице церкви, златые купола которой также потускнели из-за серого дня. Один из автобусов, «Икарус», выкрашенный в блестящий темно-красный цвет сверху и белый внизу, по-прежнему стоял около церкви, а рядом стояла толпа иностранцев и слушала девушку-гида в длинном сером пальто с воротником из чернобурки. Иностранцы, видно, тоже не ожидали такого трескучего мороза, переминались с ноги на ногу, тёрли себя за плечи, прыгали, но никто из вежливости не пытался прервать девушку-экскурсовода, которая заливалась соловьём, не обращая внимания на мороз. Я не увидел ни одного пацана, который бы шнырял между иностранцами, ни одного серьёзного фарцовщика, и когда подошёл ближе, понял, что это американцы, которые вообще были равнодушны к фарце.

Около церкви снег был полностью убран, и скользкий тротуар посыпан мелкой каменной крошкой: постарались для иностранцев. Поднявшись по ступенькам, я толкнул тяжёлую деревянную дверь, и мы прошли внутрь, где сразу волной накатил запах горящего воска, лака, красок старинных икон, дерева.

– Олежек, а ты носишь крестик, что я тебе подарила? – спросила Глафира.

– Конечно-конечно, – я распахнул полушубок и вытащил крестик на цепочке, который только что обнаружил в кармане брюк и надел. – Всё время ношу.

– Ну и молодец. Бог тебя храни. Не хочешь для кого-нибудь заказать молебен?

Я мучительно пытался вспомнить, что это такое, но тут понял, что это те бумажки, которые лежали на деревянном столике. Обычные тетрадные листочки в линеечку. Я подошёл ближе, и скосив глаза, подсмотрел, будто двоечник на контрольной, который пытается списать у отличника, как немолодая женщина в сером пальто с потрёпанным, поеденным молью воротником из кролика, заполняет листочек. И я сделал также. В списке имён «за здравие» написал Егора, хотя прекрасно понимал, что всё зависит от врачей. Марина тоже взяла листочек, но написала несколько имён «за упокой».

Вместе с Глафирой Марина купила несколько свечей, отошла к иконам, и мне пришлось сделать точно также, но я бродил между мрачных ликов святых, даже не зная, куда поставить свечи, и стесняясь спросить.

Девушка, как всегда, подошла к иконе Божьей матери, зажгла самую большую свечку, и сложив руки в молитвенном жесте, начала что-то шептать, и креститься. Она делала это с такой истовой силой, такой верой, что нахлынула острая жалость, кольнула боль в сердце. И в то же время перед глазами вспыхнула картина нашей первой встречи, когда Марина так же стояла перед этой иконой, но в пушистой белой шали, и я любовался ее изящным профилем, изумительным совершенством.

Когда вернулись в дом Глафиры, она решила угостить нас обедом. Картошечка не покупная, а выращенная на огороде и хранившиеся в песке, в подвале. Пахла она потрясающая, а к ней вкуснейшая тушёнка, которую привёз Борис. Душистый чай в фарфоровом чайнике, украшенном росписью под Гжель. Плюс солёные огурчики, мочёные помидорчики. Блюдо с шпротами, которые одуряюще пахли и прямо звали положить их в рот, чтобы насладиться вкусом. Перед Мариной Глафира выставила чашку с чем-то ещё, я не стал спрашивать, что это, понимая, что знахарка что-то даёт девушке отдельно. Поможет ли это Марине или нет, я не знал, но хотелось верить, что всё это не напрасно.

– Ну как? – спросила Глафира. – Нравится?

– Вкуснятина, – пробормотал Борис с набитым ртом. – Вы, Глафира Петровна, кудесница, из простой еды деликатесы делаете.

– Ну, кушайте на здоровье, – улыбнулась женщина, хотя я заметил, что в глазах у неё печаль.

Вкусную еду омрачала лишь музыка – хозяйка поставила на радиолу пластинку Анны Герман, и хотя остальные ее песни, кроме «Пока цветут сады» трагичным содержанием не отличались, и даже звучали порой задорно, как «А он мне нравится», все равно я не мог отделаться от мыслей о печальной судьбе самой певицы, которая после автокатастрофы едва ходила. И умерла, даже не дожив до пятидесяти.

