Текст книги "Царь. Книга 3 (СИ)"
Автор книги: Этзель Аттилах
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)
Выпрямившись, княгиня Ефросинья повернулась ко мне и отвесила низкий, глухой поклон. Без слов, без лишних причитаний. Она поняла правила игры. Поняла, что её уход – это плата за жизнь её сына.
– Иван Юрьевич! – крикнул я.
Дядька, всё это время тенью стоявший у двери, неслышно шагнул в палату.
– Устрой переезд княгини в ея новую усадьбу. Проследи, дабы в Белоозере выделяли ей всё потребное для жизни безбедной, слуг справных и стол щёдрый.
Когда за матерью закрылась дверь, маленький Владимир остался стоять посреди палаты один. Он тёр кулачками заплаканные глаза и тихо, жалобно подвывал, вздрагивая худенькими плечами.
Я спустился со своего кресла. Мои ноги коснулись мягкого ковра. Я подошёл к нему вплотную. Обычный испуганный ребёнок. Никакого злодея в нём не было и в помине. Злодеев из таких делают чужие амбиции.
Я положил руку ему на плечо. Он вздрогнул, посмотрел на меня снизу вверх блестящими от слёз глазами.
– Полно реветь, брат, – сказал я тихо, но так, чтобы он услышал уверенность в моём голосе. – Слёзы князю не к лицу. Пойдём со мною. Там Юрий тебя уж заждался. Имеются у него презанятные листы с картинками и новые деревянные кони, коих мастера вырезали намедни.
Я взял его за маленькую, влажную ладошку и повёл вглубь своих покоев. Шаг за шагом, отводя его от той пропасти, в которую его толкала сама история.
Отныне ядро династии было в безопасности. Схема с «братом-заложником» запущена в работу. Любой отравитель теперь трижды подумает, прежде чем подсыпать яд в кубки, из которых эти двое будут пить по очереди. А я получил шанс вырастить из потенциального Иуды преданного генерала. Времени впереди было много, а глины для лепки – предостаточно.
Глава 17
Тяжёлый дубовый стол в моей опочивальне трещал под гнётом бумаг, встречая моё появления. Настоящий бумажный потоп, который я сам же и спровоцировал, грозил утопить всё живое в приказных избах. Челобитные, отписки, подорожные, росписи ратных людей, указы – бюрократический маховик, запущенный мною, скрежетал, но набирал обороты, пожирая драгоценный пергамент, заморскую бумагу и родную бересту с пугающей скоростью.
Скрип дверных петель вырвал меня из созерцания колонки цифр, отражавшей цены на зерно в Рязанском уезде. На пороге возник Фёдор Михайлович Мишурин. Великий дьяк выглядел так, словно его наспех вынули из свежей могилы: под глазами залегли иссиня-чёрные мешки, редкая бородка всклокочена, а пальцы, сжимающие пухлую кожаную папку, мелко дрожали.
– Государь-батюшка, – сипло начал он, отвешивая уставной поклон, не касаясь коленями пола, как я и приучил. – Свершилось. Доставлены с мельницы, что на Уче-реке. Листы первые.
Он шагнул к столу, с благоговением, смешанным с неприкрытым стыдом, распахнул папку.
Я подался вперёд. На тёмном дереве столешницы легли две стопки. Зрелище, прямо скажем, для изнеженного взора жителя двадцать первого века было плачевным. Никакой снежной белизны, никакой глянцевой гладкости.
В первой стопке лежали листы густо-жёлтого, грязноватого оттенка. На вид они казались хрупкими, сухо шуршали при малейшем движении воздуха. Во второй стопке бумага была и вовсе страшной – бурая, серо-коричневая, словно засохшая осенняя грязь, с грубой, ворсистой поверхностью, на которой невооружённым глазом различались неразбитые тёмные волокна.
Мишурин судорожно сглотнул.
