![](/files/books/160/oblozhka-knigi-iskra-zhizni-212502.jpg)
Текст книги "Искра жизни "
Автор книги: Эрих Мария Ремарк
Жанр:
Классическая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Его голос вдруг растворился в вязком сплошном клокотании. Такое было впечатление, будто нарушился контакт одного из громкоговорителей лагерной радиостанции. Лебенталь пошарил вокруг себя руками. Его лицо уже не выглядело больше, как обиженная мертвая голова; это был всего лишь лоб с носом и лягушачьими глазами на фоне дряблой кожи да еще с отверстиями в ней. Наконец, он нашел на земле свою вставную челюсть, обтер ее курткой и сунул обратно в рот. Громкоговоритель снова включился, и снова раздался голос, высокий и жалобный.
Лебенталь продолжал свое нытье, но Пятьсот девятый его не слушал. Когда это дошло до сознания Лебенталя, он замолчал.
– Нас уже часто лишали хлеба, – проговорил он вяло. – И между прочим, больше чем на два дня. Что вдруг сегодня из-за этого столько разговоров?
Пятьсот девятый бросил на него мимолетный взгляд. Потом показал на город и горящую церковь.
– Что произошло? Вот что, Лео!
– Что?
– Посмотри вниз. Как это было тогда в Ветхом Завете?
– Какое тебе дело до Ветхого Завета?
– Разве не было подобного при Моисее? Огненный столб, выведший народ из рабства?
Лебенталь сверкнул глазами.
– Облачный столб днем и огненный ночью, – произнес он строго. – Ты это имеешь в виду?
– Да. И разве в этом не Бог?
– Иегова.
– Хорошо, Иегова. А это внизу – ты знаешь, что это?
Пятьсот девятый немножко помолчал.
– Это нечто похожее, – проговорил он. – Это надежда, Лео. Надежда для нас! Черт возьми, разве никому из вас не хочется это видеть?
Лебенталь молчал. Внутренне сжавшись, он смотрел вниз на город. Пятьсот девятый расправил спину. Теперь он высказал это наконец-то. Впервые. «Едва ли можно обозначить его словами, – размышлял он, – это слово убивает почти наповал, слово немыслимое. Я избегал его все эти годы. Мысль о нем прямо разъедала меня на части. Но теперь оно вернулось, сегодня; пока еще непозволительно полностью его осознать, но оно уже рядом со мной, оно или сокрушит меня, или станет явью».
– Лео, – сказал он. – Происходящее внизу означает, что и здесь этому придет конец.
Лебенталь не пошевельнулся.
– Если они проиграют войну, – прошептал он. – Только в этом случае! Но кто это может знать? – В страхе он невольно оглянулся.
В первые годы лагерь довольно хорошо информировали о ходе войны. Однако, когда кончились победы, Нойбауэр запретил доставлять газеты и сообщать об отступлении по лагерному радио. Самые несуразные слухи носились по баракам. В результате уже никто не мог понять, чему верить. Война шла плохо. Это было ясно. Но революция, которую многие ждали столько лет, так и не наступила.
– Лео, – сказал Пятьсот девятый. – Они проигрывают войну. И это – конец. Если бы то, что сейчас внизу, случилось в первый год войны, это ничего бы не значило. Но это происходит пять лет спустя, значит, побеждают другие.
Лебенталь снова оглянулся.
– К чему ты завел об этом разговор?
Пятьсот девятый знал о распространенном в бараках суеверии. Сказанное утрачивало надежность и достоверность, – а обманутая надежда всегда означала существенную потерю энергии. Это предопределяло настороженность и осмотрительность всех.
– Я говорю об этом, потому что сейчас мы должны об этом говорить, – сказал он. – Для этого настало время. Это поможет выстоять. Теперь это не слухи. Это уже не может долго продолжаться. Мы должны… – Он осекся.
– Что? – спросил Лебенталь.
Пятьсот девятый и сам точно не знал. «Продержаться, – подумал он. – Продержаться, но не только».
– Это как гонка, – проговорил он наконец. – Наперегонки, Лео… – «Со… смертью», – подумалось ему, но он этого не произнес. Он показал в направлении казарм СС. – Вон с теми! Только мы не имеем права проигрывать. Конец уже виден, Лео! – Он схватил Лебенталя за рукав. – Теперь мы должны сделать все…
– Но что мы можем сделать?
Пятьсот девятый почувствовал, что все у него плывет перед глазами словно после выпивки. Он уже отвык много думать и говорить. И он уже давно так много не думал, как сегодня.
– Вот здесь кое-что, – сказал он и достал из кармана золотую коронку. – Она была у Ломана. Видимо, не зарегистрирована. Можно ее продать?
Лебенталь прикинул, сколько весит коронка. Его это нисколько не удивило.
– Опасно. Можно организовать только с тем, кому разрешается выходить из лагеря или кто имеет связь с внешним миром.
– Каким образом, это все равно. Что нам за это перепадет? Все надо провернуть быстро!
– Быстро не получится. Это надо хорошенько обмозговать. Все взвесить. Иначе не избежать виселицы или мы останемся при своем интересе.