Для щенка Глафира приготовила большую миску гречневой каши с кусочками мяса, и малыш урчал от удовольствия. Хотя я бы предпочёл кормить собаку специальной едой, но совершенно не мог припомнить, продавали такую в зоомагазинах в Союзе или нет? Впрочем, может быть, и к лучшему, что собачка будет получать натуральную еду, которую она с таким удовольствием уминала. Но я пытался вспомнить, что вообще для животных делали в Союзе и понял, что ничего. Никаких зоомагазинов, где продавали бы ошейники, миски, домики, матрасики, лекарства. Ничего. Всем этим занимались умельцы, продавая на птичьем рынке. Это вызвало во мне поначалу панику, но я вспомнил, что наша семья тоже держала собак, как-то мы выходили из положения?

После обеда, я предложил Марине прогуляться, и она, естественно, согласилась. И уже в сенях, я сжал ее в объятьях, и она впилась в мой рот, но потом быстро выскользнула, выбежала во двор. И когда я появился на крыльце, мне в лицо полетел снежок, хотя я рефлекторно успел отклониться и он угодил прямо в угол двери, расплывшись в белую кляксу.

– Ах ты так, значит! – крикнул я весело.

И слепленный мною белый шарик достиг девушки гораздо точнее, попав в руку. Она показала мне язык и побежала к калитке, так возмущённо скрипнула, когда Марина распахнула ее. Я быстро догнал девушку, схватил в охапку, мы повалились в сугроб, и я, оказавшись сверху, сам ответил её на поцелуй в сенях. Оторвавшись, полюбовался на ее румянец, блестевшие, как чистой воды бриллианты глаза, распухшие губы, потерявшие чёткий контур и ставшие лишь манящей целью для меня.

Когда мы встали, отряхивая себя, я спросил:

– Ну что, пойдём в кино?

Она взглянула на меня с лукавой улыбкой:

– Ты приехал сюда для того, чтобы в кино со мной пойти? Или за чем-то другим? Пойдём, нас Степан ждёт.

Она схватила меня за руку и потянула вниз по улице, к дому, чья крыша гордо возвышалась над всеми избами.

Когда подошли к «крепостной стене» – забору дома деда Степана, Марина, нажала тихонько кнопку звонка, тут же раздался заливистый лай волкодавов. И через пару минут, сам хозяин оказался на крыльце, цыкнул на своих лохматых охранников и, широко улыбнувшись в бороду, пригласил внутрь.

Марина быстро и уверенно взбежала по лестнице, стуча каблучками. А я задержался около хозяина.

– Сколько берёшь за постой? – поинтересовался, пожав ему руку. – Стольник как обычно?

– Да ладно тебе из меня барыгу делать, – проворчал мужик, – Шутковал я тогда. Червонец беру.

Это меня устроило, и я устремился наверх, надеясь, что на чердаке, где Степан и обустроил уютное гнёздышко, нам с Мариной будет хорошо.

На самый верх вела деревянная лестница, которая заканчивалась изящными перилами с резными балясинами. Из прямоугольного окошка тусклый свет очерчивал контуры скошенных под острым углом стен, которые словно распирали деревянные балки, на темно-красном коврике с геометрическим орнаментом – большая кровать с двумя пухлыми подушками, заботливо укрытая пледом, на тумбочке —допотопная лампа под бежевым абажуром, на стенах несколько акварельных рисунков, на столике – вазочки с сухоцветами. Здесь было тепло, приятно пахло старым деревом.

Марина уже сбросила шубку, она валялась на полу, и я поднял её и аккуратно повесил на вешалку, торчащую из стены. Туда же повесил свой полушубок. Девушка, упав на спину, лежала, раскинув руки на кровати. Я навис над ней, вглядываясь в её лицо. Наклонившись, провёл губами по шее. Она вздрогнула и отстранила меня.

– Нравится тебе здесь?

