Текст книги "Царь. Книга 3 (СИ)"
Автор книги: Этзель Аттилах
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)
Я играл чужими жизнями, словно деревянными чурками на шахматной доске. И рука моя не дрожала.
Но стоило мне взглянуть в эти распахнутые, полные щенячьего восторга и безграничного доверия карие глаза пятилетнего мальчишки – родного брата этого тела, – как холодная броня прагматика давала трещину.
Я медленно прошёлся по комнате, заложив руки за спину. В памяти, услужливой и безжалостной, всплывали строки исторических хроник из моего первого, давно истлевшего мира. Кем был Юрий Васильевич в той, иной реальности? Жалким, мычащим призраком при дворе своего великого и страшного брата.
Глухонемой от рождения, обделённый разумом, он служил лишь удобной ширмой для боярских группировок, когда те пытались давить на Ивана. Помню, как цинично и расчетливо его женили на юной княжне Иулиании Палецкой. Бедная девка! Отдать свою молодость, свою красоту уходу за царственным идиотом, пускающим слюни на парчовый воротник – врагу не пожелаешь. Он умер в тридцать лет, так и не оставив в истории иного следа, кроме короткой сухой строчки в летописи да слёз своего венценосного брата, который, пожалуй, только его одного и любил по-настоящему.
А что сотворил я? Я пробудил его разум от глухого, ватного сна. Из никчёмной, бракованной заготовки, обречённой на скорое гниение, я своими руками вылепил живого, мыслящего человека. Я дал ему будущее.
И теперь это будущее тяжким камнем висело на моей шее.
Ведь если судить здраво, по меркам той бездушной государственной машины, которую я столь рьяно выстраивал, мне следовало бы поступить с ним точно так же, как и со всеми прочими. Отправить его в Даниловское, в пыль и грязь, к суровым дядькам-наставникам. Пусть бы хлебал щи из общего котла, получал батогами за леность и учился. Это вытравило бы из него княжескую спесь, сделало бы его идеальным, послушным винтиком, преданным генералом без капли своеволия.
Но я не мог. Просто не мог отдать приказ, который отлучил бы его от меня.
Я остановился у окна, глядя, как пылинки танцуют в косом луче света. В груди ворочалось странное, давно забытое чувство.
Если я уровняю его с остальными, если сотру в себе эту единственную, иррациональную привязанность, то кем я стану? Чем я буду отличаться от того невообразимого Существа из пустоты, что взвешивало мою жизнь, словно горсть песка на ладони? Существа, для которого людские страдания, любовь, предательства и подвиги были лишь сухими цифрами в неведомом балансе сил.
Я вспомнил то леденящее равнодушие, с которым оно смотрело на меня сотнями немигающих глаз. Оно было идеальным. Оно было безупречным. И оно было чудовищным в своей нечеловеческой правоте.
Государство – это механизм, да. Но если во главе механизма встанет бездушная машина, лишённая всякой человеческой слабости, этот механизм неизбежно превратится в мясорубку. Всё начиналось бы с благого порядка, с выверенных расчётов, а закончилось бы стерильными концлагерями, где человек низводился бы до функции, до батарейки, питающей систему. Машина не знает милосердия, она не знает сомнений, она не умеет прощать. А власть, лишённая способности к сомнению, порождает лишь пепелища.
Мне нужна была эта слабость. Мне была жизненно необходима эта нелогичная, глупая, сентиментальная привязанность к младшему брату. Юрий был моим якорем. Той тонкой, трепещущей нитью, что привязывала мой тысячелетний, циничный разум к роду человеческому. Покуда я способен жалеть его, покуда я способен утаить ему сладкий кусок или уберечь от розги – я остаюсь человеком. Жестоким, прагматичным, умывающимся кровью врагов, но человеком. А Русью должен править человек, ибо только человек способен понять боль и нужду своих подданных.
– Расти, брате, – подумал я, отворачиваясь от окна. – Расти в тепле и ласке, покуда я грызу глотки волкам за этими стенами. Будешь моим светлым отражением. Моей совестью, которую я сам себе позволить не могу.