– Не изволь серчать, государь, – зачастил он виновато. – Неказиста бумажица вышла. Страшна зело. Жёлтую-то, вишь, мастера из соломы ржаной да мякины выварили, в поташе томили. А бурая – та и вовсе из сора единого сотворена. Извели на неё неводы гнилые рыбацкие, костру конопляную да льняную, кою бабы за амбарами жгут, да канаты ветхие, пеньковые. Чаю, чернила по ней поплывут, коли клеем костным пуще прежнего не проклеить…
Я не слушал его извинений. Мои пальцы впились в жёлтый лист. Я потянул – бумага сухо треснула и разорвалась надвое. Хрупкая. Ломкая. Но чернила на ней держались бы сносно.
Затем я взял лист бурой, пеньковой бумаги. От него разило рыбьим клеем и застарелой сыростью. Я сжал его края и с силой дёрнул в разные стороны. Лист натянулся, волокна намертво вцепились друг в друга. Я дёрнул сильнее, так, что побелели костяшки. Ничего. Бумага держала форму с упрямством корабельного паруса. Это был плотный, почти непробиваемый картон раннего Нового времени.
Губы мои разъехались в широкой, хищной улыбке.
– Красота, Федька, девкам в тереме надобна, – изрёк я, любуясь невзрачным сим бурым листом. – А государству потребны крепость да дешевизна. Бумага сия из сору сотворена, казне в полушку обошлась, а её и топором не вдруг разрубишь!
Мишурин опешил, заморгав слезящимися глазами.
– Не прогневался ли, государь?
– Гневаюсь? Да я ликую! – бросил я лист на стол и указал на стопки. – Слушай же указ мой, Фёдор Михайлович. Положи в приказах правило железное. Отныне и вовеки всю переписку текущую, доносы, челобитные порожние да расчёты черновые писать токмо на бумаге жёлтой, соломенной. А как дело вершится али срок ему выйдет – листы те жёлтые в отход.
Я постучал пальцем по бурой стопке.
– А вот росписи итоговые, книги межевые, приговоры судебные и кабалы долговые, коим лежать десятилетиями, писать токмо на бумаге бурой, канатной! Она хоть и страшна видом, да мыши её не изгложут, и время не истлит.
Дьяк судорожно закивал, пытаясь уложить в голове этот новый порядок.
– А с белою, фряжскою бумагою как же быть? – робко вопросил он.
– А белую пустить всю без остатку на сношения внешние да на указы великие. Негоже пред послами заморскими нищету являть. Но внутрь приказов – ни единого листа! Ежели кто цвета перепутает – дьяка того бить батогами нещадно, дабы казну государеву попусту не тратил! И чтоб всякая костра, всякая гнилая верёвка со всей Москвы не в костёр шла, а на мельницу бумажную! Уразумел ли?
– Уразумел, государь! Цвет в цвет блюсти будем! – Мишурин поклонился, и на его лице отразилось профессиональное восхищение. Чёткая систематизация по цвету и качеству снимала с его плеч изрядную долю головной боли по снабжению.
– Ступай. И пошли ко мне Сыркова. Дело не ждёт.
Когда за великим дьяком затворилась дверь, я вновь опустился в кресло, положив ладонь на бурый, шершавый лист пеньковой бумаги. Кровеносная система моей бюрократии получила свою кровь. Свою, дешёвую, независимую от перекупщиков и иноземных капризов. Будет у меня и белая бумага, но на внутренний рынок она будет идти только для замены имеющегося потока иностранной бумаги и печати ассигнаций, а всё остальное на экспорт, будем давить конкурентов в зародыше.
Спустя четверть часа на пороге возник человек совершенно иного склада, нежели надменные князья или суетливые приказные.
Фёдор Сырков. Глава Государева Ссудного приказа. Один из богатейших купцов Великого Новгорода, чьи корабли ходили по студеным морям, а торговые связи тянулись до самой Ганзы и далее до Амстердама.
Он вошёл в палату неспешно, с достоинством человека, знающего цену себе и своему времени. На нём не было ни кричащей парчи, ни собольих шуб до пят, невместно купцу, – лишь добротный, тёмно-синий суконный кафтан лучшей фландрской выделки, перехваченный широким кожаным поясом с драгоценными камнями. Сырков не стал падать на пол. Он остановился в пяти шагах от стола, степенно перекрестился на красный угол и отвесил глубокий, уважительный, но полный внутреннего достоинства поклон.
