Текст книги "Искра жизни "

Автор книги: Эрих Мария Ремарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)

XIX

– Бруно, – спокойно проговорила Зельма. – Не будь дураком. Подумай, прежде чем думать начнут другие. Это наш шанс. Продай то, что можешь продать. Землю, сад, этот вот дом, все – с выгодой или без.

– А что деньги? Какой от них толк? – Нойбауэр сердито покачал головой. – Если все твои слова соответствуют действительности, чего стоят эти деньги? Ты забыла инфляцию после первой мировой войны? Одна марка стоила биллион. Единственное, что тогда ценилось, так это материальные ценности!

– Материальные ценности, о да! Но такие, какие можно сунуть в карман.

Зельма Нойбауэр встала и подошла к шкафу. Она открыла его и отложила в сторону несколько тюков белья. Потом достала шкатулку и отперла ее ключом: золотые портсигары, пудреницы, несколько пар клипсов с бриллиантами, две рубиновые броши и несколько колец.

– Вот, все это я приобрела в последние годы втайне от тебя. На свои деньги и на то, что сумела скопить. Для этого я продала свои акции. Сегодня они уже ничего не стоят. От фабрик остались развалины. А вот это сохранило свою ценность. Это можно взять с собой. Я хочу, чтобы у нас были только такие вещи!

– Взять с собой, взять с собой! Ты говоришь так, словно мы преступники и нам надо бежать.

Зельма сложила все в шкатулку. Она протерла портсигар рукавом своего платья.

– С нами может случиться то, что уже случилось с другими, когда вы пришли к власти, не так ли?

Нойбауэр вскочил со стула.

– Тебя послушаешь, – проговорил он гневно и в то же время беспомощно, – впору удавиться. У других мужей жены, которые их понимают, утешают, когда те приходят домой со службы, стараются подбодрить, а ты? Сплошное карканье, кликушество, мол, тебе надо то да се! И так целый день! Да еще продолжение ночью! Даже тогда нет покоя! Все одно и то же брюзжание: продай, и делу конец!

Зельма не слушала его. Она убрала шкатулку, заложив ее тюками белья.

– Бриллианты, – проговорила она. – Добротные чистые бриллианты. Без оправы. Только отборные камни. Один, два карата, три, до шести или семи, если только такие найдешь. Вот это верный путь. Надежнее, чем все твои банки и сады, земельные участки и дома. Адвокат тебя наколол. Я уверена, что ему достались двойные проценты. Бриллианты можно спрятать. Зашить в одежду. Даже проглотить. А с земельным участком так не выйдет.

Нойбауэр уставился на нее.

– Что ты только говоришь! То ты в истерическом страхе от нескольких бомб, то рассуждаешь как еврей, готовый из-за денег перерезать другому горло.

Она презрительно осмотрела его сапоги, униформу, револьвер и усы.

– Евреи никому не перерезают горло. Евреи заботятся о своих семьях. Внимательнее, чем многие германские сверхчеловеки. Евреи знают, что делать в тревожные времена.

– Так что же они знали? Если бы они что-то знали, они не остались бы здесь и, стало быть, мы не ликвидировали бы большинство из них.

– Они не думали, что вы сделаете с ними то, что вы сделали. – Зельма мазала себе виски одеколоном. – И не забудь, что с 1931 года в Германии был наложен арест на вклады. С того момента, как возникли трудности у Дармштадтского и Национального банков. Поэтому многие просто не смогли уехать. Тогда-то вы их и взяли. Вот. Точно так же теперь ты собираешься остаться здесь. И точно так же они возьмут вас.

Нойбауэр быстро огляделся.

– Осторожно! Черт возьми! Где домработница? Тебя послушаешь, нам уже конец. От народного суда не жди пощады! Довольно одного доноса.

– У домработницы выходной. А почему с вами нельзя сделать того же, что вы делали с другими?

– Кто? Евреи? – Нойбауэр рассмеялся. Он вспомнил Бланка. Он представил себе, как Бланк пытает Вебера. – Они рады, когда их не трогают.

– Да не евреи. А американцы и англичане.

– Эти? Да они еще меньше! Их ведь это совсем не касается. Им вовсе нет дела до наших лагерей! Отношения с ними – это чисто внешнеполитический военный аспект. До тебя это не доходит? – Нойбауэр снова рассмеялся.