Вздохнув, я одёрнул полы простого тёмного кафтана. Философствования хороши в тиши покоев, но за дверями меня ждала пыль дорог и скрежет строек.
Я шагнул в сени, где стража тотчас вытянулась во фрунт, и быстрым шагом направился к выходу на Красное крыльцо.
Едва я распахнул двери, в лицо ударил горячий, напоённый запахами конского пота, дёгтя и дорожной пыли воздух. На широком дворе перед Грановитой палатой уже вовсю кипела суета приготовлений.
Глава 8
Полуденный зной навалился на Москву всей своей удушливой, немилосердной тяжестью. Солнце, зависшее в белёсом, выцветшем от жары летнем небе, пекло так, что воздух над мощёными брёвнами дворами дрожал и переливался мутным маревом. Выходить из прохладных, толстостенных палат с их метровой каменной кладкой в эту раскалённую печь совершенно не хотелось, но управлять государством, не покидая тронного кресла – верный путь к тому, чтобы однажды обнаружить под этим самым креслом бочку с порохом.
Мой выезд ждал. Несколько десятков закованных в бахтерцы служилых, суровых, обветренных мужиков с саблями у поясов. Они сидели в сёдлах, подобно железным изваяниям. Чуть поодаль, нервно переминаясь с ноги на ногу и поминутно утирая со лба обильную испарину, стоял князь Кубенский. Мой собственный гнедой жеребец, нетерпеливо грыз удила, кося лиловым глазом на конюшего, что с трудом удерживал его за повод.
А в самом центре этого воинственного сборища громоздилась колымага.
Назвать сие творение русских каретных дел мастеров изящным экипажем не повернулся бы язык даже у самого отпетого льстеца. Это была тяжёлая, массивная телега на толстых, окованных широкими железными шинами колёсах. Никаких рессор, разумеется, не предусматривалось – кузов глухо и жёстко крепился прямо к осям. От палящего солнца и дождя пассажиров укрывал полукруглый суконный шатёр, натянутый на дубовые дуги, а внутри, чтобы хоть как-то сберечь кости на ухабах, в три слоя были навалены медвежьи и волчьи шкуры, поверх которых бросили шёлковые подушки.
Вокруг колымаги, радостно повизгивая и путаясь в полах своего длинного, расшитого петухами летника, скакал Юрий. Мальчишка был в полнейшем восторге. Вылазка за пределы душного терема была для него событием поистине грандиозным, сопоставимым разве что с праздником. Он пытался дотянуться до края высокого борта, но ручонки соскальзывали, и он смешно плюхался обратно на пыльную брусчатку.
Аграфена, пыхтя и причитая, суетилась рядом, пытаясь ухватить непоседу за пояс.
– Да стой же ты, княжич светлый! Куды лезешь, расшибёшься ведь! Обожди, сейчас холопы скамеечку принесут, подсадят! – кудахтала она, бросая оценивающие взгляды на стражников.
Я спустился по ступеням крыльца. Двор мгновенно затих. Служилые Государевого полка выправили спины, Кубенский стянул шапку и низко поклонился, а челядь, тащившая деревянную приступку для колымаги, замерла на месте, словно вкопанная.
Не обращая ни на кого внимания, я подошёл прямиком к брату. Юрка, завидев меня, тут же бросил свои попытки штурмовать повозку и замер, вытянув ручки по швам, как его учили. Глаза его преданно заблестели.
– Ну что, воевода, – произнёс я, позволив себе лёгкую, искреннюю улыбку. – Готов ли ты Русь обозревать?
– Готов, государь-брате! – звонко, старательно выговаривая слова, отрапортовал он. – Дозволь в повозку сести!
– Скамейку неси, пёс! – рявкнул Кубенский на застывшего холопа, но я поднял руку, останавливая суету.
– Оставь, Иван Иванович, – бросил я князю. – Княжичу не след по чужим спинам да скамейкам карабкаться.
Я шагнул вплотную к брату. Сосредоточился, собирая в руках остатки той внутренней силы, что не растратил на ночное взращивание костей. Тело отозвалось привычной, контролируемой тяжестью. Я просунул руки под мышки пятилетнего мальчугана.