– Я уже был здесь. Степан показывал это место.

– Интересно зачем? – чуть ревниво спросила она.

– Я сюда, в это село, пришёл на лыжах, маршрут осваивал для лыжной прогулки моих ребят из девятого «Б». Степан похвастался, что у него есть место, где можно будет отдохнуть, как в гостинице. А потом показал это гнёздышко. Без всякой задней мысли. Поверь.

Естественно, я не стал рассказывать, что по дороге пришлось сражаться за свою жизнь с двумя бандюками, которые потом по своей же вине утопли в реке.

– Ну всё! Хватит болтать.

Она вскочила, схватила за руку, подтянула к себе, прильнула. Мы начали лихорадочно раздеваться. Я вдыхал запах ее тела, естественный, природный, он возбуждал сильнее, чем искусственный аромат её духов. Я зарывался носом в ее волосы, и меня охватывало безумное возбуждение дикого зверя, потерявшего человеческий разум, так что я хотел только одного – обладать этим трепещущим от моих грубых ласк телом.

Когда все закончилось и я расслабленно откинулся на подушку, Марина нависла надо мной сверху, провела пальчиком по моей небритой физиономии, по шее, груди. Легла ко мне на грудь и прошептала:

– Ты был потрясающим.

Эта фраза заставила меня вздрогнуть и напомнить мой кошмар, который закончился появлением Игоря. Но я постарался выбросить из головы ужас моего ночного сна, погладил девушку по спине, прижал, и бодро предложил:

– Повторим?

Она чуть приподнялся на руках, взглянула на меня с обожанием, но ответила:

– Нет. Давай лучше сходим куда-нибудь. Ты же хотел в кино? Пойдём, прогуляемся.

Хотелось сказать, что вместо того, чтобы тащиться сейчас по сугробам в Дом культуры, я бы придавил бы полчасика, а потом повторил бы удовольствие, пусть не в таком расширенном варианте. Но собрав оставшиеся силы, я присел на кровати, начал одеваться. Может быть, действительно стоит сделать перерыв, накопить желание, чтобы оно вновь забурлило в крови?

Я натянул брюки, рубашку, застёгивая пуговицы, подошёл к окну, откуда открывался вид на ряды двухскатных крыш, укрытых пухлыми белыми шапками, и гордо возвышающийся над всем этим белокаменный храм с золотыми куполами и высокой колокольней. А за ним ширь полей, спящих под снегом. Что-то в этом было ностальгическое – тоска по ушедшей деревенской России, простому крестьянскому быту. Почему у меня, сугубо городского человека, в душе оставалась эта любовь, рождавшая эти стихи:

 
Поле, русское поле,
Пусть я давно
Человек городской,
Запах полыни,
Вешние ливни,
Вдруг обожгут меня
Прежней тоской.
 

– О чем ты думаешь, мой дорогой? – Марина обняла меня сзади, положила голову на плечо.

Я взял ее руку, прижал к своим губам. Что-то ещё колыхнулось в душе, вспомнился рассказ Бунина «Солнечный удар» о встрече двух незнакомых людей, между ними внезапно вспыхивает страсть, которая длится всего одну ночь. Нет, не хочу одной ночи. Хочу, чтобы их было много-много, чтобы мы наслаждались друг другом.

– Марина, мне придётся раз в месяц к тебе приезжать?

Я развернулся к ней, взглянув пристально в её глаза.

– Почему? Ты можешь хоть каждый день приезжать. Что мешает?

Она отошла от меня, тоже начала одеваться, но я чувствовал в ее словах фальшь.

– Мешает? Я же понимаю, что сейчас то время, когда у тебя самый большой шанс забеременеть. Разве нет?

Она остановилась, лицо сразу приобрело задумчивое, даже озабоченное выражение.

– Да. Не буду скрывать. Глафира сказала, что будет лучше, если мы с тобой будем этим заниматься только в эти дни. Она понимает в этом. Но я согласна нарушать эти правила. Я понимаю, что тебе надо чаще. Но ты ведь женат?

