Текст книги "Царь. Книга 3 (СИ)"
Автор книги: Этзель Аттилах
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)
Глава 11
Сарай оказался прессовальным цехом. Длинное, приземистое помещение с покатой крышей, под стрехами которого гулял сквозняк через узкие продухи. Широченные ворота позволяли вкатывать внутрь телеги с сырьём. Здесь, в этом пыльном полумраке, я намеревался покончить с ручной лепкой саманных кирпичей, заменив толпу потных мужиков бездушной, но безупречной механикой.
Сердцем цеха были три тяжёлых пресса, работающих от единого коленчатого вала по принципу коленного рычага. Механизм, настроенный хитроумным образом в противофазе. Пока первый пресс со страшной силой вдавливал земляную смесь в чугунную матрицу, превращая её в камень, второй пресс выталкивал уже готовую, звенящую от плотности форму наружу. Третий же в этот миг поднимал своё клеймо, давая работникам драгоценные секунды, чтобы засыпать в форму новую порцию и разровнять её.
Формы – тяжёлые чугунные ящики, задающие чёткие, неизменные габариты блока: двадцать девять на тридцать сантиметров при высоте в одиннадцать. Под невероятным давлением пресса рыхлая масса спекалась в монолит, который не требовал долгого и разорительного обжига в дровяных печах. Земляной кирпич набирал прочность на воздухе, экономя время и реликтовый лес.
Производительность этой троицы при бесперебойной подаче сырья достигала шести тысяч блоков в сутки. Цифра, от которой у местных приказчиков волосы вставали дыбом.
Но прежде чем земляная каша ложилась под безжалостный пресс, её надлежало правильно смешать. Ибо плохой замес – это трещины в стене и крах всего здания.
Для этого в цеху стояли два горизонтальных жёрнова из твёрдого мячковского песчаника. Нижний камень покоился неподвижно, принимая на себя вес, а верхний бешено вращался от привода водяного колеса через цевочную передачу. Деревянные клинья позволяли ювелирно регулировать зазор между жерновами.
Эти камни делали сразу три дела. Во-первых, перетирали отсев из грохота в однородную пудру, лишая будущий кирпич комков, которые могли бы стать точками излома. Во-вторых, мололи обожжённую глину из дробилок в ту самую тончайшую цемяночную пыль. Ну и, при нужде, мелили рожь для артельной пекарни, чтобы кормить эту прорву рабочих.
Финальным аккордом подготовки массы, выступал миксер.
Длинное, сколоченное из толстых дубовых плах корыто, изнутри густо промазанное дёгтем. Сквозь него проходил вал со спирально закрученными лопастями. Эта машина не просто месила массу на одном месте, она, словно гигантский шнек мясорубки, непрерывно толкала сырьё от бункера к выходу. Сверху через деревянный жёлоб с мелкими отверстиями в сухую смесь порционно капала вода, доводя её до идеальной, пластичной кондиции.
В бункер миксера засыпали всё: перетёртый грунт, цемянку, известь-пушонку и главный секрет моей прочности – рубленый конский волос.
Солома, которую крестьяне веками месили в саман, под тяжёлым прессом вела себя отвратительно, а со временем перегнивала, оставляя в теле кирпича пустоты-каверны. Конский волос же, нарезанный кусками с палец длиной, не гнил, не впитывал воду и работал как идеальная, хаотично сплетённая микроарматура. Он намертво связывал частицы глины и извести, не давая блоку растрескаться при усадке и выдерживая колоссальное давление верхних рядов кладки. Дешёво, неубиваемо и на порядок превосходит любую органику.
С известью, что шла в замес, пришлось повозиться отдельно, но вышло до изящного складно – одним выстрелом уложил сразу стаю зайцев. И чем больше я смотрел на эту взаимосвязанную цепь, тем больше мне нравился мой новый подход: не решать проблемы поштучно, плодя сущности, а вязать их в единый, безотходный цикл. Уж не знаю, какая из моих прошлых жизней одарила меня сей системной хваткой, но плоды она приносила изрядные.
– Степашка! Здрав буди, человече. Что ты там столбом застыл, будто не по твою душу я явился? – окликнул я артельного старосту каменщиков, что скромно переминался поодаль от моих инженеров-самоучек.