Юрка был крепышом, откормленным на кашах и сливках, но для меня сейчас он показался не тяжелее снопа соломы. С коротким, резким выдохом я рванул его вверх. Мальчишка взмыл в воздух, радостно ойкнув, и я, перенеся его над высоким бортом колымаги, аккуратно усадил прямо в центр вороха подушек.
Двор ахнул единым, сдавленным выдохом. Кубенский выпучил глаза так, что они едва не вывалились на его окладистую бороду. Семилетний, субтильный на вид отрок только что с лёгкостью взрослого, крепкого мужика подкинул в воздух пудового ребёнка. В их глазах это было очередным, неоспоримым доказательством моей нездешней, пугающей природы.
Я же лишь отряхнул ладони друг о друга, чувствуя, как мелко подрагивают перенапряжённые мышцы предплечий. Фокус удался, репутация непостижимого существа получила очередную подпитку, а брат сидел на подушках, сияя от счастья.
– Сиди смирно, брате, – сказал я, заглядывая под суконный навес. – За борта не хватайся, пальцы отобьёт. Держись крепче за шкуры, трясти на тракте будет нещадно, всю душу вытрясет.
– Слушаю, государь-брате! – он серьёзно кивнул, вцепившись обеими ручонками в густой бурый мех, словно готовился к битве.
Я отвернулся от колымаги и направился к своему коню. Появившейся не весть откуда Шигона, уже держал стремя.
– По коням! – скомандовал я, легко взлетая в седло. – Время не ждёт. На Даниловское!
Кубенский, столь же легко взлетел на своего аргамака. Бойцы сомкнули строй. Копыта ударили по камню, и наш небольшой отряд двинулся к воротам, увозя меня от философских раздумий в мир, где всё решали камень, железо и пот. И где не было места ничему, кроме безжалостного движения вперёд.
Мы миновали Боровицкие ворота. Тень от массивной проездной башни на миг укрыла нас спасительной прохладой. Копыта гулко застучали по бревенчатому настилу спуска, ведущего к Неглинке.
Здесь, у самого подножия Кремлёвского холма, в узкой, зажатой между речной водой и кирпичной стеной полосе земли, развернулось зрелище, которое ещё год назад показалось бы горячечным бредом перепившего боярина. Воздух дрожал от оглушительного, непрерывного грохота – это на берегу, у самой воды, десятки мужиков, по пояс в красноватой жиже, без устали ворочали огромными плетёными ситами, отмывая руду от глины и песка. К этим импровизированным промывочным станам, разбивая колею, тянулась нескончаемая вереница скрипучих телег, доверху гружёных бурым болотным камнем – лимонитом. Лошади хрипели, погонщики орали, подбадривая друг друга и животных, и весь этот хаос сливался в единую, мощную песнь труда.
От промывочных станов уже другие работники, сгибаясь под тяжестью плетёных корзин, разносили отмытый, влажно поблёскивающий камень к выжиговым ямам. Эти ямы, вырытые прямо в земле и обложенные дёрном, дышали жаром и чадили едким, сернистым дымом, который смешивался с речной прохладой, создавая туманную, удушливую взвесь. Теснота на левом берегу Неглинки была невообразимой. Люди и подводы едва могли разминуться. Моё начинание разрасталось с неудержимой силой, и вот уже на той стороне, на правом берегу, тоже дымились свежевыкопанные очаги. Они тянулись цепочкой почти до самого устья, где Неглинка отдавала свои воды матери-реке.
И сама Москва-река, прежде чистая и светлая, здесь, у города, лениво несла к югу свои помутневшие, окрашенные рудными стоками воды. Широкая и полноводная, она становилась последней преградой на нашем пути, молчаливым свидетелем того, как человек начал менять облик этой земли.
Впереди показалась переправа. То самое место, где в ином, далёком и недосягаемом для местных умов будущем, раскинет свои величественные пролёты Большой Каменный мост. Сейчас же передо мной предстало зрелище куда более прозаичное, грубое, но в своей дикой простоте – гениальное.