– Марина, мы с женой уже давно живём отдельно. Как соседи в коммуналке. Не разводимся лишь потому, что придётся квартиру делить, а она мне досталась от родителей. Терять не хочу. Разменять сможем лишь на комнаты в коммуналке.

– Сложно у тебя как. Живёшь с женщиной, которую не любишь.

– Марина, ты ведь тоже жила с мужем, которого не любила. Который тебя унижал, устраивал скандалы. Прости, я тогда, в ресторане в Архангельском подслушал один такой разговор, твой и Игоря.

Одна мысль не давала покоя, если Марина все-таки забеременеет, то нуждаться во мне перестанет. Оборвёт все отношения. Именно об этом орал тогда этот мудак, её муж. Но, возможно, в этом как раз он был прав.

Но она будто услышала мои мысли. Подошла ближе и взглянув в глаза, сказала:

– Олег, я тебя люблю. И не думай, что ты мне нужен только для этого. Я просто нашла в тебе то, что так долго искала.

Мог я поверить в эти слова? Насколько Марина говорит искренне, женщины так легко могут притворяться.

– Ну, что пошли?

Но тут странный звук привлёк моё внимание, он нарастал, густел, разрывая тишину села и, наконец, я понял, что это милицейская сирена.

– Марина, оставайся здесь, я сейчас посмотрю, что там такое?

– А что случилось? – она не поняла моей тревоги.

– Зачем-то сюда милиция приехала, я пойду проверю. Не выходи отсюда. Хорошо?

Она расстегнула шубку, присела в кресло, кусая губы и бросая на меня быстрые взгляды.

Я быстро сбежал по лестнице вниз, выскочил на улицу и увидел, как по центральной улице катится черная «Чайка», а за ней милицейская «Волга» с вращающейся мигалкой и воплями сирены. Бросился к дому Глафиры и оказался прав. Обе машины остановились, открылась дверь «Чайки» и оттуда показался знакомый силуэт высокого худого мужчины, с пустым рукавом пальто. К нему чуть качаясь, подкатил другой, высокий парень в шубе, без шапки, в котором я узнал Игоря. Все-таки выследили, мерзавцы! Чуть поодаль я заметил ментов в серых шинелях, подпоясанных портупеями, и в шапках-ушанках с гербом Союза.

Уже начало темнеть, перебираясь в тени чернеющих заборов, плохо освещённых уличными фонарями, добрался до дома Глафиры, чтобы услышать уже начавшийся диалог.

Хозяйка дома стояла, выпрямившись на крыльце, закутанная в серую шаль.

– Глафира Петровна, – услышал я знакомый голос участкового. – У вас же живёт какая-то девушка. Мы хотим увидеть её.

– Арестуйте всю эту банду! – орал Игорь, явно уже сильно поддатый. – И этого негодяя Туманова найдите! Обыщите всё здесь! Этот мерзавец где-то прячет Марину тут!

– Игорь, – послышался тихий голос Мельникова-старшего. – Мы не можем ничего обыскивать. У нас нет для этого основания.

– Как нет основания, Илья Петрович! – продолжал надрываться Игорь. – Этот гадёныш похитил мою жену! Его надо арестовать и посадить в тюрьму! Вы же можете сейчас подписать ордер на его арест. Илья Петрович! Тут же все ясно.

– Игорь, успокойся. Мы хотим всё выяснить, – тихо, но очень внятно сказал прокурор, в голосе явно слышалась сильная досада, что пришлось участвовать в этом спектакле. – Глафира Петровна! К вам приезжал Туманов?

– Да, приезжал, – спокойно ответила Глафира, скрестив руки на груди. – Я – женщина одинокая, он мне по хозяйству помогает. Почему вы спрашиваете?

– Потому что Туманов – сволочь последняя! – Игорь заскочил на двор, но тут же убрался, когда услышал, как, гремя цепью, вскочил и грозно зарычал дворовый пёс Глафиры.

Женщина ничего не ответила. И мне надоело слышать вопли Игоря, так что я прокрался на задний двор, перемахнул там через забор, набрав охапку дров из сарая, спокойно обогнул угол дома и вышел на свет.