– Нет.

– Это демократы. Они будут обращаться с нами корректно, если победят – что еще под вопросом. Корректно в военном отношении. Тогда это будет наше поражение, но поражение с честью. Ничего другого с их стороны быть не может. Это их мировоззрение! С русскими все было бы по-другому. Но они ведь восточные люди.

– Ты это сам увидишь. Только оставайся здесь.

– Разумеется, увижу. И я останусь здесь. Может, ты мне любезно скажешь, куда мы вообще могли бы уехать, если бы решили бежать отсюда?

– Еще несколько лет тому назад нам надо было вместе с бриллиантами уехать в Швейцарию.

– Надо было! – Нойбауэр стукнул ладонью по столу. Стоявшая перед ним бутылка пива заходила ходуном. – Снова надо было, надо было! Скажи, как? Надо было угнать самолет и перелететь через границу? Чушь ты мелешь.

– Зачем угнать самолет? Можно было совершить пару туристических поездок. Прихватить с собой деньги и драгоценности. Съездить раза два, три, четыре. И каждый раз оставлять все там. Я знаю, кто так делал.

Нойбауэр подошел к двери. Открыл ее и снова закрыл. Потом вернулся.

– Ты знаешь, как называется то, что ты говоришь? Это настоящая государственная измена! Если об этом станет известно, тебя немедленно расстреляют!

Зельма посмотрела на него. Ее глаза блестели.

– Ну и?.. Ты можешь быстро продемонстрировать, какой ты герой. Сможешь избавиться от опасной жены. Тебе, наверно, особенно приятно…

Нойбауэр не выдержал ее взгляда. Он отвернулся от нее и стал ходить по комнате взад и вперед. Он не знал, имеет ли она понятие о вдове, которая иногда захаживала к нему.

– Зельма, – проговорил он каким-то другим голосом. – Ну что это такое? Нам все же надо быть вместе! Будем благоразумными. Сейчас для нас самое главное – это продержаться. Я не могу просто взять и сбежать. Я ведь выполняю приказ. Да и куда бежать? К русским? Нет. Спрятаться в еще не занятой части Германии? Тут меня быстро возьмет гестапо, и ты знаешь, чем все кончится! Перебежать к американцам и англичанам? Уж лучше ждать их здесь, иначе может показаться, что у меня нечистая совесть. Я все это уже продумал, поверь мне, нам надо продержаться, другого выхода нет.

– Да.

Нойбауэр удивленно поднял взгляд.

– Неужели? Ты наконец-то поняла? Я сумел тебе доказать?

– Да.

Нойбауэр осторожно посмотрел на Зельму. Он не рассчитывал на легкую победу. Но она вдруг сдалась. Казалось, что щеки ее повисли. «Сумел доказать, – подумала она. – Доказательства! Они уверовали в доказанное – будто жизнь состоит сплошь из доказательств. Но какой от них толк? Идолы на глиняных ногах. Веруют только в самих себя». Она долго рассматривала своего мужа. В ее взгляде была странная смесь сочувствия, презрения и какой-то отстраненной нежности. Нойбауэру стало не по себе.

– Зельма… – начал было он. Она прервала его.

– Бруно, еще только одно, я прошу тебя об этом…

– О чем? – воскликнул он настороженно.

– Перепиши дом и землю на Фрейю. Немедленно сходи к адвокату. Прошу тебя только об этом, больше ни о чем.

– Почему?

– Это не навсегда. Временно. Когда все устроится, снова перепишем. Ты доверяешь своей дочери?

– Да… да… но какое это произведет впечатление! Адвокат…

– Плюнь ты на впечатление! Фрейя была ребенком, когда вы пришли к власти. Ее ни в чем нельзя упрекнуть!

– Что это значит? Ты считаешь, меня можно в чем-то упрекнуть?

Зельма молчала. Она снова измерила Нойбауэра своим необычным взглядом.

– Мы – солдаты, – проговорил он. – Мы действуем согласно приказу. И приказ есть приказ, это каждому известно. – Он подтянулся. – Фюрер приказывает– мы подчиняемся. Фюрер принимает на себя полную ответственность за то, что он приказывает. Он это довольно часто заявлял. И для каждого патриота этого достаточно. Или нет?