Наплавной, или, как его называли в народе, «живой» мост.
Я натянул поводья, пуская коня шагом, и с нескрываемым интересом инженера принялся разглядывать это сооружение. Широкие, толстенные сосновые брёвна были намертво связаны между собой корабельными пеньковыми канатами и толстыми пучками ивовых прутьев, образуя длинную, покачивающуюся на волнах ленту, перекинутую от берега до берега. Поверх брёвен был настелен грубый дощатый щит, изрядно разбитый колёсами телег и покрытый слоем засохшего конского навоза, вперемешку с грязью.
Вся эта хлипкая на вид конструкция не имела ни единой каменной или дубовой опоры, вбитой в дно. Мост держался исключительно за счёт массивных якорей, заброшенных вверх по течению, да толстых канатов, привязанных к врытым на берегах столбам. Вода с тихим журчанием переливалась через края крайних брёвен, и мост жил своей жизнью, «дышал» в такт речному течению.
А приглядевшись внимательнее, я заметил, что ближе к середине реки сплошная лента связанных брёвен прерывается. В этот разрыв были встроены две широченные, плоскодонные баржи, настоящие плавучие платформы с низкими бортами, палубы которых находились на одном уровне с основным настилом моста. Поверх них лежали всё те же грубые доски, создавая для невнимательного взгляда иллюзию единого полотна.
Это и был тот самый механизм, что позволял сохранить судоходство на оживлённой торговой артерии. Стоило гружёной купеческой ладье или высокомачтовому стругу, идущему по фарватеру, приблизиться и подать рожком условный сигнал, как на мосту начиналось неспешное, но слаженное действо. Несколько дюжих мужиков, мостовых стражников, отвязывали толстые канаты, крепившие одну из барок к основной конструкции. Орудуя длинными баграми, они отталкивали плавучую секцию в сторону, и та, медленно разворачиваясь, открывала проход по самому глубокому месту реки. Таким вот незамысловатым, но на диво действенным способом эта переправа служила одновременно и конным, и пешим, и речным путешественникам.
Кубенский, поравнявшись со мной, виновато крякнул, утирая лоб рукавом.
– Не обессудь, государь-батюшка, за эдакую трясею. Велел я мастеровым доски новые настелить, да разве ж тут углядишь… Денно и нощно телеги снуют, всё в щепу изводят.
– Не кручинься, Иване Иванович, – ответил я, с уважением глядя на покачивающийся настил. – Мост сей воистину мудро скроен.
Князь удивлённо заморгал. Он-то ожидал государева гнева за то, что великому князю приходится трястись на сырых досках.
– В чём же мудрость его, государь? Дерево оно и есть дерево. Сгниёт через три седьмицы, заново вязать надобно будет.
– В том и мудрость, что сгниёт, – хмыкнул я. – Помысли-ка сам, княже. Отколе нам главной беды чаять? Откель орда татарская набегает, саблями звеня?
– С полудня, вестимо. Из Дикого поля, – непонимающе нахмурился Кубенский.
– То-то и есть. С того самого берега. А теперь вообрази, возвели бы прадеды наши здесь мост каменный, на века, с арками да быками неприступными. Подлетели бы крымцы к реке, а им и переправа готова! Скачи прямиком под стены Кремля, руби да жги. А с сим «живым» мостом что станется? Завидят дозорные на вышках пыль степную, в набат ударят. Сбегутся мужики, топорами по канатам – хрясь! И дело с концом. Река сама мост унесёт, на брёвна его разорвёт да по течению размечет. И стой, супостат, на том берегу, зубами скрежещи, покуда мы на стенах пушки к бою изготовим. То не мост непрочен, то хитрость воинская, смекалкой народной кованная.
Кубенский пожевал губу и согласно закивал, просияв.
– Истинно так! Правду речешь, государь. В летах минувших не единожды тем и спасались. Порубят канаты, и татарве ходу нет.
