Текст книги "Флигель-Адъютант (СИ)"

Автор книги: Евгений Капба

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

XIII РАБОТА ИМПЕРАТОРА

Конная лава перехлестнула через холм и пошла вровень с поездом. Полоскались на ветру знамена – черное, имперское, и зеленое – традиционное. Гордая посадка, архалуки с газырями, бекеши, черные папахи – всё это выдавало во всадниках горцев.

– Горская дивизия, понимаешь! – произнес Ермолаич. – Как Императора-то прошлого умучили, так они с фронта снялись и свои селения оборонять пошли. И ни лоялистов, ни имперцев, ни башибузуков на винтовочный выстрел так и не подпустили… Разве что для того, чтоб шашками порубать. Присягали, понимаешь, Династии, а не Империи! Так и сидели в горах пока синие Эвксину тиранили… Но людей к себе принимали, этого не отнять. Гостеприимство у них – святое дело!

– А нынче? – я знал ответ на этот вопрос, просто хотелось услышать его версию.

– А нынче нет у Государя нашего слуг более преданных, чем горцы. Присягали-то они Династии. Они, говорят и отца его в горы свои звали. Мол, защитим, убережем… Да куда там!

Поезд замедлял ход, приближаясь к полустанку на самой окраине моего родного города. Саму Эвксину было не видать за высотами, она раскинулась по ту сторону холмов, у моря.

Царёв зашел в тамбур и сказал:

– Видели, шеф? Это за нами.

– В каком смысле, Ваня?

– Я рацию починил, у начальника поезда. В нее две пули попало, но ничего критичного. Вот и вызвал их сюда. Пойдемте, шеф, нас ждут великие дела!

Понятно. Император остается Императором…

Сдав Верещагина и других раненых с рук на руки суетившимся на перроне медикам, и препоручив юнкеров заботам какого-то смутно знакомого премьер-майора в родном «хаки», мы тепло попрощались с Ермолаичем, и двинулись к перелеску – туда, где спешивались горские всадники.

Я так и шел в потертой сорочке, грязных галифе и сапогах, сетуя на то, что до сих пор и не довелось привести себя в порядок. Зато Царёв, на котором после боя не было и царапины, успел почистить брюки и френч, и причесать слегка отросшие волосы, так что выглядел он вполне прилично.

Хорошо хоть погода радовала – переменная облачность, теплый ветер…

Нам на встречу на рысях выдвинулись трое верховых, остановив лошадей примерно в пяти шагах. Я всматривался в лицо их лидера и не мог поверить – Искандер?! Брат?!!

Он был похож на улучшенную версию меня самого. Чуть выше, чуть шире в плечах, чуть уже в талии, с живым смуглым лицом, горящим взглядом, легкими движениями. Горец ловко спрыгнул с коня, сдернул с головы папаху и преклонил колено. Его примеру последовали другие всадники.

– Государь!

– Встаньте, друзья, встаньте! Искандер, рад, что прибыл именно ты. Многое нужно обсудить, а времени мало…

Всё-таки Искандер! Сколько времени я его не видел? С тех пор как поступил вольноопределяющимся в армию? Он рубился на Южном фронте, сокрушая протекторатских сателлитов, я – сидел в окопах на Северном. А потом он вернулся домой, а я… А я не вернулся. Некуда было возвращаться.

– Брат! – выдохнул горец. – Живой!

Мы крепко обнялись. На Кафе и в Эвксине троюродный – это значит близкий родственник. Ближе Искандера у меня никого не осталось, и сейчас моя душа пела: я – не один!

Император переводил взгляд с меня на брата и назад, пытаясь осознать услышанное, а потом медленно проговорил:

– Нет, это решительно – доказательство существование Высшей Силы, как бы ее не называли люди. Два человека, которым я доверяю безоговорочно, оказались братьями! Право, какой конфуз… Я пытаюсь править страной, а не вижу фамильного сходства своих ближайших соратников!

Мы с братом переглядывались и улыбались, шагая к лагерю горцев. Понимали – разговор состоится потом. А пока…

– У вас есть что-нибудь… – я сделал беспомощный жест, имея виду свой жалкий внешний вид.