Слова мои ударили по Степану хлёстче морозного ветра. Мужик вздрогнул, лицо его вмиг утратило краски, став серым как холстина. Он сорвался с места, и его крепкие ноги в растоптанных сапогах замелькали по стружке; руки уже инстинктивно тянулись к земле, готовясь исполнить земной поклон, лоб явно целился прямо в пыль у моих ног. Видать, шутку не оценил, решил, что пришёл его последний час, что государь во гневе и сейчас полетят головы. Его так точно.
– Не надо! – резко, как удар бича, бросил я, вскинув ладонь, останавливая его панический порыв.
Степан затормозил так резко, что едва не клюнул носом вперёд. Он замер в нелепой полусогнутой позе, растерянно хлопая глазами. Лицо его выражало глубочайший когнитивный диссонанс – падать или стоять? Куда девать руки? Как дышать? Взгляд лихорадочно бегал по моему лицу, ища малейшую подсказку.
Я подошёл, взял его за локоть – моя тонкая, детская кисть едва обхватила его каменное, бугрящееся узлами мышц и старыми белёсыми шрамами предплечье. Мягко, но непреклонно я повёл ошарашенного артельного вглубь цеха, к массивному столу.
Стол этот, сколоченный из неоструганных дубовых плах, был весь испещрён зарубками, царапинами и тёмными пятнами масла. Добротный, тяжёлый, он явно пережил не одно десятилетие грубого обращения в каком-то приказе, прежде чем оказаться здесь.
Едва мы подошли, как двое моих подьячих, пыхтя от усердия, уже разворачивали на столе большие, в полметра шириной, склеенные листы пергамента. Они суетливо придавливали скручивающиеся края гладкими речными голышами, стараясь не помять драгоценные чертежи. На этих бумагах был начертан генеральный план Школьной Слободы: прямые линии улиц, квадраты фундаментов, схемы перекрытий.
Степан тяжело опёрся мозолистыми кулаками о край стола и уставился на чертежи. Его губы беззвучно зашевелились. Он силился постичь эти абстрактные линии, перевести их в уме в кубометры земли и ряды кирпичей. Масштаб задуманного, выложенный перед ним на бумаге, явно подавлял.
Остальные мастера, повинуясь моему разрешающему жесту, плотным кольцом обступили стол. Они нависали над пергаментом, словно стая голодных коршунов над добычей, вытягивали шеи, щурились, вполголоса, боясь нарушить тишину, переговаривались, тыча заскорузлыми пальцами в узлы и соединения. Для большинства из них подробный, масштабированный чертёж был вещью невиданной. На Руси строили по «образцу и подобию», опираясь на опыт дедов и глазомер. Перенести трёхмерное здание на плоскость бумаги в строгих пропорциях – сие казалось им сродни колдовству. Но привыкать придётся. Отныне и впредь никаких строек «на глазок».
Впрочем, для кораблестроения одних лишь чертежей будет мало, тут дело куда хитрее. Там, где речь пойдёт о гнутых шпангоутах и сложной кривизне обводов, без объёмных моделей, живых «лекал» в натуральную величину, а в идеале – и копировального станка, никак не обойтись. Придётся брать лучшее от всех и создавать своё, русское. За основу возьмём французскую школу, с её математической точностью и теоретической базой, и английскую, с её упором на практичность и грубоватую, но надёжную прочность конструкции. Забавно, что ни той, ни другой школы как таковых ещё и в помине нет. Они лишь зарождаются в умах одиночек, чтобы расцвести десятилетия спустя.
Ирония судьбы в том, что англичанам, чьи посудины пока что мало чем отличаются от рыбацких лодок-переростков, помогут их будущие заклятые враги. Нынешнему инфанту Филиппу Испанскому сейчас всего-то девять лет от роду. Пройдёт время, он станет королём, женится вторым браком на Марии Тюдор и, пытаясь намертво привязать туманный Альбион к своей расползающейся империи, привезёт на острова лучших кастильских и баскских корабелов. Именно они, на испанское золото и на испанских же технологиях, заложат фундамент будущего британского владычества на морях.