– Здоров ли еси, великий государь? – голос купца был ровным, густым, без привычной боярской сиплости. Глаза его, умные, цепкие, спрятанные в сети мелких морщин, смотрели на меня с настороженным любопытством.
Он не боялся меня животным страхом. Купец, сколотивший состояние в суровых северных водах, привык иметь дело со стихией, которую нельзя подкупить или запугать. Для него я был всё ещё новой, неизведанной стихией. Он никак не мог оценить риски.
– Проходи, Фёдор, садись-ко. Речь у нас пойдёт долгая, и стоять тебе не с руки.
Сырков едва заметно вздрогнул от такого нарушения субординации, но спорить не стал. Плавно опустился на край скамьи, положив крупные, мозолистые руки на колени.
– По велению твоему, государь великий, гость твой явился и челом бьёт. Приказ Ссудный, тобою задуманный, стены возводит, дьяков сбираем. Да токмо… – купец замялся, подбирая слова. – Не взыщи за прямоту, государь. Не вдомёк мне, на какую потребу казне твоей сей приказ? Ежели серебро хранить – так на то подвалы Казённого двора есть, крепче коих не сыскать. Ежели под залог ссужать – так ростовщиков по Москве тьма-тьмущая, всякий монастырь серебро в рост даёт. Аль умыслил ты свою, государеву кубышку завести, дабы процентом казну полнить?
Я едва слышно рассмеялся. Звук этот в пустой палате вышел сухим и колючим.
– О кубышке речь ведёшь? – я подался вперёд, сцепив пальцы на столе. – Мелко судишь, Фёдор. Ты купец знатный, тысячами ефимков ворочаешь, а думы твои всё о сундуках да детинцах. Не затем я тебя призвал, дабы ты моё серебро от мышей стерёг. Я призвал тебя, дабы ты деньги творил из воздуха. Из доверия единого.
Сырков нахмурил густые брови. Для нашего человека шестнадцатого века деньги – это полновесный кусок серебра или золота. Воздух звенеть в кошеле не может.
– Не прогневайся, государь, – осторожно промолвил он, – да только серебро есть серебро. Как же его из доверия выковать?
– Слушай же, – я взял со стола бурый, жёсткий лист пеньковой бумаги, принесённый Мишуриным, и положил перед купцом. – Рассуди-ко сам, Фёдор. Едет купец твой, новгородский, в Вологду пушнину закупать. Товар знатный, дорогой. Везёт с собою три пуда серебра чистого. Дорога лесом, через гати да чащобы. Тати по кустам рыщут. Сколь стражи ему нанимать? Скольким на заставах отсыпать? А коли зарубят его в лесу – прощай и живот, и весь твой прибыток. Аль не так?
– Истинная правда твоя, государь, – мрачно кивнул Сырков. Риски дальней торговли были знакомы ему до боли. – Путь торговый – он кровью полит.
– А теперь зри инако, – я постучал пальцем по бурому листу. – Приходит купец твой в Новгороде, в палату моего Ссудного приказа. Привозит, положим, серебра чистым весом ровно на сто рублёв. Кладёт его в твой надёжный сундук. А ты, Фёдор, не грамотку ему именную выписываешь, с коей при поверке одна лишь маята, а даёшь ему взамен вот такие листы.
Я взял несколько бурых обрезков и разложил их веером перед купцом.
– Иного, вестимо, кроя будут. На всяком листе том печатью нестираемой да будет оттиснуто: «Десять рублёв», аль «Пятьдесят», аль «Сто». Наречём их «Казённые знаки». И поставишь ты на них печать не простую, а хитрую, многоцветную, кою ни один тать в подвале не подделает. И бумага сия – не измякнет, не порвётся, ибо сварена будет по уму, и в воде не враз раскиснет.
Глаза купца медленно расширялись по мере того, как он начинал улавливать суть. Купеческий мозг, привыкший мыслить сундуками и весами, со скрипом перестраивался на новые рельсы.