– Хах! Леван, Гьарг – вы знаете что делать. Мой брат должен выглядеть как настоящий джигит!

Не было печали… Теперь придется выглядеть как настоящий джигит!

* * *

Стоило признать – традиционный горский костюм, который одновременно являлся и военной формой, выглядел чертовски мужественно. Белый бешмет, черный архалук с газырями, ичиги из мягкой кожи, каракулевая папаха… К поясу я привесил кобуру с револьвером, Гьарг – бородатый ординарец Искандера – протянул мне кинжал, отменного качества клинок в простых ножнах. Такое оружие считалось табельным, навроде кортика у моряков.

Я с грустью подумал о шашке, которая осталась в Аркаиме.

– Пойдем, кунак, – горец поманил меня за собой. – В шатре совещание.

Проходя мимо разбитого всадниками бивака я слушал их особый говор, в котором еще оставалось место словам древнего наречия, почти повсеместно вытесненного имперским языком, впитывал их эмоциональные, акцентированные интонации… Как будто вернулся в детство, когда с отцом ездили в горные селения, к его дядьям. Перед глазами замелькали картинки прошлого: изумрудные луга, ледники, водопады, кони над обрывом, орел в вышине… Высокие, двухэтажные каменные дома, сады полные фруктов, ребятишки, атакующие друг друга деревянными шашками…

Голос Государя я услышал издалека.

–…арестовать генерал-губернатора провинции, начальника железнодорожной полиции Южного и Кафского участков железных дорог. Привести в боевую готовность Преторианский Легион и выдвинуться к Яшме. Придать преторианцам авиационные и панцерные соединения поддержки – по штату военного времени. Первый и второй пехотные корпуса – демонстративный выход на линию Нарбута, боевое слаживание с гарнизонами укрепрайонов, снабжение – как будто завтра война, господа! Вот сюда и сюда – передислоцировать цеппелины… Здесь – Отдельная бригада сверхтяжелых панцеров должна стоять через четыре дня. А-а-а, ваше превосходительство. Отлично выглядите! Присоединяйтесь, – Император указал на место у стола рядом с собой.

И продолжил сыпать цифрами, экономическими выкладками и проектами законов. Прошелся по брошенным деревням и захиревшим полям, благоустройству городских кварталов Яшмы и других столиц провинций, отдельно остановился на ремесленных училищах и фабриках по производству компактных двигателей внутреннего сгорания для речных судов.

Всё бурлаки ему покоя не дают!

Здесь, в шатре было полно незнакомых, деловитых людей, которые сосредоточенно слушали Императора, не боясь при этом уточнить, добавить дельное замечание, перебить – если выводы Его Величества были основаны на неполных данных. Помимо горских архалуков, тут мелькали хаки пехотинцев, плюмажи кавалерии, черепа и кости на шевронах преторианцев, «олива» пограничников. Увидел я и кое-кого из лейб-гвардии, несколько чиновников в вицмундирах… Но никого – званием выше полковника, или статского советника, все молодые – не старше сорока-сорока пяти лет. Глубинное государство Императора? Система внутри системы? Опричники?

В углу, на плетеном кресле сидел Марк Вознесенский в белой форме лейб-акустика и черных круглых очках. Он заложил ногу на ногу и время от времени поводил головой, прислушиваясь.

Став по правую руку от Императора, и прислушиваясь к докладам офицеров, управленцев и спецслужбистов, я всё больше приходил в состояние прострации. Оказывается, всё то время, что мы путешествовали этот великодержавный живой арифмометр проводил жесткий анализ окружающей имперской действительности. И делал выводы. Теперь полетят десятки голов, придут в движение хорошо смазанные кровью и потом последних лет шестерни государственной машины, Империя вздрогнет... По крайней мере – южные провинции.

По всему выходило – тут глубоко пустила корни иностранная агентура. Мертвенно-бледный мужчина с лысой головой – видимо, конторский – с отличной дикцией рапортовал об активности тевтонского Абверамта на Кафе. Орден тянул свои щупальца к Шемахани, подбираясь через нее к Леванту, где уже сейчас разворачивались первые стычки финикийских репатриантов с племенами башибузуков.