Филипп-то надеялся, что обновлённый английский флот поможет ему прижать к ногтю наглых голландских еретиков-торгашей, что посмели бунтовать против его короны. Но, как говорится, не фортунило, не прокатило. Расчёт был верный, да только он не учёл звериного упорства и дьявольской предприимчивости самих голландцев. Эти хитрецы, вместо того чтобы гоняться за дорогим «качеством», сделают ставку на дешёвое «количество». Уже к концу этого столетия они додумаются приладить к своим вездесущим ветряным мельницам пилорамы и просто завалят весь европейский рынок стандартными, как наши кирпичи, но удивительно мореходными и дешёвыми судами, вытесняя всех конкурентов. Вот их рецепт. И нам стоит взять его на заметку.
Пока мастера впитывали геометрию будущего, я мысленно оставил тему завоевания господства на море путём потокового строительства типовых кораблей и вернулся к извести.
Казалось бы, плевое дело – навалить камня, запалить костёр да выжечь известняк. Но меня категорически не устраивал здешний, дедовский метод. Жгли камень в открытых ямах, устилая округу едким, ядовитым дымом. Сера из угля впитывалась в извёстку, отчего раствор потом выходил рыхлым и трескался на морозе. Для коровника, может, и сгодится, но для зданий, коим стоять века – ни в коем разе.
Требовалось решение изящное и беспощадно эффективное. Раз уж мы завели на реке колесо-труженик, то и печи надобно ставить по уму. Так, чтобы известь выходила чистейшая, как первый снег, бросовое тепло шло в дело, а серу, что убивает природу, мы бы аккуратно изымали в отдельный котёл – для порохового зелья и не только.
Посему я приказал сложить две капитальные напольные печи. Не башни в три этажа, а глубокие, хитроумные колодцы. Две артели вырыли круглые ямы в полторы сажени глубиной. Стенки укрепили бутом на вязкой глине. На дне выложили каменные своды с колосниками, под коими устроили просторные топочные камеры. Загрузка шла слоями: отборный древесный уголь, колотый известняк, снова уголь. Сверху яму накрывали каменными плитами и наглухо замазывали толстым слоем глины, оставляя в центре лишь узкий глиняный дымоход.
Поджигали снизу. Горение шло медленно, скупо, без губительного переизбытка воздуха, дабы камень не пережечь в стекло. Трое суток внутри ямы бушевал ад в тысячу градусов. Затем двое суток печь медленно остывала. Цикл – пять дней. Потому печей и две: одна пышет жаром, вторую вычищают и грузят заново. Непрерывный, безостановочный поток.
Но главная хитрость крылась не в огне, а в дыме.
Между печами на скорую руку сколотили просторный, длинный сарай. Стены пробили мхом, а внутри сколотили трёхъярусные стеллажи. На них рядами покоились сырые земляные блоки, только что вышедшие из-под пресса. Сухое, спёртое тепло вытягивало из них влагу за трое суток, наделяя их каменной звонкостью. И тепло это бралось не из воздуха.
От дымохода печи отходила толстая глиняная труба-змеевик. Поднявшись для тяги, она круто загибалась вниз, ныряла под дощатый пол сушильного сарая и вилась там замысловатыми петлями в глиняном коробе. Раскалённый дым, проходя сквозь этот подземный лабиринт, отдавал жар доскам, согревая кирпичи, а сам при этом остывал. И сера, коей был полон этот дым, густым жёлтым налётом оседала на внутренних стенках змеевика. Позже, когда стройка окончится, мы расколотим эти трубы и соскребём чистейшую самородную серу.
Но на этом путь дыма не кончался. То, что не осело в трубе, надлежало выловить в каскаде бочек-скрубберов.
Первая дубовая бочка была залита простой речной водой. Здесь дым, подгоняемый воздушными мехами, отплёвывал самую тяжёлую дрянь: сажу, пепел и крупную взвесь. Вода махом чернела, превращаясь в густую, едкую жижу. Раз в смену её сливали в отстойник. Полученный зольный ил, пропитанный углеродом, шёл в компостные ямы – отличное, термоядерное удобрение для скудных московских суглинков.