– Едет купец твой в Вологду, – продолжал я плести сеть. – Налегке! Без пудов серебра, без телег с наёмной охраной. За пазухой у него лишь стопка сих листов на сто рублёв. Приезжает в Вологду. И может он прямо сими «казёнками» с другим купцом за пушнину расплатиться – ибо всяк ведает, что бумага сия государевым серебром накрепко утверждена, и весу в ней ровно столько, сколько писано! А коли продавцу непременно звонкая монета надобна, идёт он в тамошнюю палату Ссудного приказа. Кладёт «казёнки» на стол. Дьяк вологодский зрит печать государеву, зрит водяной знак, что на свету виден, и без лишних слов отсыпает ему сто рублёв серебра из казны вологодской! А за труды свои, за сбережение живота купецкого в пути, приказ наш оставляет себе малую толику при размене. Положим, одну сотую долю от принимаемого или выдаваемого «казённого» рубля.
Я откинулся на спинку кресла, наслаждаясь произведённым эффектом.
– И что же мы имеем? Купец сберёг товар и живот свой от татей, сэкономил на страже и времени. Торг пошёл быстрее, ибо бумага рук не тянет. А я, перстом не шевельнув, не сдвинув серебра с места, получил прибыток в казну. Сие, Фёдор, не просто бумага. Сие – новые деньги Державы.
Сырков сидел, словно громом поражённый. Его купеческий мозг, привыкший считать барыши, сейчас работал с бешеной скоростью, переваривая эту информацию. Он смотрел на кусок грязной, бурой пеньковой бумаги так, словно та внезапно превратилась в слиток золота.
– Государь… – голос Сыркова дрогнул, утратив былую ровность. – Да сие же… сие весь торг перевернёт! Ежели серебро по дорогам не таскать, а казёнными знаками расплачиваться, то обороты втрое возрастут! Купец в бумажную деньгу верить станет пуще, нежели в саблю охранную, коли она твоим государевым словом подкреплена…
– Истинно так. Обороты возрастут, торг расцветёт, а казна моя пополнится. Но сие, Фёдор, лишь первый слой моего замысла, – я понизил голос, и в нём зазвучали холодные, безжалостные нотки. – Купцы – люди ушлые, они выгоду вмиг почуют. Главная же цель Ссудного приказа иная.
Я встал и неспешно прошелся вдоль стола.
– Зришь ли ты бояр наших да князей удельных? Тех, что в парче щеголяют да жемчугами аргамаков своих украшают? Владыками себя мнят. А на деле – нищи они суть, Федька. Голь перекатная на золотом блюде.
Сырков недоумённо приподнял бровь. Назвать богатейшие роды и монастыри Руси нищими было смелым заявлением даже для государя.
– Земель у них тьма, смердов тысячи. Да токмо серебра звонкого, живого – кот наплакал, – пояснил я жестокую экономическую правду шестнадцатого века. – Доспех ли фряжский купить, аргамака ли породистого, дань ли гордыне отдать на пиру – на всё серебро надобно. И где же они его имут? Идут на поклон к обителям святым, к ростовщикам. Берут в долг под процент кабальный да лютый, вотчины свои в залог оставляючи. А монастыри знай себе землицу к рукам прибирают.
– То всем ведомо, государь. Оттого и распря за кормления меж ними вечная, – согласился купец.
– Отныне же Ссудный приказ станет ссужать их серебром, – чеканя слова, произнёс я. – Под процент малый, куда боле милостивый, нежели монастырский. Сами понесут они к нам свои закладные грамоты. Захочет ли Шуйский саблю в алмазах – милости просим, бери серебро, а деревеньку оставь в залог. Замыслит ли Бельский свадьбу сыграть на зависть всем – ссудим щедро, под роспись пашен.
Я остановился напротив Сыркова и опёрся руками о край стола, нависая над ним.
– Они сами, доброй волей, принесут мне на блюдечке ключи от своих вотчин. И когда придёт час… когда кто из них умыслит крамолу, вздумает рать собрать супротив воли моей – не надобно мне будет слать полки на осаду его крепостей. Не придётся мне крови лить. Я лишь пошлю к тебе гонца, Фёдор. И ты закроешь ему все книги в Ссудном приказе. Ты обратишь к взысканию все его долги. Заберёшь за них его земли в казну.
Купец перестал дышать. Он смотрел на меня, и в его глазах явственно читался священный ужас перед той бездной власти, которую я только что разверз перед ним.