Моавитяне, один из наиболее могущественных союзов родов у башибузуков, провозгласили Кетсаль Савас, целью которого было утопить в море каждого финикийца, независимо от пола и возраста. К священной войне во имя Баала вот-вот должны были присоединиться филистимлянские кланы. Священная война против таких же баалопоклонников. Отменно!

За Кафом разворачивались эпохальные события, запущенные неким талантливым виндобонским художником с дурацкими усиками, которого прихоть судьбы и демократичное волеизъявление Капитула сделало Великим Магистром. Алоиз Раубаль стремительно становился одной из самых ярких звезд на политическом небосклоне Старого Света, наряду с президентом Грэем и Его Величеством. И это откровенно пугало.

Одиозные политики довели мир до Великой Войны, и у меня были веские причины думать, что второй такой мясорубки мир уже не переживет... По крайней мере – его выкрутит наизнанку, и он превратиться в нечто совершенно чуждое...

Император не был одиозным политиком. Он вообще политиком не был, поскольку никогда в жизни не стремился взять власть в свои руки и править в соответствии с постулатами той или иной идеологии. Абсолютная власть над миллионами подданных свалилась на его плечи случайно – по праву рождения и усилиями двух идеалистов: старого полярника и молодого поручика. И стоя тут, за этим столом, в окружении государственных мужей и военных деятелей, и глядя на Ванечку Царёва, который взмахом руки вершил судьбы страны и мира, я, черт меня возьми, убеждался, что всё это было не зря. Он был совершенно точно на своём месте...

А я – нет. И потому, как только совещание закончилось, вышел наружу, под сень лиственницы – обдумать услышанное. Искандер подошел тихо, как барс, легко ступая по хвое в своих мягких ичигах, и хлопнул меня по плечу:

– Брат! Ну вот, теперь ты настоящий горец, краса и гордость эвксинского народа! – он обвел взглядом новенький архалук. – Я вижу – высоко поднялся, м?

– Да и твой полет низким не назовешь, Искандер. Командующий Горской дивизией, ну надо же! – нашивки на его рукаве говорили сами за себя.

– Пришлось поднять зеленое знамя после гибели Аугена в Калдахарском ущелье. Шашки вон, кони – в галоп... Мы потеряли семьдесят человек за полчаса, но втоптали бригаду синих в грязь, и воды Калдахары были красными от крови безбожников!

– Но нейтралитет...

– Ха! – сказал Искандер, и я всё понял.

Одно дело – официальная верность Династии. А другое – неприятие горцами новых порядков, вводимых Ассамблеями. Все равны, но некоторые – ровнее? Для моих соплеменников лоялисты были кем-то вроде буйно помешанных, и отношение к ним выстраивалось соответствующее.

Нейтралитет по отношению к имперским добровольцам заключался в том, что их пропускали по горным дорогам, продовольствие и вино продавали за звонкую монету, и настоятельно рекомендовали держать винтовки разряженными, а клинки – в ножнах. Нейтралитет к лоялистам держался ровно до того момента, пока они хоть на шаг не переступали границу гор.

* * *

Император был занят императорскими делами, а мы сидели под деревом, пили темно-бордовое, почти черное вино, перекусывали копченым сыром, вяленым мясом и сорванными прямо с веток тут же, в роще, фруктами и беседовали обо всём на свете. Искандер, оказывается, успел жениться, и у него подрастало двое деток – первенец Дауд и любимица всей семьи – малышка Нина. Он заставил меня поклясться, что исполнив долг перед Императором, я обязательно приеду к нему в гости вместе с Лизаветой. Её он одобрил особенно – оказывается, ее семья была брату хорошо знакома. Он уважал господина Валевского за обязательность и принципиальность в делах, и неоднократно заключал с его предприятиями договоры на поставки в дивизию конской упряжи, обуви, снаряжения. И Лизу знал еще подростком.

– Хорошая девочка, чистая, воспитанная. Приезжай с ней, как свадьбу сыграете... Нет! Приезжайте к нам в село, там отгуляем! Вот это будет свадьба! А потом медовый месяц в горах... Я тебе гостевой домик так сделаю, сердце встанет, какая красота!