– Да, – произнесла покорно Зельма. – Но все равно сходи к адвокату. Пусть он перепишет нашу собственность на Фрейю.

– Так и быть. Как-нибудь с ним переговорю. – Нойбауэр не собирался этого делать. Его жену охватила истерия страха. Он похлопал ее по спине. – Только не мешай мне работать. Я все же чего-то добился.

Тяжело ступая, Нойбауэр вышел из дома. Зельма подошла к окну. Она наблюдала за тем, как он садится в машину. «Доказательства! Приказы! – подумалось ей. – Это им оправдательный приговор за все. Все это очень хорошо, пока получалось. А разве я сама не была причастна?» Зельма посмотрела на свое обручальное кольцо. Она носит его уже двадцать четыре года. Два раза его пришлось расширять. Когда Зельма получила это кольцо, она была совсем другим человеком. В то время за ней ухаживал один еврей. Невысокого роста, старательный мужчина, который никогда не кричал, а только сюсюкал. Звали его Йозеф Борнфельдер. В 1928 году он эмигрировал в Америку. Молодец. Вовремя. Потом она пару раз слышала о нем от своей знакомой, которой он написал, что все у него сложилось очень удачно. Она механически повернула свое обручальное кольцо вокруг пальца. «Америка, – подумала она. – Там никогда не бывает инфляции. Они слишком богатые».

Пятьсот девятый прислушался. Голос показался ему знакомым. Он осторожно присел за грудой мертвецов и затаился.

Он знал, что в эту ночь Левинский собирался привести кого-то из трудового лагеря, чтобы спрятать здесь на несколько дней. Но согласно старому правилу, что знать друг друга должны только связные, Левинский не сказал, о ком конкретно идет речь.

Человек говорил тихо, но очень четко.

– Нам нужен каждый, кто с нами, – произнес он. – Когда рухнет национал-социализм, впервые не будет сплоченной партии, которая могла бы принять на себя политическое руководство. За двенадцать лет все расколоты или разграблены. Остатки ушли в подполье. Мы даже не знаем, сколько от них осталось. Для создания новой организации потребуются решительные люди. Из хаоса поражения выплывет одна-единственная партия – национал-социалистская. Я имею в виду не попутчиков, примыкающих к любой партии, а ядро. Оно организованно уйдет в подполье и станет ждать, когда можно будет снова выйти на поверхность. Против него-то и придется вести борьбу; и для этого нам нужны люди.

«Это Вернер, – подумал Пятьсот девятый, – это наверняка он; но насколько мне известно, он умер». В темноте ничего невозможно было разглядеть: ночь стояла безлунная и туманная.

– Массы в значительной степени деморализованы, – продолжал человек. – Двенадцать лет террора, бойкота, доносов и страха сделали свое дело – к этому добавляется теперь уже проигранная война. С помощью подпольного террора и саботажа нацисты еще не один год смогут держать многих в страхе. Придется снова вести борьбу за этих запутанных и сбитых с толку людей. По иронии судьбы противостояние нацистам в лагерях крепче, чем за их пределами. Нас здесь спрессовали воедино, вне лагеря группы разобщены. Там было непросто поддерживать связи друг с другом; здесь это проще. Там почти каждый старался выстоять в одиночку; здесь чувствуют локоть друг друга. На это нацисты никак не рассчитывали. – Человек рассмеялся. Это был короткий безрадостный смех.

– Кроме тех, кого уничтожили, – добавил Бергер. – И тех, кто умер.

– Разумеется, кроме тех. Но мы сохранили людей. Каждый из них стоит сотни других.

«Это, без сомнения, Вернер, – подумал Пятьсот девятый. – Он уже снова взялся за аналитическую и организационную работу. Произносит речи. Остался фанатиком и теоретиком своей партии».

– Лагеря должны стать ячейками восстановления, – снова раздался тихий, но ясный голос. – На первых порах три момента представляются самыми важными. Первый: пассивное и в крайнем случае активное сопротивление эсэсовцам, пока они в лагере; второй: предотвращение паники и эксцессов при передаче лагеря новым властям. Мы должны быть образцом дисциплинированности, ни в коем случае не руководствоваться местью. Впоследствии суды в надлежащем порядке…

Человек сделал паузу. Пятьсот девятый встал и направился к группе. Там были Левинский, Гольдштейн, Бергер и один незнакомец.