– Вот он! Вот он подонок! – радостно заорал Игорь.

Я сбросил поленья около крыльца и спокойно поинтересовался:

– Глафира Петровна, что тут происходит?

– Ничего, Олежек, я тут сама разберусь. Неси дрова в избу. Спасибо тебе.

– Олег! – тихо позвал Илья Петрович. – Вы знаете, где Марина?

Я обернулся и спокойно ответил:

– Знаю. Она в безопасности. А что?

– Она пропала, ее уже неделю нет дома. Мы волнуемся. Скажите, где она.

– Я здесь, дядя!

Я увидел около забора стройный силуэт в серебристой шубке, и шапочке. Все-таки она не выдержала и пришла.

– Ты! – Игорь подскочил к ней, схватил грубо за руку. – Что ты тут делаешь?

– Я тут в гостях у Глафиры Петровны! – она вырвала руку. – Она лечит мою болезнь! И ты знаешь, какую. Глафира Петровна – лучшая травница в округе!

– Ага! А Туманов выступает быком-осеменителем? – Игорь гнусно хохотнул. – Хочешь, чтобы он тебя обрюхатил⁈

Марина вдруг резким движением стащила перчатку и звонко влепила мужу пощёчину. Потом развернулась, и вся ее фигура выражала возмущение, прошла по улице, остановилась около дяди.

– Марина, – прокурор остановил ее, мягко взяв за рукав. – Почему ты нам ничего не сказала, мы же беспокоились.

– Илья Петрович, я оставила Игорю записку.

Прошла мимо, по двору, взбежала на крыльцо и исчезла в сенях.

И тут Игорь вдруг ринулся во двор, не обращая внимания на заливистый лай дворового пса.

– Я тебе убью, подонок! – схватил меня за грудки, что затрещали пуговицы, обдавая амбре перегара.

Я лишь брезгливо оторвал его руки от себя и чуть оттолкнул, но парень не удержался, поскользнулся и упал на задницу. Но тут же вскочил, бросился на меня, заорав:

– Я тебя в тюрьму посажу, гадёныш! Там из тебя петуха сделают. Будешь знать, как трахать чужих жён!

Вместо «трахать» он, конечно, употребил совсем другое, матерное слово. Это заставило меня на миг потерять самообладание, я развернулся и нанёс удар в челюсть, чётко и точно. Игорь отлетел в сторону, упав в сугроб. Перевернулся, встав на четвереньки, попытался встать, но ноги скользили, и он опять растянулся. Мне пришлось подойти, схватить его за шиворот, как щенка, упавшего в лужу, и поставить на ноги.

– Слушай, Марина – взрослый человек, сама выбирает, что ей делать. Понял?

– Не достанется тебе Марина! Все равно тебя упеку в тюрягу, попомни моё слово, – прошипел он прямо мне в лицо, обдавая винными парами, что пришлось даже отвернуться и задержать дыхание. – А там ты о бабах забудешь!

Потом развернулся и пошёл, чуть прихрамывая, по дорожке.

– Глафира Петровна, – проговорил Илья Петрович. – Извините, за это вторжение. Мы все выяснили. Всего хорошего.

Женщина лишь кивнула, и ушла в дом, чуть хлопнув дверью.

А я проводил взглядом всю процессию: милиционеров, прокурора, который вернулся к своей «Чайке», Игоря, который на ходу верещал что-то, пару раз поскользнулся, растянувшись в снегу. Встав на четвереньки, качаясь из стороны в сторону, пытался встать. Но из-за этого сильно отстал, так что в конце концов ему пришлось бежать. Прокурорская «Чайка» уже уехала, так что парень успел лишь к милицейской «Волге», менты ждали его. Когда он нырнул на заднее сиденье, она тут же снялась с места и укатила в сторону Ленинградки.

Глава 20 
Прощание

Ритмичный стук колёс, вонь креозота, машинного масла, старого дерева. И я сижу, закутавшись в полушубок, около запотевшего окна электрички, в котором смутно отражается моя небритая сонная физиономия. Пришлось оставить Марину, тёплую постель, уйти, даже не завтракая.