Я широко улыбнулся, представив себе бесконечную череду уставленных кушаньями столов в тени деревьев, зажигательные горские танцы, бесконечные здравицы... А почему бы и нет, в конце концов?

– Шеф! – сказал Иван, подходя к нам с видом довольно измученным. – Разве так поступают с ассистентами?

Искандер порывался вскочить, но я удержал его. Это был не Император, я снова видел Царёва, а потому...

– Садись, Ванечка, устал поди! Вот, возьми в одну руку кубок, в другую – кусок сыру... Искандер, вот этот младший научный сотрудник, этнограф по необходимости и свирепый воин по призванию, чуть ли не в одиночку, с имперским знаменем в руках, прорвал боевые порядки башибузуков на пятнадцатиметровом склоне, и повергал их на землю и сокрушал кости врагов до тех пор, пока не подоспели мы с юнкерами... Разве ведут себя так воспитанные юноши?

Брат моргнул, а потом принял правила игры и улыбнулся:

– Нет, воспитанный юноша так себя не ведет, а вот джигит – очень даже! Ну, рассказывайте, воины, что там за история с поездом и пограничниками?

И мы рассказали. А потом он рассказал, как спас Императора два года назад, во время одного из покушений в годовщину коронации, располовинив шашкой прямо посреди торжествующей толпы на Дворцовой площади двух бомбистов. Одного – вдоль, второго – поперек. Преторианцы тут же доставили окровавленного горца пред светлы очи Государя, а тому только того и надо было – хлопнул папаху на пол, преклонил колено и подтвердил присягу Династии. А за спасение Его Величества попросил разрешения возродить Горскую дивизию. Благо, фактически она и не расформировывалась, более того – пополнялась молодыми уроженцами Кафа. С тех пор и появилась у Императора еще одна надежная опора, которой он доверял не меньше преторианцев, и еще один ближник, преданный по зову сердца, а не по долгу службы.

При этом брат вел рассказ, упоминая Государя только в третьем лице, как будто Иван Царёв не имел к нему никакого отношения, и впервые слушал эту историю. Мы посидели еще немного, и говорили, и смеялись, и допили вино – там было не больше штофа, в самый раз, чтобы поднять настроение и не захмелеть всерьез.

– Ну что, шеф, не пора ли нам в Эвксину? – непонятно чему улыбнулся Иван, глядя мне за спину.

Я отряхнул с бешмета крошки сыра и встал.

– Пожалуй, что и пора! – а потом удивленно огляделся: – Так! А где все?

Искандер расхохотался:

– Видел бы ты свое лицо! Мои четыре сотни снялись четверть часа назад, Ближний Круг – вместе с ними.

– Ближний Круг? – я посмотрел на Ивана. – Поня-а-атно...

Интересно, Артур Николаевич в курсе всего этого? И не буду ли я выглядеть кретином, или хуже того – предателем, если расскажу его высочеству обо всём здесь увиденном? В конце концов – мы оба, и старый полярник, и молодой полковник – служим Империи, а значит – Императору...

Гьарг и Леван подвели в поводу лошадей – двух жеребцов буланой масти. Прекрасные, благородные животные прядали ушами и фыркали, недоверчиво поглядывая на нас. Я взял кусок лепешки, оставшийся от нашего импровизированного пикника и протянул одному из них.

Конь вдохнул воздух бархатными ноздрями, потянулся и аккуратно взял губами кушанье. Прожевал и сказал:

– Бр-р-р-р-р! – и подмигнул.

Я не смог сдержать смех. Какой, однако, интересный тип!

– Ну, вижу – споётесь, – кивнул Искандер. – Увидимся, брат! Не забывай – ты обещал!

Горцы легко взлетели в сёдла своих скакунов. Отсалютовав Императору, троица джигитов сорвалась с места в карьер, подняв тучу пыли. Царёв поставил ногу в стремя жеребца:

– Шеф, как насчет конной прогулки?

– Положительно! – я погладил мягкую морду коня. – Исключительно положительно.

Я грустно вздохнул, вспомнив натальскую кобылку Зайчишку, а потом, ухватившись за луку седла, оттолкнулся и уселся верхом. Не так ловко, как Искандер, конечно.