– Боярин без серебра, без земли, без возможности саблю нанять – суть мужик злой да бородатый, – закончил я ледяным шёпотом. – Бумага сия, Фёдор, ошейником на выях их станет. Шёлковым, неприметным, а всё ж крепче укладного.
В палате воцарилась глухая, звенящая тишина, прерываемая лишь сухим треском воска в светильниках. Сырков медленно вытер проступивший на лбу холодный пот. Он осознал, что я собирался сделать. Я создавал не просто банк. Я ковал оружие массового экономического поражения.
– Воля твоя воистину страшна, государь, – хрипло выдохнул новгородец. – Ни единый меч не разит столь верно, яко глад. Аще свяжеши их долгами с казною… и помыслить не дерзнут о бунте, ибо бунт сей отымёт у них всё до последнего зипуна.
– То-то и есть. В самую суть зришь, – я вернулся в кресло. – Посему делу сему потребен ум изворотливый, купеческий, да хватка медвежья. Обустрой Ссудный приказ яко крепость. Чтоб своды каменные, а двери железные. Писцов же найми самых смышлёных, не из дворянских, а из посадских, что копейку беречь умеют.
Я взял перо, обмакнул его в чернила и придвинул к себе кусок бурой пеньковой бумаги. Быстрыми, чёткими движениями я набросал на нём форму документа. Обозначил места для суммы прописью и цифрами, оставил место для имени подателя, для подписи дьяка и главное – для оттиска особой, сложной печати, которую будет невозможно подделать в обычной кузне.
Размашисто расписавшись внизу, я перевернул лист и протянул его Сыркову.
– Зри. Се первый казённый рубль Руси. Храни его, Фёдор, яко зеницу ока. И помни: могущества отныне в руках твоих боле, нежели у иного воеводы с десятитысячным войском. Так оправдай же доверие моё.
Сырков принял бурую, пахнущую рыбьим клеем бумагу так бережно, словно это была хрустальная чаша. Его мозолистые пальцы дрожали. Он не просто понял правила новой игры. Он осознал, что только что стал вторым по могуществу человеком в этом диком, кипящем кровью государстве.
– Не посрамлю, государь-батюшка, – глухо, с истовой искренностью произнёс купец, склоняясь в глубоком, уже не формальном, а осознанном поклоне. – Кровеносными жилами державы твоей станут рубли сии.
Сырков ушёл, унося с собой черновик финансовой революции. Я остался один в полумраке покоев. Взглянув на оставшуюся стопку серой бумаги, я позволил себе усмехнуться. Бояре точили сабли и мерили родословные книги, не ведая, что их судьба уже решена не на поле боя, а здесь, за этим дубовым столом, куском пенькового картона и несколькими каплями чернил. Механизм был запущен, и остановить его они уже не смогут. Ибо в новой реальности миром будет править не тот, у кого древнее герб, а тот, кто печатает деньги.
Да, с церковниками вопрос предстояло дожать, и как можно скорее. Эта мысль пришла сама собой, как естественное продолжение предыдущей. Власть мирская и власть духовная – две головы одного орла, и обе должны смотреть в одну сторону. В мою сторону. Владыки в своих шитых золотом ризах, с их мягкими, холёными руками и холодными, оценивающими взглядами, слишком долго считали себя отдельным, неподсудным государством в государстве. Они молились о спасении души, но при этом владели землями, что могли бы прокормить целые уезды, и копили в монастырских подвалах сокровища, достаточные для снаряжения не одного похода.
Их обители, разбросанные по всей стране, были не просто домами молитвы, а настоящими крепостями с толстыми стенами, высокими башнями и обширными складскими подземельями. Идеальные опорные пункты. Готовые арсеналы и провиантские базы для тех новых полков, что я собирался ставить под ружьё. Мне нужны были не столько их золотые оклады и серебряные чаши, сколько их амбары, под завязку набитые зерном, их стада, их запасы солонины и сушёной рыбы. Я собирался создать армию, которая не грабит собственный народ, чтобы прокормиться, а снабжается централизованно, из казённых хранилищ. И эти монастырские стены подходили для такой цели как нельзя лучше.