После того, как уехал весь кортеж Мельникова вместе с пьяным Игорем, я попытался извиниться перед Глафирой за этот балаган, но она лишь весело рассмеялась. Приготовила нам ужин: жареную камбалу с гречневой кашей, душистый чай. Бориса я отпустил, чтобы остаться на ночь с Мариной. Мы успели сходить с ней в кино на «Золото Маккенны», и, хотя фильм этот я видел не раз, все равно оказалось, что так приятно посмотреть этот не претендующий ни на какие философские мысли вестерн с прекрасной песней, спетой Вадимом Мулерманом в финале. Но утром пришлось встать совсем рано, чтобы добраться до станции нужно тащиться километра три по еле протоптанной дорожке, как я жалел, что у меня на этот раз не было лыж с собой.

Марина проснулась, когда я начал одеваться. Потянулась как кошка, обнажив чувственную линию подмышки, и я, не выдержав этого зрелища, вновь слился с ней, против чего она совсем не возражала, но уходить после этого удовольствия тем более жутко не хотелось. Но пришлось. День предстоял тяжёлый. Понедельник. Прощание и похороны Ратмиры Витольдовны.

На заснеженном, скользком перроне я нашёл кассу, естественно закрытую, дождался, когда сонная зевающая во весь рот кассирша, наконец, снимет деревянную доску с окошка, и продаст розовый прямоугольник с выбитым на нем ценой и станциями.

Грохот, скрежет, перестук колёс, прямоугольники окон пронесли передо мной. Когда темно-зелёный «удав» заполнил весь перрон, я уже вспомнил, что нужно самому раздвинуть створки. Пассажиров оказалось довольно много, они заполнили почти все деревянные жёсткие скамейки и мне с трудом удалось отвоевать одно местечко у окна, которое занимал мужик в телогрейке и треухе, он как раз вышел на той станции, где сел я.

И вот вместо того, чтобы нежиться в постели с очаровательной женщиной, я сидел теперь в вагоне, слушая чей-то храп, ругань, хриплое совершенно неразборчивое объявление остановок, болтовню двух дам за спиной о том, какой дефицит достала каждая из них. И я так и не понял, что же каждой удалось прикупить, то ли бройлерного цыплёнка, то ли килограмм мандарин, то ли моющие обои. Все это слилось в единые охи и ахи о том, какое невероятно удовольствие получила каждая, достав вожделенный предмет.

На каждой станции народ все прибывал и прибывал, пока не заполнил все пространство своей унылой, почти неразличимой под тусклым светом светильников массой. Надо мной склонилась полная дама в серо-голубом пальто с пушистым воротником из какой-то искусственной гадости, которая постоянно лезла мне в лицо.

За окном проносились заснеженные поля, замёрзшие реки, мутно темнеющие деревенские дома, когда электричка въезжала на мост, стук колёс становился громче, резче, потом вновь становился глухим и привычным. Иногда открывалась панорама полуспящего городка с одинаковыми рядами девятиэтажек, где уже робко загорались окна – люди собирались на работу, пассажиры загружались в автобусы и троллейбусы.

А я, бездумно наблюдая за мелькающим за окном пейзажем, думал, кто же мог сообщить Игорю о том, где скрывается Марина? Но ведь, по сути, ничего не произошло. Игорь уехал восвояси, без Марины. Даже вмешательство прокурора не помогло. Тогда зачем мы вообще прятали Марину?

– Мужчина, уступите место женщине, – чей-то нахальный женский голос отвлёк меня.

Я поднял взгляд на даму, которая теперь сменила ту с воротником, который лез мне в лицо. Худая женщина в длинной каракулевой шубке и шапочке из такого же меха, держала под мышкой сумочку мышиного цвета, кривила губы, вглядываясь мне в лицо.

– А женщина беременная? – поинтересовался я. – Нет? А зачем тогда я буду уступать место?

– Потому что вы – мужчина, а сидите, а женщина стоит.