* * *

XIV ВОЛШЕБСТВО ЭВКСИНЫ

Когда впереди уже замелькали беленькие домики предместий Эвксины, Царёв остановил коня:

– Тр-р-р-р-р! Шеф, нужна ваша помощь…

– Что там, Ваня?

– Маскировка! – многозначительно сказал он. – Всё-таки в Эвксине я не так давно останавливался, участвовал во всяких мероприятиях… Кто-то мог и запомнить!

– Есть предложения?

– Так точно! Спешиваемся?

Мы привязали жеребцов к ветвям раскидистой чинары, и Царёв с таинственным видом извлек из седельных сумок почти такой же как у меня горский наряд.

Архалук отличного качества был любимого Иваном серого цвета, едва отличаясь оттенком от бешмета. К одежде присоединился бритвенный набор и ножницы.

– Волосы – под ноль, а усы – оставить.

Усы? Однако! Присмотревшись к отросшей на лице юноши щетине, которая почти превратилась в бородку, я мысленно представил Ивана гладко выбритым и с усами, и одобрительно кивнул. Вполне себе корнет Горской дивизии. Голубоглазых и рыжеватых на Кафе – дай Бог, чтоб не половина. И вообще – этнографы мы, в конце концов, или на моцион вышли? Во фраках нам, что ли, рассекать? Нужно же как-то вызывать доверие у местного населения?

Взбивая пену помазком, я уточнил:

– Легенда прежняя? Иван Царёв, ассистент?

– А почему нет? Я как-то уже привык…

Брея ему голову и лицо опасной бритвой, я насвистывал Преторианский марш, пытаясь не думать о последствиях, буде я случайно зарежу Помазанника Божия.

– Шеф, слейте? – он с удовольствием умылся водой из фляги, и обескураженно покрутил головой. – Одеколон?

– Одеколон? Минуточку, Ваня! Глаза закрой только.

Нас снабдили еще и фляжкой с крепчайшей виноградной чачей, и я набрал в рот пару глотков огненной воды, пытаясь не закашляться от ее чудовищной крепости, и выдул изо рта алкоголь ему прямо на венценосную башку, на манер пульверизатора.

– А-а-а-а-ай! – Царёв аж подпрыгнул от неожиданности, и забегал вокруг дерева, задевая ошарашенных таким его поведением коней. – Шеф, это ведь не одеколон! Что это за зелье? А-а-а-а, Господи, печет-то как!

– Кафский виноградный. С запахом настоящего джигита! – усмехнулся я, хотя на самом деле мне было не до смеха – львиную долю этого жидкого динамита я всё-таки проглотил.

Не выплевывать же такую роскошь!

Сверкающая императорская лысина производила самое благоприятное впечатление. Форма черепа у него была совершенная, Царёв стал выглядеть более хищно, агрессивно.

– Нашему подлецу всё к лицу! – не удержался и прокомментировал я.

Может быть, если бы не чача, я и не ляпнул бы ничего подобного, но сейчас веселился вовсю.

– Вы думаете? – он достал маленькое зеркальце и присмотрелся, проведя ладонью по загорелой коже головы.

Благо, короткая стрижка оставляла ее вполне открытой солнцу, а то конфуз бы вышел: почти коричневое, обветренное лицо и белоснежная макушка!

– А знаете, шеф, в этом что-то есть. Это не я, конечно. И прекрасно! Но, по крайней мере, теперь появилась уверенность в том, что облысение меня не страшит. Как состарюсь – позову вас, обреете мне голову к чертовой матери, и буду наводить ужас на окружающих. Настоящий басмач!

– Нет, – поднял палец вверх я. – Басмачи носят бороду без усов, а не усы без бороды. Но лысина да, лысина вполне в их национальных традициях.

* * *

Эвксина встретила нас запахом кофе, цветущих магнолий, свежей выпечки и жареного мяса. Южное солнце щедро заливало жаркими лучами белые оштукатуренные дома, вазоны с яркими цветами на окнах, витрины магазинов, уютные столики и навесы кофеен, оригинальные вывески ремесленных мастерских.