Вторая бочка встречала дым щелочным ударом. В ней плескалось известковое молоко. И тут же, прямо над ней, неустанно трудились кожаные меха, приводимые в движение кулачковым валом от водяного колеса. Они не просто гнали дым, они впрыскивали в него свежий воздух. Кислород – вот ключ! Сероводороду для осаждения требовалось окисление. В щелочной бурлящей среде окисленная сера намертво связывалась с кальцием, выпадая на дно густым серым осадком сульфитов.
Этот осадок – наше сырьё. Его будут сливать, кипятить с поташом из третьей бочки, получая раствор полисульфидов, а затем заливать слабым уксусом. Кислота разрушит связи, и на дно выпадет чистейший, жёлтый порошок пороховой серы. А прозрачный остаток после выпарки даст алебастр – строительный гипс. Безотходное, совершенное производство.
Третья бочка, заполненная крепким раствором поташа – углекислого калия, вываренного из древесной золы, – долавливала последние, самые упрямые молекулы сернистого газа. Отработанный поташ, насыщенный серой, шёл прямиком в мыловарни – для варки отличного калийного мыла.
Четвёртая, контрольная бочка с известковым молоком, гарантировала, что в московское небо уйдёт лишь чистый, прозрачный пар.
Но эта химическая идиллия требовала жесточайшей, не терпящей поблажек дисциплины. Сера – убийца тихий и подлый. Она выжигает лёгкие без кашля, медленно наполняя их кровью. А лекарств от отёка лёгких в этом времени не придумали.
Правила работы в известковом цеху я вбивал в головы мастеров калёными гвоздями. Никаких голых рук и грудей. Холщовые рубахи, поверх – фартуки из толстой воловьей кожи. На руках – грубые, по локоть, кожаные рукавицы. Лицо скрыто плетёной маской из конского волоса или щитком из слюды. Рот и нос наглухо замотаны мокрой тряпицей, которую работник обязан смачивать в ведре каждый час. Минимум.
У печей и бочек-скрубберов под крышей цеха всегда висели деревянные клетки с воробьями. Наши маленькие, пернатые смертники. Птица чует ядовитый газ в разы быстрее человека. Если воробей скачет по жёрдочке и клюёт зерно – дыши спокойно. Но если птаха нахохлилась, замерла или, не дай бог, рухнула на дно клетки – бросай всё и беги. Все работы останавливались, цех проветривался настежь, для чего ко всем ставням и дверям были привязаны длинные верёвки, пока принесённая свежая птица не подтверждала безопасность.
Вскрытие змеевика под полом сарая строго запрещено до самого конца строительного сезона, пока печи не остынут окончательно. Малейшая утечка горячего сероводорода в закрытом помещении положит артель за пару минут. Крышки бочек промазаны известковым раствором намертво, слив осадка ведётся только через нижние краны, плавно и без брызг.
– Государь… Дозволь сироте твоему слово молвить? – голос Степана, робкий, но полный профессионального сомнения, вырвал меня из химических размышлений. Он всё ещё вглядывался в чертёж, словно ожидая подвоха.
– Для того вас и кликнул, глаголь, – коротко разрешил я.
Степан нервно облизал сухие губы, переминаясь с ноги на ногу. Он собирался с мыслями, боясь ляпнуть глупость и вызвать мой гнев.
– Отчего ж столбы опорные столь часто натыканы? – выдавил он наконец, тыча узловатым пальцем в план казармы. – Шаг малый зело. Пять мер всего-то. В палатах боярских да в храмах прогоны и втрое шире кладут. Раздольнее бы вышло, светлее…
Вопрос был в точку. Для зодчего XVI века мерилом мастерства был размах свободного пространства под сводами. Но они забывали, какими жертвами это достигалось: колоссальным расходом редкого, векового дуба на балки и чудовищной толщиной несущих стен, способных этот вес удержать.
– В том, мастер, и кроется суть быстрого дела, – начал я терпеливо, зная, что вбивать новые стандарты придётся долго. – Саманный кирпич – не белый камень. Длинных пролётов без подпор он не сдюжит. Пойдёт волной да трещинами покроется. А при шаге в пять мер стена стоит монолитом, крепко и нерушимо.