Как только мост отчистили ото всех, мы ступили на настил. Под тяжестью закованных в железо всадников брёвна глухо застонали, прогнулись, из щелей брызнула вода, обдав копыта лошадей. Жеребец подо мной тревожно всхрапнул, почувствовав, как земля уходит из-под ног, но подчинился натянутым поводьям. Мы перебирались на правый берег, сопровождаемые скрипом дерева и плеском речной волны.
Замоскворечье в эти дни не походило на степенный район. Оно превратилось во фронтовой лагерь. Сюда, повинуясь моим указам о прощении долгов, снятии кабалы и личном служении, подобно весенним ручьям, стекались вызволенные из рабства или оскудевшие служилые люди со всех концов Руси. Они шли пешком, ехали на худых, стёртых до костей меринах, иногда впряжённых в разваливающиеся на ходу телеги, тащили за собой жён, детей и жалкие узелки с пожитками.
Мы въехали в Татарскую слободу – лабиринт узких, кривых улочек, застроенных почерневшими от времени и весенних паводков избами, перемежаемыми временными балаганами. Воздух здесь был сизым от дыма сотен костров, на которых приезжие варили скудную похлёбку. Запах палёной щепы смешивался с вонью немытых тел, кислой овчины, чеснока и прогорклого кваса. Вдоль заборов тянулись бесконечные ряды привязанных, тощих, как скелеты, лошадёнок.
Здесь ковался мой новый инструмент власти. Стременной и Опричный полки.
Я ехал неспешным шагом, окружённый кольцом хмурых телохранителей, и жадно вглядывался в лица тех, кто сидел у костров, чистил ржавые кольчуги песком или точил на точильных камнях дедовские сабли.
Они были страшны. Измождённые, с впалыми щеками, заросшие дикими, клочковатыми бородами. На многих зияли жуткие, плохо сросшиеся шрамы – следы татарских сабель, литовских копий или боярских плетей. Одежда на них висела лохмотьями, обувь просила каши, а у иных и вовсе ноги были обмотаны грязными тряпицами. С точки зрения любого лощёного ливонского рыцаря, что сражается на пирах, это был сброд, нищая ватага разбойников. Но я видел другое.
Я видел в их глазах голод. Не тот голод, что сводит желудок – к этому они привыкли. А голод по справедливости, по мести, по потерянной чести. Они годами гнили в долговых ямах, выгребали навоз на княжеских дворах, будучи потомственными воинами. Мой указ вырвал их из этой выгребной ямы. И теперь их злоба, их отчаяние, их сломанные, но не уничтоженные жизни принадлежали только мне.
Весть о том, что государь едет через Замоскворечье, разнеслась по слободам быстрее, чем летит стрела.
Гвалт у костров стихал. Люди, ещё секунду назад ругавшиеся из-за полена или чистившие конскую сбрую, замирали. Они поворачивали головы, вглядываясь в пыльную улицу, и, едва завидев всадника в простых одеждах, окружённого закованной в сталь охраной, роняли то, что держали в руках.
И падали.
Это не были церемониальные, нехотя исполняемые придворные поклоны, которыми меня тешили в Кремле бояре. Это было стихийное, фанатичное обрушение тел в пыль. Здоровенные, покрытые шрамами мужики, чьи руки привыкли рубить головы, валились на колени прямо в сухой конский навоз, в дорожную грязь. Они срывали с голов рваные шапки, прижимая их к груди, и сгибались в три погибели, вжимаясь лбами в раскалённую землю.
Я видел, как по сторонам дороги вырастают целые валы из коленопреклонённых спин. Из распахнутых дверей изб выскакивали женщины, таща за собой чумазых детей, и тут же падали ниц, не давая им поднять взгляд от дорожной пыли.
– Батюшка… Государь-надежа… Спаситель наш… – неслось со всех сторон глухим, многоголосым шёпотом, переходящим в рыдания.
Я ехал сквозь этот живой коридор поклонения, сохраняя на лице маску холодного, почти нездешнего спокойствия. Внутри же меня ворочался ледяной, циничный расчёт. Я не упивался их слезами. Я оценивал качество материала из которого мне предстоит выковать своё оружие.