Мой родной город явно оправился от военного лихолетья, и с того момента, как я сбежал отсюда на край света, заметно похорошел. Развалины и обломки убрали, буйную зелень – выстригли и вырубили, дороги покрыли свежим новомодным асфальтом или традиционными брусчаткой и булыжником. На месте разрушенных строений с умопомрачительной скоростью возводились новые гостиницы и пансионаты – места для застройки в курортном городе стоили дорого.

– Мне очень нравится Эвксина, – проговорил Царёв, который с поистине аристократическим видом правил конем, приглаживая усы под взглядами хорошеньких горожанок. – Это город, который имеет свой характер.

Я поднял взгляд на холм, где высились мощные бастионы старой крепости, а над башнями ее реяли имперские флаги. Средневековая цитадель времен независимого Эвксинского царства, неоднократно перестроенная, все еще служила защитникам южной столицы верой и правдой.

– Характер есть. Сложный, даже вздорный порой – но есть, – подтвердил я. – Иван, у тебя имеются какие-то планы здесь?

Он покачал головой:

– Нет. Все мои планы теперь – по ту сторону Кафа.

– Тогда я…

– Всенепременно, шеф. Я буду вашей тенью. Максимально тактичной и предупредительной тенью, прошу заметить.

Сориентироваться и понять, в какую сторону нужно ехать, чтобы добраться до особняка Валевских не составило особого труда. Ну да, Диоскуриада – район фешенебельных особняков – не был мне хорошо знаком, я провел детство и юность в Пентагоне, или – Пяти углах, если по-простому. Мы жили в казенной университетской квартире, которую мой отец получил одновременно со званием приват-доцента. Ну да, квартира была очень даже ничего – меблированная, пятикомнатная, с камином и черным ходом… Но по сравнению с дворцами Диоскуриады она выглядела очень скромным жилищем. Мы еще мальчишками бегали в элитный район, стараясь не попасться на глаза бдительным сторожам и сердитым конюхам – еще перетянут поперек спины розгой!

Горцы в Эвксине – не редкость. Тут у каждой второй семьи в горах – или родня, или свояки, и у каждой первой – кунаки. Потому два мужчины в традиционных архалуках никакого особенного ажиотажа не вызывали, разве что полицейские иногда косились на нас неодобрительно. Стражи порядка вообще не любили, когда огнестрельное и холодное оружие выставляли напоказ, если ты не принадлежишь к имперским вооруженным силам или правоохранительным органам. А поскольку кроме моей орденской ленточки никаких знаков принадлежности к армии у нас не было, эти взгляды были вполне себе оправданными.

Хотя, пожалуй, значительная часть имперских мужчин, а иногда и женщин, имела при себе оружие: «бульдог» или «дерринджер» в ридикюле или кармане пиджака были обычным делом. Эхо войны!

Просто демонстрировать свой арсенал у имперцев было не принято. Горцы рассуждали по-другому: показать, что вооружен – честно. Это придаст друзьям уверенности, а врагам – осмотрительности, и предотвратит множество ненужных двусмысленных ситуаций… И это тоже можно было понять.

Наконец, мы с Царёвым покинули кипучие и суетливые центральные районы, и пересекли условную границу пригорода.

Подкованные копыта буланых горских жеребцов громко звучали на тенистых, ухоженных улицах Диоскуриады. Здесь не было скученности, не стояли трех– или пятиэтажные многоквартирные дома, не тарахтели входившие в моду автомобили… Тут жила почтенная публика, которая любила шум только в рамках торжественных приемов и пышных балов.

Даже наш негромкий разговор привлекал внимание – из окон мезонинов и с увитых плющом балконов время от времени на нас посматривали местные жители – кто-то с интересом, а кое-кто и с осуждением.

* * *

Особняк, скорее даже – дворец Валевских впечатлял. Белоснежное трехэтажное здание в античном стиле, с колоннадой и кариатидами вдоль фасада, и портиком, крыша которого служила балконом, а точнее – террасой для прогулок… Дом утопал в зелени – мандариновые и гранатовые деревья, самохи, магнолии, рододендроны и олеандры заполнили собой всё пространство от мраморной лестницы крыльца до кованой решетки ворот. Всё это буйство субтропической растительности благоухало, цвело и пело – птичье многоголосье складывалось в настоящую симфонию.