Степан задумчиво кивнул, соглашаясь с физикой материала, но глаза его всё ещё искали подвох.
– Лес на балки у нас пойдёт обычный, строевой сосновый, а не дуб столетний, коего днём с огнём не сыщешь, а коли сыщешь и не доложишь, то в яме месяц просидишь, – я напомнил ему о своём новом указе. – Частая опора дозволит крыть крышу скоро, надёжно и без дурных трат.
Я наклонился над чертежом, обрисовывая пальцем контур стены.
– И зри в корень, Степан. Стены мы кладём в два саманных кирпича. Шесть десятков долей толщиной. Для тепла сего за глаза хватит. А вот тяжесть кровли, снег зимний да ветра шалые – всё это примут на себя столбы да балки! Стены же – лишь забивка меж ними. Пустышка, что от хлада бережёт.
Эта концепция – фахверк с заполнением – рвала шаблоны московских зодчих. Они привыкли, что стена несёт всё.
– Сие дозволит вам стены гнать втрое быстрее, не страшась, что свод обрушится, – продолжал я вбивать клинья логики. – Да и в починке благо: лопнул кирпич аль размыло – вышиб кусок стены, да новый сложил. А крыша как стояла на столбах, так и стоять будет.
– И самое главное, – я обвёл рукой весь план, охватывая все здания разом. – Единообразие во всём. Столбы, балки, оконные колоды, двери – всё подчинено мере в пять шагов. Артель ваша не будет над каждым углом чесать в затылке, вымеряя да подгоняя.
Это была суть конвейера. Стандартизация.
– Пять мер меж столбами – закон для всякого здания. Высота в три меры – закон. Балки единого сечения напилят загодя. Оконницы – сотня штук один в один, вставил и забыл. Печи – по единому чертежу, без куража.
Степан выпрямился. Взгляд его прояснился. Сложная мозаика чертежей вдруг сложилась в его голове в простую, до гениальности чёткую схему последовательных действий. Не нужно думать над каждым узлом – бери готовый шаблон и тиражируй. Это была революция, и старый мастер оценил её масштаб.
– Дабы слободу сию под крышу к осени подвести, а не на десять лет канитель тянуть, – я жёстко зафиксировал сроки. – Уразумел ли? Есть вопросы ещё?
Степан истово, уверенно замотал головой. Сомнений не осталось. Его глаза загорелись азартом мастерового, получившего в руки идеальный инструмент. Прочие мастера тоже одобрительно загудели, переговариваясь вполголоса. Страх перед государевой карой отступил перед уважением к ясному, инженерному разуму.
Оставив их у стола изучать схемы, я вышел на порог цеха. Вечернее солнце заливало котлованы густым, золотым светом. Работа кипела. Муравейник функционировал без сбоев.
Через пару месяцев здесь встанут стены. Задымят печи. Зазвучат голоса тех, кого я вырвал из небытия. Здесь я буду ковать новых людей. Не боярских прихлебателей, а верных псов государства. Грамотных, жестоких и эффективных.
Школьная Слобода. Колыбель моей опричнины умов.
Бросив последний взгляд на клубящийся серным дымом навес известковых печей, я шагнул к коню. Пора было возвращаться в Кремль. Там меня ждала другая, куда более грязная и ядовитая химия – боярские интриги. Но теперь я знал точно: фундамент заложен. И он выдержит любой вес.
Глава 12
Путь от Даниловской слободы до стен Кремля пролегал сквозь густое, душное марево июньского дня. Город, словно растревоженный улей, гудел, источая запахи раскалённой пыли, конского пота и печёного хлеба. Я ехал в плотном кольце своей личной стражи, не обращая внимания на суетливые поклоны прохожих и истошные крики торговцев. Мой разум, свободный от необходимости контролировать движение лошади, уже оставил позади чертежи, водяные колёса и саманные кирпичи. Впереди меня ждало нечто иное. Встреча, которая могла определить расстановку сил на ближайшие месяцы, если не годы.