Взгляд мой скользнул по фигуре воина в расцвете сил, стоявшего на коленях чуть впереди остальных, у самых копыт стражи. На нём не было даже ржавой кольчуги, лишь тонкий тигеляй защищал его тело, а в руках он мял шапку из овечьей шерсти. Был он худым, покрытым рубцами от оспы и мелкими шрамами, оставленными видимо наконечниками стрел. Но спина воина оставалась неестественно прямой даже в поклоне, а правая рука, лежащая в пыли, была плотно сжата в кулак. На большом пальце тускло белело костяное кольцо лучника – шибаток. Знак свободного конного стрелка.
Когда мой конь поравнялся с ним, он на мгновение вскинул голову. В его потемневших, запавших глазах не было рабского страха. Там полыхал такой дикий, первобытный огонь преданности, что даже мои бывалые телохранители инстинктивно потянулись к саблям. Этот воин, чьё имя мне было неведомо, смотрел на меня не как на земного правителя. Он смотрел на живого бога, который вырвал его из ада. Прикажи я ему сейчас перегрызть горло родному брату или с голыми руками броситься на пушки – он бы сделал это, не издав ни звука, лишь с улыбкой блаженства на растрескавшихся губах.
Я позволил себе едва заметно, на долю дюйма, склонить голову в его сторону. Он судорожно сглотнул, лицо его исказилось от невыносимого счастья, и он с глухим стуком впечатал лоб в пыль, зарыдав в голос.
Глава 9
– Чуешь ли, Иване Иванович? – не поворачивая головы, тихо спросил я Кубенского, который ехал рядом, бледнея и ёжась под тяжёлыми, ненавидящими взглядами, что украдкой бросали на его богатый кафтан с земли.
– Чую, государь, – сглотнув вязкую слюну, пробормотал князь. – Люд-то как по тебе извёлся… Яко на Спасителя зрят.
– То не на Спасителя зрят они, княже, а на свой меч карающий, – холодно поправил я его. – Запомни взгляд сей. Покуда тако на меня зрят, ни единый боярин в Москве спать спокойно не посмеет. Ибо стоит мне лишь кивнуть, и сия чернь рваная по камушку разнесёт любую вотчину, а хозяев на воротах же повесит. Власть моя не в грамотах пергаментных. Власть моя – в их чревах пустых, кои я наполнить сулил, и в поруганной их чести, кою я воротил.
Кубенский надолго замолчал, лишь судорожно повел плечами, словно отгоняя внезапный озноб. Дорогой, шитый жемчугом кафтан вдруг показался ему не надёжной защитой, а яркой мишенью для тысяч голодных глаз, которые мы только что миновали. Взгляд его, доселе полный боярского высокомерия, потух и сделался испуганным, затравленным. Я видел, как в его сознании рушился привычный мир, где знатность рода и туго набитый кошель служили надёжной охранной грамотой. Урок был усвоен. Теперь он, как и прочие, будет смотреть на меня не как на первого среди равных, но как на хозяина их судеб, способного одним словом вознести до небес или втоптать в кровавую грязь.
Мы оставили позади кипящие котлы слобод Замоскворечья, где в тесных, кривых переулках смешивались крики зазывал, визг пил на лесных складах, ругань возниц и плач детей. Густой, спёртый воздух, пропитанный запахами конского пота, дыма бесчисленных печей и кислой браги, постепенно сменился простором и свежестью. Городской шум отступил, растворился за спиной, и в наступившей относительной тишине стал слышен лишь мерный стук копыт да поскрипывание дорогой амуниции. Дорога выровнялась и пошла шире, а впереди, перерезая тракт от края до края, уже вырастал из земли длинный, поросший бурьяном гребень. Земляной вал, в будущем ставший Садовым кольцом.
Сейчас – это не была монументальная каменная стена вроде кремлёвской. Вал представлял из себя спешно возведённую насыпь, которая заросла жёсткой травой, поверх которой топорщился грубый, ощетинившийся заострёнными концами дубовый частокол – острог. Ров перед валом заплыл зелёной ряской, от него несло гнилью и нечистотами. Оборонительная ценность этого сооружения против серьёзной артиллерии была нулевой, но для защиты от внезапного набега лёгкой татарской конницы – вполне сносно. Дёшево, сердито и возводится за пару месяцев силами согнанных смердов.