Вся эта мощь, вся эта веками отлаженная хозяйственная машина не могла оставаться в руках людей, чья верность принадлежала не столько престолу, сколько собственному уставу и эфемерному покровителю. Всё это было нужно мне, нужно державе. Позарез нужно, как говорят в народе – кровь из носу. Вот только в моём новом порядке вещей кровь эта потечёт не из казны и не из жил моих подданных. Церковь веками жирела, пухла от подношений и тучнела на дарственных землях. Что ж, пришло время для целительного кровопускания. И кровь эта будет их.
Глава 18
Дом, доставшийся Корсаковым от беглого немецкого мастера, казался Гавриле не иначе как чудом из сказок. После трёх лет мытарств, сырых клетей, промерзающих насквозь углов и вечного запаха навоза, просторные, сухие комнаты, пахнущие смолой и сушёными травами, дурманили голову. Немцу-литейцу строили на совесть: полы были пригнаны так плотно, что не дуло по ногам, а печь, выложенная гладкими расписными изразцами, держала тепло ровно и долго, не выедая глаза едким дымом, как это водилось в курных мужицких избах.
Пелагея, всё ещё не веря свалившемуся на них счастью, то и дело принималась плакать, оглаживая ладонями чистые скоблёные столы, а младшие с визгом носились по горницам, словно выпущенные из тесной корзины щенки. Гаврила же лишь сурово хмурился, пряча за этой показной строгостью тугой ком, подступивший к горлу. Он понимал: за эти изразцы, за сытую похлёбку и за саму жизнь своей семьи ему предстоит платить. Платить той единственной монетой, которая во все века ценилась государями превыше золота – собственной кровью.
Оставив домашних обустраиваться, Гаврила ещё затемно отправился в Замоскворечье, в Татарскую слободу, где гудела, матерно ругалась и звенела железом пёстрая, оборванная толпа таких же, как он, новоиспечённых ратников.
Раздача государева жалованья на Руси испокон веков походила на грабёж слепого. Обычно казна норовила всучить служилому человеку откровенную рухлядь – ржавые кольчуги, снятые с убитых ещё при царе Горохе, тупые копья да сукно, изъеденное молью. Но нынче всё обстояло иначе. Дьяки, бледные, дёрганые, с испуганными глазами, выдавали справу так торопливо и честно, будто за спиной каждого стоял незримый палач с занесённым топором.
Гаврила протиснулся к дубовому столу, отгоняя плечом какого-то здоровенного детину. Дьяк, сверив его имя по толстой писцовой книге, молча кивнул холопам.
Сперва в руки юноши лёг саадак – кожаный чехол с луком и колчан, туго набитый стрелами с калёными гранёными наконечниками. Сам лук, клеенный из рога и сухожилий, был тяжеловат, неподатлив, но Гаврила, надел тетиву и надев на палец дедовский шибаток, потянул тетиву. Губы его тронула хищная усмешка. Доброе оружие. Бьёт туго, зло.
Ещё ему выдали саблю. Никаких золотых насечек или самоцветов на эфесе, за которые так тряслась московская знать. Простая, суровая боевая полоса уклада. Гаврила вынул клинок из ножен, взвесил в руке. Центр тяжести был смещён к чуть расширенной елмани – то, что нужно для страшного, проламывающего кости рубящего удара с оттягом.
А вот на конной базе, куда его направили следом за сбруей, его ждал настоящий подарок судьбы, хотя иной столичный княжич счёл бы это оскорблением.
В загоне, недовольно прижимая уши и скаля жёлтые зубы, топтался невысоклик – степной конь ногайской породы. Масти он был мышастой, с тёмной полосой вдоль хребта, лохматый, пузатый, с тяжёлой головой и ногами, толстыми, как чурбаки. Рядом с высокими, тонкими в кости аргамачьими скакунами, коими любили щеголять бояре, этот конёк казался уродливым лесным лешим.
Однако циничная история войн на восточных и южных рубежах давно доказала: все эти прекрасные, дорогие кони требовали чистого овса, тёплых попон и бережного ухода. А этот лохматый степной демон, что сейчас злобно косился на Гаврилу, мог неделями жрать прошлогоднее сено, спать стоя по колено в ледяной жиже, а в бою – зубами вырывать куски мяса из вражеских лошадей. Это была машина выживания, отточенная эволюцией.