Я возвращался в свою резиденцию, чтобы встретиться с двумя людьми, чьи имена вызывали на Руси трепет и глухое раздражение одновременно. Дядья покойной матушки. Князья Михаил и Юрий Глинские.
Ещё недавно они мнили себя некоронованными правителями, деля власть с боярами и надменно поглядывая на старомосковскую знать. А затем, по моему единому слову, они оказались запертыми в золотой клетке на Воробьёвых горах. Изолированные, лишённые возможности плести интриги и собирать вокруг себя недовольных. И вот теперь я призвал их к себе.
Едва копыта моего гнедого застучали по брусчатке Кремлёвского двора, я почувствовал знакомое напряжение, витающее в воздухе. Шигона, ускакавший вперёд, теперь встретил меня у крыльца, был он мрачнее обычного. Его глубоко посаженные глаза тревожно блестели из-под кустистых седых бровей.
– Прибыли, государь, – кратко доложил он, помогая мне сойти с коня. – Во малых сенях ожидают. Злы зело. Почитай, час уж мечутся из угла в угол, сапогами скрипят. Князь Юрий Михайлович и вовсе с лица спал, того и гляди желчью изойдёт.
– Пущай злятся, – стряхнул я дорожную пыль с кафтана. – Злоба разум отнимает, а мне надобны ныне не умыслы их хладные, а душа неприкрытая. Веди их во Среднюю палату.
Войдя в них первым, я не стал переодеваться в парадные, шитые золотом одежды. Остался в том же пыльном, пропотевшем сукне. Пусть видят, что их государь не почивает на шелках, а трудится наравне с последним каменщиком. Я уселся в глубокое кресло во главе длинного дубового стола и сделал знак страже открыть двери.
Они вошли. Два брата, два осколка некогда могущественного литовского рода. Михаил Глинский, старший, держался прямее, пытаясь сохранить остатки былого достоинства, но в его глазах отчётливо читался затаённый страх. Юрий же, младший, был бледен как полотно, его пальцы нервно теребили богатый соболий воротник ферязи.
Как и требовал безжалостный, вбитый в их головы протокол, после приветствия красного угла, оба князя рухнули на колени у самого порога. Тяжёлые ткани их одежд глухо зашуршали по ковру.
– Государю великому князю Ивану Васильевичу… – начал Михаил, с трудом выдавливая из себя слова, – холопы твои, Мишка да Юрка, челом бьют.
– Восстаньте, – мой голос прозвучал сухо и бесцветно, словно удар кнута, рассекающий пыльный воздух. Я не дал им времени упиваться собственным унижением.
Князья поднялись, тяжело дыша, и замерли, не смея поднять на меня глаз. Тишина в палате стала такой плотной, что казалось, её можно резать ножом. Я молчал, намеренно затягивая паузу, позволяя тиканью часов, закреплённых на стене, бить по их натянутым нервам.
Тик. Так. Тик. Так.
– Дошли до меня слухи, дядья, – наконец нарушил я молчание, и мой тон был обманчиво мягок, – что житьё в чертогах на Воробьёвых горах вам не по нраву. Что кручинитесь вы да на долю свою ропщете. Неужто слуги мои нерадивы? Аль стол скуден, аль перины жёстки?
Михаил вскинул голову. В его взгляде мелькнула искра былой дерзости, но тут же угасла, столкнувшись с моим ледяным, немигающим взором.
– Государь-батюшка, – голос его дрогнул, – не о перинах кручина наша. Мы люди служивые, к лишениям походным привычны. Томит нас неволя сия. Словно тати в порубе, сидим под замком, света белого не зря. За что опала такая роду нашему? Мы ведь кровь твоя! Матушки твоей покойной братья родимые!
– Кровь? – я чуть приподнял бровь, и губы мои скривились в злой, саркастической усмешке. – Кровь, речешь… А не та ли самая кровь текла и в жилах князя Андрея Старицкого, коего вы с матушкою моею в темнице сгноили? Тогда вы о родстве не зело пеклись.
Оба брата вздрогнули, словно от пощёчины. Юрий побледнел ещё сильнее, а Михаил судорожно сглотнул. Удар был точным, под самый дых. Они поняли, что я ничего не забыл.