– Мадам, у нас равноправие, – нагло ответил я. – В Конституции, принятой в прошлом году, так и написано. Статья 35. «Женщина и мужчина имеют в СССР равные права». Так что я имею право сидеть в вагоне электричке.

В толпе стоящих вокруг меня пассажиров пробежал смешок. И я отвернулся, прикрыв глаза. Я с удовольствием уступаю место женщинам, старикам, детям, если меня просят, а не требуют. Почему-то злит, когда кто-тот начинает заявлять мне, что имеет что-то большее, потому что у него другой пол, возраст, чем у меня.

Дама, конечно, не успокоилась и начала жужжать о некультурных мужчинах, у которых ни стыда, ни совести.

Но сквозь гул голосов, мутный звук радио, я сумел распознать голос диктора, который объявил мою следующую остановку. И я встал, старательно продвигаясь сквозь плотную толпу. И тут заметил, что вместе со мной протискивается паренёк, худенький, в тонкой курточке. И тут рука пацана вдруг нырнула в карман дремлющего на краю скамейки гражданина в тёмном пальто. Но парень вытащить добычу не успел, я схватил его за руку и потащил за собой. Когда, наконец, протиснулся в прокуренный, провонявший мочой тамбур, увидел, кого я поймал. Паренька лет двенадцати, который старательно вырывался, но я держал его очень крепко, и мы так и вывалились на перрон парой.

Под ярким светом фонарей перрона я разглядел лицо мальчишки.

– Так-так, Даня Ефимов, – протянул я. – В электричках промышляешь. Покажи, что уже украл?

Он поднял взгляд на меня, и лицо его вытянулось, глаза раскрылись широко, а потом сузились, чтобы захныкать, скривился рот, захлюпал носом.

– Олег Николаевич, отпустите, я больше не буду. Случайно получилось.

– Случайно, говоришь?

Я залез свободной рукой в его карман, вытащил несколько кошельков, пошарил в другом – там лежало несколько пар часов: женские, с овальными и квадратными циферблатами, и мужские с массивными круглыми.

– Эй, мужик, отпусти мальца.

Напротив нас остановились пацаны постарше. Впереди всех стоял парень лет двадцати-двадцати двух. В кожаной зимней куртке с меховым воротником. Сзади него стояло ещё двое, один повыше, другой чуть ниже. И сверлили меня злыми взглядами.

– Это, значит, мужики, малолетний пацан для вас кошельки и часы ворует? Я правильно понимаю?

– Как-то нехорошо, дядя, ты сказал, – сказал нагло главарь, чуть пришепётывая. Словно у него не было передних зубов. – Ворует. Экспроприирует. Берет у богатых, отдаёт бедным, – он хрипло хохотнул.

Я сунул обратно часы в карман пацана, и вытащил из своего свисток. Свист и парней как ветром сдуло. Подождал, когда подойдёт милиционер в серой шинели, перепоясанный портупеей с кобурой, думаю, что пустой.

– Сержант Тарасов! – он поднёс руку в перчатке к виску, и тут же отдёрнул.

– Воришку поймал, товарищ сержант. Хочу передать вещи, которые он своровал.

– А мы сейчас его оформим, – грозно отчеканил мент.

– Не надо. Я его в школу отвезу. Он из моей школы. Я – Туманов Олег Николаевич.

Расстегнув полушубок, вытащил темно-красную книжицу и протянул сержанту.

– Да я вас, знаю, товарищ Туманов, – ухмыльнулся сержант. – О вас тут уже легенды слагают.

Я спрятал паспорт. И подождал, пока мент обыскивал Даньку. Парень стоял рядом, понурившись и даже не пытался бежать. Сержант вытащил из его карманов все кошельки, часы и даже золотую цепочку с кулоном, украшенным большим синим камнем – явно дешёвая бижутерия.

– Сержант, скорее всего пацан работает на какую-то банду. Он ворует, а они сбывают. Он малолетка, ему ничего не будет.

– Да, мы об этом подозревали, но поймать не могли. Их тут мальков много на крупную рыбу работает. Спасибо, товарищ Туманов, за содействие. Зайдёте к нам, опишите все.