– Вернер… – окликнул Пятьсот девятый. Человек пристально посмотрел в темноту.

– Ты кто? – Он выпрямился и подошел ближе.

– А я думал, ты умер, – проговорил Пятьсот девятый.

Вернер заглянул ему в лицо.

– Коллер, – ответил Пятьсот девятый.

– Коллер! Ты жив? А я думал, ты уже давно умер.

– Тут как тут. Совершенно официально.

– Он Пятьсот девятый, – заметил Левинский.

– Значит, ты – Пятьсот девятый! Это упрощает дело. Я ведь тоже официально умер.

Оба пристально разглядывали друг друга сквозь темноту. В этой ситуации не было ничего сверхъестественного. Кое-кто в лагере уже находил того, кого считал умершим. Но Пятьсот девятый и Вернер знали друг друга еще до лагеря. Они были друзьями, потом политические убеждения разлучили их.

– Значит, теперь ты здесь? – спросил Пятьсот девятый.

– Да. На несколько дней.

– Эсэсовцы прочесывают заключенных на последние буквы алфавита, – сказал Левинский. – Схватили Фогеля. Он попался в руки тому, кто его знал. Чертов унтер-шарфюрер.

– Я не буду вам в тягость, – сказал Вернер. – Я сам позабочусь о своей еде.

– Разумеется, – проговорил Пятьсот девятый с едва заметной иронией. – Иного я от тебя не ждал.

– Завтра Мюнцер достанет мне хлеба. И передаст Лебенталю. Он достанет больше, чем только для меня. Кое-что перепадет и вашей группе.

– Я знаю, – ответил Пятьсот девятый. – Я знаю, Вернер, что ты ничего не берешь просто так. Ты будешь в двадцать втором? Мы можем поместить тебя и в двадцатом.

– Я могу остаться в двадцать втором. И ты тоже. Теперь ведь Хандке больше нет.

Никто из присутствующих не почувствовал, что между обоими произошла своеобразная словесная дуэль. «Какое же ребячество, – подумал Пятьсот девятый. – Давным-давно мы были политическими противниками, но до сих пор никто не хочет уступить друг другу. Я ощущаю идиотское удовлетворение от того, что Вернер ищет пристанища у нас. Он мне намекает, что без помощи его группы Хандке, вероятно, расправился бы со мной».

– Я слышал, что ты сказал, – проговорил он. – Так оно и есть. Чем мы можем быть полезны?

Они еще посидели снаружи. Вернер, Левинский и Гольдштейн спали в бараке. Лебенталь должен был разбудить их через два часа, чтобы поменяться местами. Ночью стало душно. Тем не менее Бергер был в своей гусарской венгерке; на этом настоял Пятьсот девятый.

– Кто новый староста? – спросил Бухер. – Какой-нибудь бонза?

– Он был им еще до прихода нацистов к власти. Не слишком крупный. Средний. Бонза провинциальных масштабов. Старательный. Коммунист. Фанатик без личной жизни и юмора. Сейчас он один из руководителей лагерного подполья.

– Откуда ты его знаешь?

Пятьсот девятый задумался.

– До 1933 года я был редактором газеты. Мы нередко дискутировали. И я часто нападал на его партию. На его партию и на нацистов. Мы были против тех и других.

– А были за что?

– За то, что сейчас звучит довольно возвышенно и смешно. Человечность, терпимость и право каждого на собственное мнение. Смешно, правда?

– Нет, – ответил Агасфер и закашлялся. – А что еще?

– Месть, – неожиданно проговорил Мейергоф. – Еще месть! Месть за это вот здесь! Месть за каждого умершего! Месть за все происшедшее.

Все удивленно подняли глаза. У Мейергофа передернулось лицо. Он сжал кулаки и, каждый раз произнося слово «месть», стучал ими по земле.

– Что случилось с тобой? – спросил Зульцбахер.

– Что с вами случилось? – ответил Мейергоф вопросом на вопрос.

– Он с ума сошел, – проговорил Лебенталь. – Он выздоровел и оттого рехнулся. Шесть лет он оставался запуганным парнем, который боялся открыть рот – и вот чудо спасло его от крематорской трубы. И теперь он стал Самсоном Мейергофом.