– Я вам живот сохранил, – продолжил я, чеканя каждое слово. – Укрыл от гнева боярского и людского, от Шуйских да Бельских, что возрадовались бы, узрев ваши главы на копьях у Кремлёвских ворот. Вы в клетке золотой сидите, а не в порубе земляном. И за милость сию вы мне ещё благодарствовать должны.
Я подался вперёд, опершись локтями о стол.
– Но не для сетований ваших я вас звал. Есть у меня к вам дело. Дело государево, великой важности. Для коего потребны мне мужи, не спесью московской ослеплённые, но разумеющие, как в землях заморских дела вершатся.
Братья переглянулись. В их глазах вспыхнула робкая, недоверчивая надежда. Дело? Государь даёт им поручение? Значит, опала снята? Значит, есть шанс вернуть себе власть?
– Внимаем слову твоему, государь! – с жаром выпалил Михаил, вновь делая движение, чтобы пасть на колени, но я остановил его жёстким жестом.
– Стойте и слушайте, – мой голос стал деловым, лишённым всяких эмоций. – Ведомо вам, что замыслил я устроение великое в государстве. Земли переписать, подати по-новому исчислить, войско новое строю. Но на всё сиё потребна казна несметная. А казна наша, хоть и велика, да не бездонна. Нужны мне люди, что мыслят инако, не как наши пузатые дьяки, кои лишь на то и горазды, чтоб смердов дочиста обирать.
Я выдержал паузу, наблюдая за их реакцией.
– Вы, Глинские, род свой от Великого княжества Литовского ведёте. Ведомо вам, како там торговля устроена, как магнаты польские богатства свои множат. Языки их, обычаи, слабости и силы их вы знаете. Посему, дядья мои, поручаю вам дело тайное и зело важное.
– Волю твою исполним, государь! Живота не пожалеем! – Юрий, доселе молчавший, закивал с такой поспешностью, что его бобровая шапка едва не слетела на пол.
– Не спеши с клятвою, княже, – холодно осадил я его. – Дело сиё не сабельного махания требует, а ума. Отправитесь вы… – я сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом, – в Новгород Великий.
Новгород. При упоминании этого слова братья замерли. В их глазах отразилось неподдельное смятение. Отправить их, знатнейших князей, некогда вершивших судьбы в Москве, в этот строптивый, торговый город, извечно бунтующий против столичной власти? Это была почётная, но всё же ссылка. Дальше от двора, дальше от интриг.
– В Новгород, государь? – неуверенно переспросил Михаил, стараясь скрыть разочарование. – Наместничать?
– Нет, не наместничать, – я усмехнулся. – Наместники тамо и без вас имеются, на поборах жиреют. Ваша задача будет иная. В Москве ныне Фёдор Сырков Государев Ссудный приказ закладывает. Банк, рекомый по-заморски. Вы же станете его… – я подобрал понятное им слово, – «посланниками особыми». Не Фёдора, но всего приказа. Цель ваша – не Русь, а земли за её пределами.
Я поднялся из-за стола и начал медленно вышагивать по палате.
– Станете вы вести тайный торг с ганзейскими купцами, с ливонцами да шведами. Станете скупать векселя, долговые записи и прочее, о чём в моём наказе будет писано. Вам надлежит сплести паутину долгов, в коей увязнут соседи наши. А главно – сотворите тайную сеть соглядатаев и доносчиков в Литве, Польше и землях иных. По-первой, надобно сыскать людей, кои за звонкую монету станут доставлять нам вести о замыслах короля Жигимонта, о движении войск его, о смуте средь магнатов. Прочее же вторично, о чём в подробном указе моём сказано будет.
Я остановился перед ними, вглядываясь в их ошеломлённые лица.
– Ведомо вам, кого тамо подкупить можно. Ведомы вам их слабости. Вы, дядья, станете моим незримым оружием на западе. Оружием, что разит не сталью, а златом да подкупом.
Михаил и Юрий молчали. Они были потрясены. Задача, которую я перед ними ставил, была грандиозна по своим масштабам и беспрецедентна по цинизму. Это была не классическая средневековая война, к которой они привыкли. Это была война нового типа – экономическая и разведывательная.