– Ты не мог бы устроить это еще сегодня вечером? Лебенталь опустил ладонь, в которой лежала коронка.
– Пятьсот девятый, – сказал он, – еще вчера ты был благоразумным.
– Вчера давно прошло.
Со стороны города донесся грохот и вскоре после этого прозрачный колокольный звон. Огонь прожег систему балок колокольни, и колокол упал на землю.
Лебенталь испуганно пригнулся.
– Что это было? – спросил он. Пятьсот девятый скривил губы.
– Признак того, Лео, что вчера давно прошло.
– Это был колокол. Почему вдруг у церкви под нами есть колокол? Ведь все колокола они переплавили в пушки.
– Не знаю. Может быть, один забыли. Итак, как насчет коронки сегодня вечером? Нам нужна жратва на те дни, когда останемся без хлеба.
Лебенталь покачал головой.
– Сегодня не получится. Именно поэтому. Сегодня ведь четверг. Товарищеский вечер в казарме СС.
– Ах, вот как. Значит, сегодня явятся проститутки. Лебенталь поднял глаза.
– Ага, это тебе известно! Откуда?
– Неважно откуда. Это известно мне, Бергеру, Бухеру и Агасферу.
– Кому еще?
– Больше никому.
– Так, значит, вам это известно! А я и не заметил, что вы за мной наблюдаете. Придется проявлять большую осмотрительность. Хорошо, значит, сегодня вечером.
– Лео, – сказал Пятьсот девятый, – попробуй отделаться от коронки сегодня вечером. Это важнее. Дай мне денег. Я все знаю. Это просто.
– Ты знаешь, как это делается?
– Да, из шахты… Лебенталь задумался.
– В колонне грузовиков есть один специально выделенный дежурный, – сказал он. – Завтра он едет в город. Можно проверить. Вдруг он клюнет. Что ж, ладно. И может, я еще загодя вернусь, чтобы все это проделать самому.
Он протянул коронку Пятьсот девятому.
– На что мне она? – спросил удивленно Пятьсот девятый. – Тебе же надо ее захватить с собой.
Лебенталь с презрением покачал головой.
– Теперь ясно, что ты ничего не понимаешь в коммерции! Думаешь, мне что-нибудь перепадет, если коронка сначала окажется в лапах одного из «братьев»? Это делается по-другому. Если, все идет успешно, я возвращаюсь и забираю. Спрячь пока. А теперь внимание…
Пятьсот девятый лежал в углублении немного в стороне от колючей проволоки, но ближе, чем это разрешалось. Палисадники здесь делали изгиб. Это место плохо просматривалось со сторожевых башен, особенно ночью и в туман. Ветераны уже давно сделали это открытие, но только Лебенталь несколько недель тому назад сумел этим воспользоваться.
Все пространство на несколько сот метров за пределами лагеря считалось запретной зоной, в которой можно было появляться только с особого разрешения СС. Широкая полоса этой зоны была очищена от всяких кустарников, соответственно были пристрелены пулеметы.
Лебенталь, обладавший шестым чувством в отношении всего, что было связано с едой, наблюдал за тем, как в течение нескольких месяцев по четвергам вечером две девицы проходили отрезок широкой полосы вокруг Малого лагеря. Они направлялись в кабачок «Летучая мышь» специально для участия в развлекательном отделении культурных вечеров войск СС. Те по-рыцарски позволяли им пройти через запретную зону, чтобы не делать крюк и тем самым сэкономить почти два часа времени. Осторожности ради на это короткое время со стороны Малого лагеря отключали ток. Начальство ничего об этом не знало. В общей неразберихе последних месяцев эсэсовцы пошли на собственный страх и риск. В общем-то они ничем не рисковали: никто из Малого лагеря бежать физически не смог бы.
Однажды из сиюминутного добродушия одна из проституток кинула кусок хлеба, когда вблизи находился именно Лебенталь. Несколько слов в темноте и предложение заплатить за услуги сделали свое дело. С тех пор девушки приносили что-нибудь с собой, особенно в дождливую и темную погоду. Они бросали все через проволоку, делая вид, будто поправляют чулки или высыпают попавший в туфли песок. Весь лагерь был затемнен, и на той стороне охранники чаще всего спали. Но если бы кто-нибудь, и заподозрил недоброе, в девушек все равно стрелять бы не стали, а пока разобрались в чем дело, никаких следов бы уже не осталось.
Пятьсот девятый слышал, как полностью рухнула городская башня. Огненный сноп взметнулся в небо и развеялся, донеслись далекие сигналы пожарных машин.
Он не знал, как долго ему пришлось ждать. Время в лагере было ничего не значащим понятием. Вдруг сквозь тревожную темноту он услышал сначала голоса, а потом шаги. Он выполз из-под пальто Лебенталя, прижался теснее к проволоке и прислушался к легким шагам слева. Он оглянулся. Лагерь погрузился в кромешную тьму, не видно было даже мусульман, ковылявших в сортир. Зато до него донеслось, как один из охранников крикнул девушкам:
– Сменяюсь в двенадцать. Встретимся еще, а?