– А я не желаю мести, – прошептал Розен. – Я хочу только вырваться отсюда.

– Что? По-твоему, все эсэсовцы должны убираться отсюда без сведения с ними счетов?

– Мне все равно! Я хочу только одного – выйти отсюда! – Розен в отчаянии сжал кулаки и прошептал с такой настойчивостью, будто все сейчас зависело от этой фразы. – Я не желаю ничего другого, кроме одного: вырваться отсюда! Вырваться отсюда!

Мейергоф уставился на него.

– Знаешь, кто ты? Ты…

– Успокойся, Мейергоф! – запротестовал Бергер. – Мы не желаем знать, кто мы. Все мы здесь не те, чем мы были и чем мы хотели бы стать. А чем мы в действительности еще являемся, выяснится позже. Ну кто может знать это сейчас? Сейчас мы можем только ждать и надеяться и, пожалуй, молиться.

Он обвязался своей гусаркой и снова лег.

– Месть, – задумчиво произнес Агасфер некоторое время спустя. – Для этого потребовалось бы много мести. Месть вызывает новую месть – и какой от этого толк?

Засветился горизонт.

– Что это было? – спросил Бухер. Раздались едва слышные раскаты грома.

– Это не бомбардировка, – проговорил Зульцбахер. – Опять гроза собирается, но слишком тепло.

– Если пойдет дождь, мы разбудим тех, кто из трудового лагеря, – сказал Лебенталь. – Тогда они смогут строиться здесь снаружи. Они ведь крепче нас. – Он повернулся к Пятьсот девятому. – Твой друг бонза тоже. Снова сверкнула молния.

– Никто из вас тут в лагере не слышал об отправке заключенных? – спросил Зульцбахер.

– Это все слухи. Самые последние: планируется отобрать тысячу.

– О, Боже! – бледное лицо Розена светилось в темноте. – Конечно, заберут нас. Самых слабых, чтобы от нас отделаться.

Он посмотрел на Пятьсот девятого. Все подумали о последнем транспорте, который они видели.

– Это – молва, – сказал Пятьсот девятый. – Сейчас почти каждый день слышишь уйму всяких слухов. Давайте сохранять спокойствие, пока не поступит приказ. Тогда и посмотрим, что смогут сделать для нас Левинский, Вернер и те, кто работает в канцелярии. И мы сами здесь.

Розен содрогнулся.

– Помните, как они тогда вытаскивали тех за ноги из-под кроватей…

Лебенталь презрительно посмотрел на него.

– Ты в своей жизни ничего не видел похлеще этого?

– Да…

– Однажды я оказался на большой скотобойне, – сказал Агасфер. – Ради кошерной пищи. В Чикаго. Иногда животные понимали, что с ними произойдет. Нанюхавшись крови, они неслись, как эти вот тогда. Куда-нибудь. И их тоже вытаскивали за ноги…

– Ты был в Чикаго? – спросил Лебенталь.

– Да…

– В Америке? И вернулся оттуда?

– Это было двадцать пять лет назад.

– Ты вернулся? – Лебенталь уставился на Агасфера. – Неужели такое бывает?

– Я тосковал по дому. В Польше.

– Знаешь что… – Лебенталь осекся. Для него это было уже чересчур.

XX

Погода разгулялась к утру, и наступил серый день, лучи света утопали в молокообразных облаках. Молний больше не было; но откуда-то из-за леса все еще доносились далекие и глухие раскаты грома.

– Странная гроза, – сказал Бухер. – Когда она кончается, обычно видны зарницы и не слышен гром; здесь же все наоборот.

– Может, гроза вернется, – проворчал Розен.

– Почему вдруг она должна вернуться?

– У нас дома грозы иногда по несколько дней ходят между горами.

– Здесь нет котловин. Там только одна линия, и та пролегает не очень высоко.

– У тебя есть другие заботы? – спросил Лебенталь.

– Лео, – спокойно проговорил Бухер. – Лучше подумай о том, как нам раздобыть что-нибудь пожевать. Пусть будет хоть кожа от старого ботинка.

– Еще какие-нибудь поручения? – спросил Лебенталь, оправившись от удивления.

– Нет.

– Прекрасно. Тогда последи за тем, что ты болтаешь! И ищи себе корм сам, молокосос! Неслыханная наглость, вот и все!