Когда он ушёл, я потащил Даньку на остановку.

– Почему ты не в школе? – спросил, когда мы пристроились в длинный хвост, который извивался на площади к «трешке».

– Так это… Ратмира Витольдовна умерла. Нас отпустили до обеда.

– Да хватит врать-то. Отпустили только старшеклассников. Ты же вообще на занятия не ходишь. В общем так, Даня, в среду приведёшь родителей. Будем тебя на педсовете обсуждать. Ты что думаешь, если ты – малолетка, тебе колония не грозит?

– А кого я приведу? – хмуро пробурчал он. – Мать у меня все время пьяная, отца не знаю. Только бабка.

– Ну так бабушку и приведёшь.

Он тяжело вздохнул, помолчал. Подкатил грязно-оранжевый сочленённый «Икарус»-гармошка и народ стал загружаться в него. Когда подошла наша очередь, я втолкнул парня, проходя мимо пластикового корпуса кассы, бросил два пятака, открутил пару билетов.

Ехали стоя и молча в холодном салоне, пропахшем каким-то удивительно тошнотворным запахом отработанного дизельного топлива, на поворотах мерзко скрежетал поворотный круг. А я, бездумно глядя в покрытые толстым слоем инея окна, думал, что Макаренко из меня не получится. Перевоспитывать преступников не умею. Ведь пацан уже законченный вор. Что с ним делать? Через пару лет, когда возраст придёт, отправиться в колонию, где его точно сломают. И так всю жизнь. С одной ходки до другой.

Добравшись до школы, я отпустил Даньку, предупредив, чтобы шёл на занятия. Он поплёлся по коридору, не отрывая взгляда от пола. Остановился около раздевалки, сняв курточку, повесил на вешалку, оставшись в школьном пиджачке, который явно ему уже был мал, и брюках.

И тут же возле меня возникла Таисия Геннадьевна:

– Вот, Олег Николаевич. – протянула мне траурную повязку.

– Мне Арсений Валерьянович разрешил не приходить на прощание, – сообщил я, уже собираясь отчалить домой.

– Директор в министерство уехал. Так что, вы – Олег Николаевич, здесь за главного. Надевайте повязку и идёмте в актовый зал.

Пришлось подчиниться, я снял полушубок, отдав техничке. И завуч помогла мне закрепить красно-черную ткань на рукаве пиджака, аккуратно завязала завязки и потащила в зал.

За каким чёртом директора понесло в министерство, – мучила мысль. Из-за меня? Или из-за взрыва гранаты, которую бросил какой-то отморозок в класс, когда я вёл урок?

Переступив порог зала, я вновь ощутил прилив тошноты от вида выставленного на постаменте гроба, почти в таком же виде, как я тогда увидел в своём кошмаре.

– До десяти – прощание родственников, близких, потом наша школа, – сообщила Таисия.

Да уж, мне только не хватало встретиться с родственниками. И я подумал, что из-за пацана, которого доставил в школу, не успел добраться до дома, принять душ, переодеться. Но как я объясню завучу, что приехал не из дома, а с ночного свидания?

Актовый зал заполняла давящая трауром атмосфера. И как это контрастировало с тем, что было здесь всего пару дней назад, когда шёл наш спектакль, царило безудержное веселье с зонгами, танцами, смехом и одобрительным свистом. И я лежал в бутафорском гробу, чтобы затем встать и станцевать с тремя красивыми девушками. А сейчас на сцене стоял настоящий гроб, словно вылепленный из моего кошмара. И в нём, в этом длинном узком ящике, отделанном бордовом крепом, лежала мёртвая женщина, в смерти которой была и моя вина, от этой мысли я не мог отделаться. Я медленно прошёл между рядами кресел, поднялся по ступенькам и встал вместе с Таисией. Около гроба сидела женщина, чем-то схожая с Витольдовной, но помоложе, в чёрном платье, волосы скрыты под платком из черных кружев. Лицо отрешённое, словно печаль ушла куда-то внутрь и заставила застыть в своём горе.