– Ну, здравствуй, бес косматый, – проворчал Гаврила, ловко уворачиваясь от попытки коня тяпнуть его за плечо. Юноша железной хваткой вцепился в гриву, вмиг надел тяжёлое седло с высокой лукой и, не давая коню опомниться, вскочил на спину. Конь взвился на дыбы, попытался скинуть седока, но Гаврила лишь намертво сжал его бока бёдрами, с силой опустив на круп нагайку. Зверь всхрапнул, признав сильную руку, и покорно затрусил к выходу со двора.
Начались дни, слившиеся в сплошную, пропитанную потом и пылью круговерть.
Сладить из этой разношёрстной, озлобленной толпы единое войско оказалось задачей, по сложности сравнимой с попыткой заставить стаю диких волков ходить смотреть на брачные игры зайцев, без права их есть. Поместная конница на Руси от века воевала не так. Дети боярские, выезжая в поле, привыкли биться каждый сам за себя, «показуя удаль» перед воеводами. Они сбивались в кучи, неслись на врага с гиканьем, словно рой разъярённых ос. Понятие стройного конного удара, где всадники идут стремя к стремени, не разрывая линии, было им неведомо и чуждо.
В тесных, кривых улочках Замоскворечья, где поначалу пытались проводить сборы, творился сущий ад. Кони храпели, кусали друг друга за крупы, всадники цеплялись саадаками за плетни и истошно матерились. То и дело вспыхивали скоротечные, жестокие драки: кто-то кого-то толкнул, кто-то кому-то заступил дорогу. Десятники, отобранные из старых, битых жизнью ветеранов, нещадно пускали в ход плети, пытаясь вбить в головы этих дикарей понятие порядка, но места катастрофически не хватало.
Облегчение пришло, лишь когда сотни начали выгонять за городскую черту, на обширное Ходынское поле. Правда, и там раздолье было относительным. Шёл сенокос. Дворцовые холопы, хмуро поглядывая на вооружённую ватагу, махали косами, заготавливая фураж для бесчисленных государевых конюшен. Коннице выделили лишь узкие, уже скошенные участки. Тренироваться всей массой было невозможно, поэтому гоняли сотнями, по очереди.
Воздух над Ходынкой был густ от запаха вялящейся на солнце травы и едкого конского пота. Гаврила, облачённый в толстый стёганый тегиляй, под которым тело прело, как в банной парилке, раз за разом гнал своего мышастого коня в атакующий строй. Справа и слева тяжело дышали его товарищи по десятку.
– Равняйсь, псы шелудивые! Стремя к стремени! – хрипел старый десятник, осаживая коня и лупя нагайкой тех, кто вырывался вперёд. – Аще в сече строй порвёте – татарва вас поодиночке на арканы перетаскает!
Постепенно, через кровь из разбитых носов, через боль в стёртых до мяса бёдрах, через хриплые команды и бесконечные повторения, из сброда начало вырисовываться некое подобие военной машины. Они учились держать линию, перестраиваться на скаку, размыкать шеренги для стрельбы из луков и вновь смыкать их для сабельного удара.
А затем грянул тот самый смотр.
Гаврила помнил его до мельчайших подробностей, словно это случилось не пару дней назад, а только что. Помнил сумасшедшую скачку по кругу, гудение тугой тетивы у самого уха. И тот миг жгучего, парализующего стыда, когда его сабля, пущенная с юношеским замахом, намертво завязла в дубовом болване. Рывок был такой силы, что плечевой сустав едва не выскочил из суставной сумки, а из глаз посыпались искры. Он удержался в седле лишь чудом, вырвав клинок, но знал: опозорился. Опозорился перед всеми, перед старыми вояками, перед князем Овчиной.
А потом к ним вышел он. Государь.
Гаврила видел его впервые так близко. Семилетний отрок в простом кафтане. Но от этой маленькой фигуры исходила такая подавляющая, нечеловеческая мощь, что юноша рухнул на колени, даже не осознав этого.
Когда государь заговорил о его ошибке, указав на неумение делать «оттяг», Гаврила готов был сквозь землю провалиться. Он ждал опалы, насмешки, удара кнутом. Но вместо этого прозвучали слова, которые перевернули весь его мир, которые выжгли в его душе последние остатки сомнений и страха.