Лебенталь попробовал сплюнуть, но во рту пересохло, а вставная челюсть выскочила от напряжения. В последний момент он успел подхватить ее и поставить на место.

– Это все оттого, что ради вас каждый день рискуешь своей шкурой, – проговорил он сердито. – Упреки и приказы! Потом еще явится Карел со своими поручениями.

Подошел Пятьсот девятый.

– Что у вас тут?

– Спроси вот его. – Лебенталь показал на Бухера. – Раздает приказы направо и налево. Я не удивлюсь, если он захочет стать старостой блока.

Пятьсот девятый посмотрел на Бухера. «А он изменился, – подумалось ему. – Хоть и не очень бросилось в глаза, он все же изменился».

– Ну и что тут на самом деле приключилось? – спросил он.

– Абсолютно ничего. Мы просто разговаривали о грозе.

– Что вам далась эта гроза?

– Ничего. Странно только, что все грохочет гром. При этом не видно ни молний, ни облаков. Повис серый туман. Но это ведь не грозовые облака.

– Проблемы! Гром есть, а молнии нет, – прокряхтел со своего места Лебенталь. – Совсем с ума сошел!

Пятьсот девятый посмотрел на небо. Оно было серым и вроде бы безоблачным. Потом он прислушался.

– Грохочет дейст… – Он замолчал и вдруг прислушался всем своим телом.

– Ну вот еще один! – проговорил Лебенталь. – Сегодня мода на сумасшествие.

– Спокойно! Черт возьми! Успокойся, Лео! Лебенталь замолчал. Он понял, что речь идет уже не о грозе. Он наблюдал за Пятьсот девятым, который напряженно вслушивался в далекое грохотание. Теперь все молчали и прислушивались.

– Послушайте, – проговорил Пятьсот девятый медленно и так тихо, словно боялся что-то упустить, говоря громче, – это не гроза. Это…

– Что это? – Рядом с ним стоял Бухер. Оба смотрели друг на друга, вслушиваясь в доносившееся грохотание. Грохотание стало чуть сильнее и потом стихло.

– Это не гром, – проговорил Пятьсот девятый. – Это… – Он подождал еще мгновение, потом огляделся кругом и сказал все еще очень тихим голосом: – Это артиллерийская канонада.

– Что?

– Артиллерийская канонада. Это не гром. Все пристально смотрели друг на друга.

– Что у вас тут? – спросил появившийся в дверях Гольдштейн.

Все молчали.

– Ну, что вы там окаменели? Бухер обернулся.

– Пятьсот девятый говорит, что можно слышать артиллерийскую канонаду. Фронт уже недалеко отсюда.

– Что? – Гольдштейн подошел ближе. – На самом деле? Или вы просто выдумываете?

– Кто станет болтать вздор? Вопрос такой серьезный.

– Я имею в виду: вы не заблуждаетесь? – спросил Гольдштейн.

– Нет, – ответил Пятьсот девятый.

– Ты что-нибудь в этом понимаешь?

– Да.

– Бог мой. – У Розена передернулось лицо. И он вдруг разрыдался.

Пятьсот девятый продолжал прислушиваться.

– Если изменится направление ветра, слышно будет еще лучше.

– Как ты думаешь, это далеко отсюда? – спросил Бухер.

– Точно не скажу. Километров пятьдесят. Шестьдесят. Не больше.

– Пятьдесят километров. Это ведь недалеко.

– Нет. Это недалеко.

– У них, видимо, есть танки. Все может произойти быстро. Если они прорвутся, как ты думаешь, сколько им потребуется дней… может, всего один день… – Бухер осекся.

– Один день? – повторил Лебенталь. – Что ты на это скажешь? Один день?

– Если они прорвутся. Вчера еще ничего не было. А сегодня уже слышно. Завтра они могут приблизиться. Послезавтра или после-послезавтра…

– Не говори! Не говори это! Не своди людей с ума! – вдруг воскликнул Лебенталь.

– Это возможно, Лео, – проговорил Пятьсот девятый.

– Нет! – Лебенталь хлопнул ладонями по лбу.

– Что ты имеешь в виду, Пятьсот девятый? – у Бухера было мертвенно-бледное взволнованное лицо. – Послезавтра? Или через сколько еще дней?