– Государь… – пробормотал Михаил, вытирая пот со лба. – Дело сие зело мудрёно да опасно. Аще прознают в Литве о кознях наших, то…
– Аще прознают, – жёстко перебил я, – то худо вы мой наказ исполнили. И спрос с вас будет страшен. Но ежели преуспеете, ежели сотворите сеть, что я требую, и Ссудный приказ на Северо-Западе окрепнет вашими стараниями – верну я вас в Москву. И не изгнанниками, но триумфаторами, коим место в самой Боярской Думе уготовано.
Я вернулся к столу и сел.
– Три дня вам на сборы. Возьмите с собою всё потребное: верных слуг, стражу, злато для первых подкупов выдаст вам казна по указу моему. Шигона даст вам людей для связи со мною. И помните, дядья: жизнь ваша и благополучие рода вашего зависят от того, сколь усердно вы станете мне служить в Новгороде. Княгиня же присмотрит за вашими домочадцами на Воробьёвых, дабы думы ваши токмо о деле радели.
Братья вновь упали на колени. На этот раз в их поклонах не было фальши. Они получили шанс. Шанс вырваться из золотой клетки и доказать свою полезность. И они ухватятся за него обеими руками, ибо иного пути у них не было. Якшич, как мы выяснили, – главный движетель интриг в этой семейке, останется под моим приглядом, как и остальная родня, так что ничто им не будет мешать радеть о благе Руси.
– Исполним, государь великий! Вовек за милость твою молиться станем! – горячо поклялся Юрий.
– Ступайте, – я устало махнул рукой. – И помните: око моё всё видит.
Когда за Глинскими закрылась дверь, Шигона, всё это время стоявший в тени, неслышно приблизился к столу.
– Мудро ли сие деяние, государь? – пророкотал он своим низким, надтреснутым голосом. – Отпускать их в Новгород, столь далёко? Не сговорятся ли они там с крамольниками, не умыслят ли измену…
Я посмотрел на своего верного цепного пса и усмехнулся.
– Мыслишь ты, Иван Юрьевич, как воевода, а надобно мыслить, как ловец. В золотой клетке на Воробьёвых горах они были мне без пользы. Там они лишь злобу копили. Отправив их в Новгород, я одним разом три пользы обрёл. Во-первых, я удалил их из Москвы, дабы не мутили они воду зде, у трона. Во-вторых, я поручил им дело, в коем они и впрямь сильны. Никто лучше Глинских не знает литовских и польских порядков. Они смогут создать для нас сеть лазутчиков, о коей мы и помыслить не смели.
Я сделал глоток воды, смочив пересохшее горло.
– А в-третьих, и сие есть главное, Иван Юрьевич… Я с них ока не спущу. Люди, твои люди, коих ты им придашь для «связи», станут на деле их стражами тюремными. Мне станут доносить о всяком их шаге, о всяком слове, о всякой полушке потраченной. Глинские будут служить мне, в твёрдой уверенности, что былую власть себе возвращают. Но будут они лишь орудием в замысле моём. И едва помыслят они об измене, как люди твои глотки им перервут прежде, нежели те успеют вскрикнуть.
Шигона медленно, с уважением покачал головой.
– Воистину, государь. Разум твой аки бездна. Я отберу лучших людей из тех, что ныне в городе. После сменим их на таких, что и тени своей страшатся. Глинские и дыхнуть без твоего на то ведома не посмеют.
– Вот и славно, – я кивнул, возвращаясь к бумагам. – Теперь же зови дьяков. Надобно проверить, как идёт перепись земель в Поместном приказе. Ибо к Захарьину у меня накопилось вопросов немало.
Маховик государства набирал обороты, перемалывая человеческие судьбы и выковывая из них фундамент новой Державы. И я не собирался давать ему передышку. Ни на единый миг.
Солнечные лучи, пробиваясь сквозь новые, прозрачные оконницы, золотили пылинки, плясавшие в неподвижном воздухе Средней палаты. Вечер выдался на редкость ясным и знойным, но здесь, за толстыми каменными стенами Кремля, царила привычная, почти могильная прохлада.