«Для меня нет красоты большей, чем эти кривые кости да кровавые мозоли ваши!»
Эти слова ударили по сердцам собравшихся на поле воинов сильнее, чем каменные ядра по крепостной стене. Их, выброшенных за борт жизни, назвали щитом Руси. Их уродство, нажитое в бесконечных войнах, признали высшей добродетелью. В тот миг, стоя на коленях в пыли, Гаврила понял, что ради этого бледного отрока с глазами древнего старца он готов пойти в самое пекло. И не он один – всё Ходынское поле взревело так, что содрогнулись небеса. Они обрели не просто царя, они обрели бога войны, который дал им смысл.
Однако эйфория смотра сменилась новой, куда более странной напастью. Через два дня после того памятного стояния, в Татарскую слободу нагрянули дьяки из Кремля. Они не привезли ни нового оружия, ни серебра. Они привезли чернильницы, стопки бересты и нечто совершенно немыслимое.
Воинов начали дёргать в наскоро сколоченные деревянные клети по одному. Государев отбор, сказали им. В клети сидели бледные, потеющие под суконными кафтанами приказные, перед ними лежали свитки.
Когда подошла очередь Гаврилы, он решительно шагнул в полумрак. За столом сидел молодой подьячий. Он посмотрел на юношу исподлобья, сглотнул и, уткнувшись в бумагу, начал задавать вопросы. Вопросы эти были столь дики, что Гаврила поначалу решил, будто дьяк рехнулся от жары.
– Сказывай, Корсаков, – голос подьячего дрожал, словно он зачитывал бесовские заклинания. – Ежели брат твой родной, аль сродник ближний, во хмелю аль в трезвом уме крамолу на государя речёт. Мыслит измену чинить. А никто, опричь тебя, того не слыхал. Каковы твои деяния будут?
Гаврила нахмурился. Вопрос с подвохом. По законам чести, брат за брата горой. Но кровь Корсаковых уже пролилась в Стародубе из-за боярских измен.
– Глотку ему перережу, – глухо, без тени сомнения ответил юноша, глядя прямо в глаза писарю. – А коли духом не сдюжу сам – свяжу и приволоку к государеву двору. Нет у меня братьев опричь тех, что со мной в строю стоят, и нет отца, опричь государя. Изменнику – смерть, пущай он хоть из одного чрева со мной вышел.
Подьячий судорожно перекрестился под столом, но перо заскрипело по бумаге, фиксируя ответ. Он сам явно не понимал, зачем государь велел спрашивать подобные вещи, ломающие все устои христианской и родовой морали.
– Иное слушай, – подьячий утёр лоб рукавом. – Приказано тебе воеводой, по слову государеву, спалить деревню некую дотла. А в деревне той бабы плачут, малые детишки голосят, вины за собой не чают, токмо ведомо, что татей они от стражи хоронили. Что сотворишь? Сжалишься ли?
Гаврила даже не задумался. Перед глазами вспыхнули картины выжженных литвинами пограничных сёл. Жалость на войне – это нож, который рано или поздно всадят тебе в спину.
– Подопру двери изб колами да кину факел в стреху, – ровным, ледяным тоном произнёс он. – Приказ государев обсуждению не подлежит. Воля его – закон. А кто укрывает татя – сам тать. Баба ли, дитё ли – семя изменничье прорастёт полынью. Жечь. И дожидаться нового приказа.
Перо дьяка дёрнулось, оставив кляксу. Он бросил на Гаврилу взгляд, полный суеверного ужаса. Для приказного, привыкшего к витиеватым законам Судебника и долгим судебным разбирательствам, этот парень казался выходцем из преисподней, лишённым души механизмом.
Гавриле пришлось отвечать ещё на многие вопросы, смотря, как подъячий потеет всё сильней и сильней.
– И последнее, – просипел писарь, желая поскорее закончить с этим испытуемым. – В сече лютой аль в набеге за рубежом сыскал ты сундук запертый. Сбил замок, а тамо – злато червлёное, кубки драгие. И никто того не зрит. Твой командир далеко. Что с добром сотворишь?