Мое сердце забилось чаще, лицо горело – да что такое-то, черт возьми? Я медленно выдохнул и улыбнулся своему возмущению. Что, господин поручик, не привык быть влюбленным? Пошел трещинами панцирь, который носил годами? Теперь – привыкай. Любовь – это великая радость и великая уязвимость…

Я увидел ее первым. Лиза сидела с книжкой в руках на качелях, установленных под раскидистой самохой. Девушка по своей неистребимой привычке поджала ноги, уютно устроившись на подушках и опираясь на резную спинку сидения. Ветер шевелил непослушную прядку волос, которая выбилась из прически, пытался заигрывать с подолом легкого, василькового цвета платья.

– Она? – почти шепотом спросил Царёв, тоже зачарованный волшебством момента.

– Она… – кивнул я, не смея оторвать от нее взгляда.

– Красивая…

В этот момент жеребец, который всё это время нетерпеливо перебирал ногами, громко фыркнул. Лизавета от неожиданности выронила книгу из рук, глянула в сторону источника звука, явно сразу меня не узнав, а потом ахнула, спрыгнула с качелей и как была, босиком, легко и грациозно побежала к воротам.

Я слетел с жеребца в мгновение ока, чтобы спустя очень долгие секунды подхватить ее на руки, чувствуя под тонкой материей ее свежую кожу, стройное тело…

– Ты! Ты… Ты почему так долго? – она обвила мою шею руками и целовала меня в ответ, а я не мог оторваться от ее теплых губ, точеной шеи… – Ну всё, спускай меня с небес на землю!

– Нет, Лизавета, вы босиком, а потому – не пущу!

– Не тяжело тебе? – улыбнулась она.

– Не тяжело, – я смотрел в сияющие глаза девушки и, кажется, тонул в них.

Каким же кретином нужно было быть, чтобы бежать от нее? Тут же перед моим внутренним взором замелькали лица друзей и соратников, городов и дорог, пройденных за последние годы… Нет, всему – свое время. Но сейчас – сейчас ни отпускать, ни упускать ее я был не намерен.

– Хозяин! Несите ружжо! Барышня с диким джигитом милуется! – раздался заполошный голос.

– Ой-ой, – сказала Лиза. – Скорей неси меня обратно!

Иван тоже спешился, держал в поводу наших коней и улыбался из-под своих внезапных усов яркой, искренней улыбкой. Вот человек, который совершенно точно, без всяких подтекстов рад за меня!

Как ни жаль мне было отпускать невесту, но пришлось. Девушка быстро надела туфельки, при этом как будто случайно дав мне и только мне полюбоваться ладными ножками, когда легкая материя платья на секунду взметнулась. Из-под густых ресниц Лиза глянула на меня своими невозможными синими глазами – заметил ли? Конечно, заметил!

На мраморном крыльце появился хозяин дома – как всегда импозантный, с иголочки одетый. Ружья в руках у него не было, а вот револьвер слоновьего калибра, богато украшенный золотой насечкой – имелся. Брови господина Валевского были грозно нахмурены, на решительно сжатых челюстях играли желваки.

– Петя, постой! – за ним выбежала хозяйка дома. – Постой, может Савва что-то не так понял…

– Как бы не так! Он целовал ее! – Валевский был настроен серьезно. В какой-то момент он сфокусировал свой взгляд на нас с Лизой, а потом присмотрелся ко мне и озадаченно сказал: – Ага!

– Так это вы! – его супруга выглядела растерянно.

Я козырнул, церемонно поклонился и сказал:

– Петр Казимирович, Ядвига Чеславовна, я люблю Лизавету и прибыл для того, чтобы просить у вас ее руки и сердца.

Лиза прятала лицо в ладонях, а ее родители переглянулись и вдруг рассмеялись.

– Ох-х-х… Господи, какие вы всё-таки еще дети, – отдышавшись проговорил Валевский. – Доча, ты приехала сюда с кольцом на пальчике!

– И два раза забывала прятать под подушку фотокарточку твоего жениха! – улыбалась Ядвига Чеславовна.