Деревянные проездные ворота, потемневшие от дождей, были распахнуты настежь. Увидев государев стяг, стражники – заспанные мужики в мятых тегиляях – суетливо похватали свои рогатины и рухнули на колени в придорожный бурьян. Мы проехали сквозь узкую, тёмную арку ворот, и город с его душными запахами и криками остался позади.
Дорога пошла под уклон. В лицо ударил свежий, напоённый запахами луговых трав и речной влаги ветер. Перед нами раскинулись широкие, залитые послеполуденным солнцем просторы.
Деревня Даниловское, располагавшаяся у впадения речки Даниловки в Москву-реку, некогда была тихим, патриархальным местом. Теперь же она напоминала растревоженный муравейник, раздувшийся до немыслимых размеров.
Ещё издали, с пригорка, я увидел то, ради чего проделал этот пыльный путь.
На огромной, выровненной и расчищенной от кустарника пустоши, примыкающей к деревне, разворачивалась колоссальная стройка. Это не было хаотичным нагромождением бревенчатых срубов, к которому привыкла Русь. То, что открылось моему взору, заставило бы перекреститься любого консервативного зодчего этого времени.
Земля была расчерчена идеальными, выверенными по туго натянутым верёвкам линиями. Сотни землекопов, похожих издали на серых муравьёв, вгрызались заступами в суглинок, формируя сеть глубоких траншей. Но поражало не количество рабочих, а форма того, что они создавали.
– Святые угодники… – тихо выдохнул за моей спиной Шигона, привстав на стременах. – Сплошь квадраты да прямизна… Будто и не для живых строено.
Он был прав. Строящаяся Учебная Слобода – мой первый полномасштабный проект государственного интерната и административного центра – не имела ничего общего с уютной, запутанной кривизной московских улочек.
Здесь царила её величество Геометрия. Безжалостная, функциональная и упорядоченная.
Научи дурака молиться, он себе лоб расшибёт… Присказка эта пришла в голову сама, как только я взглянул на будущий образовательный центр всего государства. Но кто же знал, что, поручая перед своей молитвой боярам собрать по окрестным землям всех здоровых и смышлёных детей, и сирот, уплатив мирам за них по рублю, они так расстараются.
Я представлял, как это происходило – бояре рассылали гонцов во все стороны, в каждую деревню, в каждое село, в каждый посад. Гонцы скакали, не жалея коней, кричали на площадях, объявляли волю государеву. Старосты созывали миры, собирали сходки, обсуждали, кого отдать, кого оставить. Сироты, конечно, в первую очередь – тех и так кормить приходилось всем миром, обузой висели на общине, лишними ртами. Потом тех, кого родители сами готовы были отдать – за рубль, который для крестьянина был суммой невероятной, на которую можно было год прожить целой семье.
Торговались, выбирали, отбирали самых здоровых, самых сообразительных, самых крепких. Потому что если отдашь хилого, больного, дурачка – не примут, вернут обратно, и позор на всю деревню, и денег не получишь. Так что старались, подбирали тщательно, даже если приходилось отдавать собственных детей, кого-то из младших, кого кормить тяжело, кого и не жалко особо, потому что много их народилось, не всех прокормишь, а в поле он ещё не помощник.
Более семи сотен детей так накалили обстановку в городе, что пришлось откладывать некоторые свои дела и решать эту проблему коренным образом.
В эту пору Москва и так гудела, точно потревоженный улей, а тут ещё и этих детей начали расселять по дворам. Семьсот – это не шутка, не мелочь, что можно незаметно впихнуть в пару слобод и забыть. Это масса, это толпа, это орущие, бегающие, дерущиеся между собой ребятишки, что высыпали на улицы, заполнили собой дворы, переулки, закоулки. Одни – маленькие, трёх-четырёх лет, держались за подолы приютивших их баб, боялись отойти на шаг. Другие – постарше, лет по семь-восемь – уже носились стаями, задирали местных, воровали яблоки из садов, дразнили собак, кидались камнями, лазили, куда не положено.