– Дни! – вскрикнул Лебенталь и опустил руки. – Как теперь может идти счет на дни? – бормотал он. – Годы, целая вечность, а теперь вы сразу заговорили о днях, днях! Не врите! – Он подошел ближе. – Не врите! – прошептал он. – Я прошу вас, не врите!

– Кто будет в таком деле врать?

Пятьсот девятый обернулся. Сзади вплотную к нему стоял Гольдштейн. Он улыбался.

– Я тоже слышу, – проговорил он. Его зрачки расширялись и расширялись, становясь все более черными. Улыбаясь, он поднимал руки и ноги, словно желая пуститься в пляс, но вдруг улыбка исчезла с его лица, и он повалился ничком.

– Это обморок, – сказал Лебенталь. – Расстегните ему куртку, а я схожу за водой. В сточном желобе еще должно что-то остаться.

Бухер, Зульцбахер, Розен и Пятьсот девятый перевернули Гольдштейна на спину.

– Может, сходить за Бергером? – спросил Бухер. – Он в состоянии сам подняться?

– Подожди. – Пятьсот девятый вплотную наклонился над Гольдштейном. Он расстегнул ему куртку и пояс.

Появился Бергер. Лебенталь все ему рассказал.

– Тебе надо быть на своей кровати, – сказал Пятьсот девятый.

Бергер опустился перед Гольдштейном на колени и стал его прослушивать. Это длилось недолго.

– Он мертв, – объявил Бергер. – Скорее всего паралич сердца. Этого давно надо было ожидать. Они довели его до того, что сердце не выдержало.

– Он еще услышал, – проговорил Бухер. – И это главное. Он еще услышал.

– Что?

Пятьсот девятый положил руку на узкие плечи Бергера,

– Эфраим, – сказал он спокойно. – Я думаю, пора об этом сказать.

– О чем?

Бергер поднял глаза. Вдруг Пятьсот девятый почувствовал, что ему трудно говорить.

– Они… – проговорил он, осекся и показал рукой па горизонт. – Они идут, Эфраим. Их уже слышно. – Он окинул взглядом кусты, примыкающие к ограждению из колючей проволоки, и сторожевые башни с пулеметами, которые плавали в молочном тумане. – Они уже на подходе, Эфраим.

В полдень ветер переменился и грохотание немного усилилось. Оно напоминало далекий электрический контакт, перетекавший в тысячи отдельных сердец. Бараки охватило беспокойство. Только несколько трудовых коммандос отправилось из лагеря. Повсюду лица узников прижимались к окнам. Вновь и вновь в дверях появлялись изможденные фигуры с вытянутыми шеями.

– Ну как, уже приблизились?

– Да. Кажется, гул нарастает.

В сапожной мастерской работали молча. Специально выделенные дежурные следили за тем, чтобы не было лишних разговоров. Надзиратели-эсэсовцы были на месте. Ножи разрезали кожу, отсекали потрескавшиеся кусочки, и многие руки держали их не так, как прежде. Не как орудие труда, а как оружие. То один, то другой взгляд падал на специально выделенных дежурных, эсэсовцев, револьверы и легкий пулемет, которого еще вчера здесь не было. Несмотря на бдительность надзирателей, каждый работавший в мастерской был в курсе дела. Каждый раз, когда ссыпали и оттаскивали полные корзины с кожными обрезками, по рядам не встававших с места прокатывалась принесенная грузчиками из-за стен мастерской весть о том, что снаружи: гул все еще слышен. Он не смолкал.

Охранников внешних трудовых коммандос было в два раза больше обычного. Они шагали колоннами вокруг города и потом с запада направлялись в старый квартал, где находился рынок. Охранники очень нервничали. Они кричали и командовали без видимой на то причины; заключенные маршировали четким строем. До сих пор они убирали развалины только в новых кварталах города; теперь впервые были допущены во внутренние районы старого города. Они увидели сгоревшие кварталы, где стояли построенные еще в середине века деревянные дома. От них почти ничего не осталось. Они видели это и проходили колоннами сквозь развалины, а остатки жителей останавливались или отворачивали от них взгляд. Маршируя по улицам, заключенные уже не чувствовали себя только пленными. Каким-то странным образом они, не воюя, одержали победу, и годы плена казались им уже не годами безоружного поражения, а годами борьбы. Главное, что они остались в живых.