– Ну ма-а-а-ам!

– Что – мам? Ты этого сколько лет ждала? Пять? Больше?

– Как будто наше согласие что-то решает, – махнул рукой Петр Казимирович.

В его глазах, где-то в глубине, пряталась грусть.

И тут я понял, что надо делать! Обернувшись, увидел, что Царёв уже завел коней во двор через ворота, и теперь ожидал у меня за спиной. Я протянул руку к седлу, взял простую, кожаную горскую камчу и протянул её отцу Лизаветы.

– Помилуй, батько! Не гневись! Бей, сколько хочешь... – и склонил голову.

Валевский озадаченно крутил в руках камчу. Ядвига Чеславовна ткнула его локтем в бок:

– Петя! Ночь перед рождеством!

Он как-то несмело улыбнулся:

– А! – и, размахнувшись, как будто всерьез решил отлупить меня, три раза обозначил удары по спине.

– Отдай, батько, за меня Лизавету! – проговорил я.

Грусть из его глаз ушла, он теперь развлекался, наслаждаясь моментом:

– А черевички? – сдерживая смех, фыркнул он.

– Ну па-а-а-п! Ну какие черевички? – даже слегка топнула ногой Лиза.

– Погоди, погоди… Ваня-а-а! – я обернулся к Царёву. – Как думаешь, мы в Шемахани черевички, какие только сама царица носит, достать сможем?

Он, с трудом сохраняя серьезное выражение лица, сверкнул глазами и кивнул:

– А то! Сделаем, шеф! Этнографы мы, в конце концов, или нет?

– Ой, бросьте! – отмахнулся Валевский. – Есть у вас мое благословение, детки, даже не сомневайтесь.

В этот момент прибежал конюх Савва с дубьем в руках, следом за ним – толпа слуг, вооруженных причудливо и разнообразно. В качестве орудий смертоубийства они предпочли прихватить с собой грабли, садовые ножницы, топор, табуретку, вилы, кочергу и черт знает что ещё…

– Щас мы его, хозяин! – однако, застав сцену вполне мирную, эти в высшей мере достойные люди сбавили обороты. – Это как это? Это что – знакомец какой?

– Всё в порядке, дорогой Савва, – тут же взяла инициативу в свои руки Ядвига Чеславовна. – Благодарим тебя за преданность и бдительность, эти господа – наши добрые друзья…

– Ну, раз друзья… Расходимся, братцы, не будет драки! – махнул он рукой собравшимся, и те, гомоня и посмеиваясь, отправились по своим делам.

– Позаботься о лошадях, Саввушка… И вещи наших гостей…

– Нет уж, с вещами мы сами! – решительно заявил Царёв. – Справимся.

И сноровисто взялся снимать с жеребцов переметные сумки и оружие.

– А представьте-ка нам вашего спутника, – с интересом глядя на Ивана, попросил Валевский. – Его лицо кажется мне знакомым…

– Ах да, что это я! Иван Васильевич Царёв, младший научный сотрудник Имперского географического общества, мой ассистент в этой неожиданной этнографической экспедиции, удалец каких мало, ходячий арифмометр и большой специалист в лингвистике… Вообще, его талантам несть числа, и лучшего спутника я и пожелать не мог!

– Шеф! – смутился Иван. – Ну что вы, право…

– Очень приятно, – протянул руку Петр Казимирович. – И всё же, я решительно вас где-то видел.

– Да, многие так говорят, – после рукопожатия с хозяином дома, Царёв поцеловал руки сначала Ядвиге Чеславовне, потом – Лизавете. – Есть какой-то сипангский актёр, из синематографа. Мы с ним – одно лицо!

– Может и актёр, – задумчиво проговорил Валевский. – Ну, раз с недоразумениями и церемониями покончено – прошу в дом! Вы, наверное, устали с дороги!

Внутри дворец оказался таким же помпезным, как и снаружи: яркая мозаика на полах, позолоченная лепнина и фрески – на потолке и стенах, какие-то мраморные статуи, роскошные драпировки алого и золотого цветов, и еще много всего, чему я и названий-то не знал. Да уж, я вроде как был в курсе, что Валевские не бедствовали, но чтоб настолько…