Москвичи ворчали, жаловались друг другу через заборы, на рынках, в церквях после службы. Мол, напустили сюда оборванцев, жрать просят с утра до ночи, шумят, мешают спать, портят добро, не знают приличий. Мол, за что нам такая напасть, за какие грехи? Но вслух, при свидетелях, при приказных людях – молчали. Боялись. Потому что государь велел приютить, государь обещал платить, государь сказал, что это богоугодное дело. А против государя, что явил чудо, что вымаливал и таки вымолил спасение мира, идти никто не посмел бы, даже если бы детей было не семьсот, а семь тысяч.
Я-то рассчитывал на сотню-другую, которых можно было бы компактно расселить, не создавая такого шума, такого напряжения в городе. Сотню-другую можно было бы распределить по Кремлю и ближним слободам. Можно было бы приставить к ним учителей, мастеров, начать обучение сразу, без задержек и этой суеты, что сейчас царила по всему городу.
Но бояре, конечно, не могли сделать ничего вполсилы, не могли остановиться на разумной цифре. Им нужно было показать усердие, показать преданность, показать, что они лучше других, что они больше других стараются угодить государю. Да и морковку я посулил сладкую для них. И каждый род соревновался с другими – Шуйские везли детей десятками, Бельские не отставали, Оболенские так чуть ли не своих детей отдавали, Глинские не желали ударить в грязь лицом и постарались сделать всё, чтобы выйти из опалы. Гонцы скакали, возчики везли на телегах целые обозы ребятишек, как везут скотину на продажу. Дети орали, плакали, просились домой, но их везли дальше, к Москве, к светлому будущему, к государеву милосердию.
В итоге вместо двухсот получилось больше семисот, и эта лавина детей обрушилась на город, накрыла его, заставила задыхаться. Дворов, готовых принять сирот, оказалось меньше, чем детей. Приходилось впихивать по двое, по трое в один двор, в одну избу, где и свои-то едва умещались, в них и так каждый угол на счету. Хозяева ворчали, но брали, потому что государь обещал платить, потому что двадцать пять копеек в месяц – это деньги неплохие, это почти столько, сколько зарабатывал ремесленник средней руки, это возможность улучшить своё хозяйство, купить что-то нужное, отложить на чёрный день.
Первые выплаты немного сбавили накал, да и лето помогло организовать занятия прямо в Кремлёвском дворе, но всё это лишь временные меры. Вот и приходилось лично решать эту проблему.
Я пустил коня шагом, спускаясь к строительной площадке. Вблизи масштаб проделанной работы впечатлял ещё больше. Траншеи под будущие фундаменты образовывали строгие, огромные прямоугольники. Никаких пристроек вкривь и вкось, никаких заборов, поставленных «на глазок».
Центральная ось будущего поселения – широкая, уже просыпанная крупным щебнем улица – прорезала площадку насквозь, идеально прямая, как полёт стрелы. По обеим её сторонам зияли глубокие рвы под сточные канавы – я не собирался плодить здесь антисанитарию и грязь, от которой задыхалась столица.
Справа и слева от главной артерии, на равном удалении друг от друга, вырисовывались контуры будущих общежитий. Это были не тесные избы-пятистенки, а вытянутые, длинные фундаменты казарменного типа. За ними, отделённые чёткими промежутками – противопожарными разрывами, о которых в Москве никто и не думал, пока не выгорал целый район, – угадывались основания просторных трапезных, учебных классов, бань и складов.
Кубенский, нервно потирая шею, поравнялся со мной.
– Государь, каменотёсы ропщут да жалятся, – доложил он, указывая на группу мужиков, что укладывали тяжёлые бутовые камни на дно одной из траншей. – Привычны они хоромы да церкви по старине ладить. А твои-де дьяки с вервями мерными над ними стоят, да за всякий вершок кривизны по рукам бьют. Молвят мужики, отродясь тако не строили, бесовщина-де сие – по струне всё выводить.