Они приблизились к рыночной площади. Здание ратуши было полностью разрушено. Для уборки мусора им раздали кирки и лопаты. И вот они приступили к работе.

Пахло пожарищем, но сквозь него они снова улавливали другой запах, который им был знаком лучше, чем другим, – сладковатый, гнилой, давящий на желудок запах разложения. В теплые апрельские дни в городе смердело трупами, все еще остававшимися под руинами.

Через два часа они обнаружили под грудами мусора первого мертвеца. Сначала показались его сапоги. Это был гауптшарфюрер СС.

– Обстоятельства переменились, – прошептал Мюнцер. – Наконец-то мы поменялись ролями! Теперь мы выкапываем их мертвецов. Их мертвецов. – Он продолжал работать с новой силой.

– Осторожно! – буркнул подошедший охранник. – Здесь человек, не видишь что ли?

Они стали быстрее разбрасывать мусор. Сначала вытащили труп и отнесли его в сторону.

– Продолжайте копать! – Эсэсовец нервничал. Он уставился на труп. – Осторожно!

Скоро они откопали одного за другим еще троих и положили их рядом с первым. Они оттащили их, держа за руки и за ноги. Для заключенных это было неслыханное ощущение; до сих пор они, избитые и грязные, вытаскивали только своих умирающих или мертвых товарищей из бункеров и застенков, а в последние дни и гражданских. Теперь же, впервые, они так оттаскивали своих врагов. Они продолжали работать, и никто их не подгонял. Обливаясь потом, они старались откопать побольше трупов. Сами не веря, что в них дремали такие силы, они оттаскивали в сторону балки и железные брусья и, переполняясь ненавистью и внутренним удовлетворением, словно добытчики золота, откапывали мертвецов.

Еще через час они наткнулись на Дитца. Он был с переломанной шеей. Голова полностью вошла в грудную клетку, будто он хотел сам себе прокусить горло. Вначале они не стали к нему прикасаться. Лопатой полностью освободили его от налипшего мусора. Обе руки были переломаны. Они лежали таким образом, будто один сустав был лишний.

– И все же Бог есть, – ни на кого не глядя, прошептал человек, оказавшийся рядом с Мюнцером. – Ведь есть Бог! Есть Бог.

– Заткнись! – заорал эсэсовец. – Чего ты там бормочешь?

Он ткнул человека в колени.

– Что ты тут сказал? Я слышал, ты о чем-то говорил.

Человек выпрямился и споткнулся о Дитца.

– Я сказал, что надо сделать носилки для господина обергруппенфюрера, – ответил он с каменным липом. – Мы не можем нести его так, как других.

– Это не твое дело! Здесь пока еще командуем мы! Понятно? Понятно?

– Так точно.

«Пока еще, – долетело до слуха Левинского. – Пока еще командуем! Значит, понимают», – подумал он и поднял свою лопату.

Эсэсовец посмотрел на Дитца. Он невольно вытянулся по стойке «смирно». Это спасло узника, снова уверовавшего в Бога. Эсэсовец пошел за старшим колонны. Тот принял почти такую же стойку.

– Носилок еще нет, – сказал эсэсовец. Ответ человека, снова уверовавшего в Бога, произвел на него впечатление. – Такого высокого офицера СС действительно нельзя было тащить за руки и за ноги.

Старший колонны оглянулся. Недалеко под грудой мусора заметил дверь.

– Выкопайте ее. Пока ограничимся этим. – Он отдал приветствие Дитцу. – Осторожно положите господина обергруппенфюрера на дверь.

Мюнцер, Левинский и еще двое других притащили дверь. Это была резная работа шестнадцатого века с изображением того, как нашли Моисея. Дверь лопнула и немного облупилась. Они взяли Дитца за плечи и за ноги и положили на дверь. Руки у покойника болтались, а голова отпала далеко назад.

– Осторожно! Вы, мерзавцы! – орал старший колонны.

Покойник возлежал на широкой двери. Под его правой рукой из своей тростниковой корзинки улыбался младенец Моисей. Мюнцер это видел. «Они забыли прихватить ее из ратуши, – подумал он. – Моисей. Иудей. Все это уже было. Фараон. Угнетение. Красное море. Спасение».