– Ясное дело, Артур.
Шаги приближались. Прошло еще мгновение, и Пятьсот девятый увидел на фоне неба расплывчатые фигуры девушек. Он взглянул на сторожевые башни с пулеметами. Было так туманно и темно, что он не мог рассмотреть охранников, а они по той же причине его. Он стал тихонько посвистывать.
Девушки остановились.
– Ты где? – прошептала одна из них. Пятьсот девятый поднял руку и помахал.
– Ах, вот где. У тебя есть деньги?
– Да. А у вас что есть?
– Вначале гони гроши. Три марки.
Деньги в пакете, перевязанном бечевкой, он просунул длинной палкой под колючей проволокой на дорогу. Девушка наклонилась, вынула деньги и быстро пересчитала. Потом сказала:
– Вот, смотри!
Обе достали из карманов картофелины и бросили сквозь колючую проволоку. Пятьсот девятый попытался поймать их прямо в пальто Лебенталя.
– А теперь хлеб, – сказала та, что потолще. Пятьсот девятый наблюдал, как ломти хлеба перелетали через проволоку, и быстро ловил их.
– Вот это все.
Девушки собрались было уходить. Пятьсот девятый присвистнул.
– Что? – спросила толстушка.
– Можете принести еще?
– На следующей неделе.
– Нет, когда будете возвращаться из казармы. Ведь там вам дадут все, чего пожелаете.
– Ты всегда одинаково выглядишь? – спросила толстушка и наклонилась, чтобы лучше его разглядеть.
– Да они все такие, Фритци, – сказала вторая.
– Я могу здесь подождать, – прошептал Пятьсот девятый. – У меня еще есть деньги.
– Сколько?
– Три.
– Нам надо идти, Фритци, – проговорила вторая. Все это время обе имитировали шаги, чтобы не вызвать подозрение охранников на башнях.
– Я могу ждать всю ночь. Пять марок.
– Ты здесь за новенького, что ли? – спросила Фритци. – А другой где? Умер?
– Заболел. Вот и послал меня сюда. Пять марок. Можно и больше.
– Пошли, Фритци. Нам нельзя здесь так долго стоять.
– Хорошо. Посмотрим. Подожди меня здесь, пожалуй.
Девушки ушли. Пятьсот девятый слышал шуршание их юбок. Он отполз назад, подстелил себе пальто и обессиленный лег. Ему казалось, что он потеет. Хотя был совершенно сухой.
Обернувшись, он увидел Лебенталя.
– Ну, все как надо? – спросил Лео.
– Да, вот картошка и хлеб.
– Вот ведь сволочи, – прошипел он. – Какие кровопийцы! Цены почти такие же, как здесь в лагере! За это им хватило бы и полторы марки. За три марки надо было бы добавить еще колбасы. Все потому, что меня при этом не было!
Пятьсот девятый не слушал.
– Давай разделим, Лео, – сказал он.
Они заползли под барак и разложили там картошку и хлеб.
– Картошку возьму я, – заметил Лебенталь, – чтобы выторговать на нее что-нибудь завтра.
– Нет. Нам все это нужно сейчас самим. Лебенталь поднял глаза.
– Вот как? А откуда мне взять деньги в следующий раз?
– У тебя ведь еще есть кое-что.
– Да что ты говоришь!
Вдруг они, как звери, на четвереньках уселись друг против друга и уставились в осунувшиеся лица друг друга.
– Сегодня вечером они снова придут и принесут еще,—сказал Пятьсот девятый. – Кое-что оттуда, на это тебе будет легче выменять. Я сказал, что у нас есть еще пять марок.
– Послушай-ка, – начал Лебенталь, пожав плечами, – если у тебя есть деньги, это твое дело.
Пятьсот девятый уставился на него. Наконец, Лебенталь отвел взгляд и облокотился.
– Ты меня угробишь, – простонал он тихо. – Что тебе, собственно, надо? Чего ради ты во все вмешиваешься?
Пятьсот девятый боролся с искушением съесть картофелину, потом еще одну, быстро, все картофелины, прежде чем кто-нибудь успеет его опередить.
– Как ты это себе представляешь? – продолжал шепотом Лебенталь. – Значит, все сожрать, все деньги распустить, как идиоты, а где потом еще раздобыть?
Картошка. Пятьсот девятый обнюхал ее. Хлеб. Его ладони отказывались подчиниться разуму. Его желудок – это было сплошное оголенное страстное желание: Есть! Есть! Глотать! Быстро! Быстро!»
– У нас есть коронка, – произнес он мучительно и отвел взгляд в сторону. – Как насчет коронки? Мы ведь кое-что за это получим. Как там обстоят дела?
– Сегодня трудно было чего-либо добиться. Все закрутилось. Впрочем, уверенности нет. Что есть на ладони, то есть.
«Ему что, есть не хочется? – подумал Пятьсот девятый. – Что он там говорит? Разве не раскалывается у него желудок от голода?»
– Лео. Не забывай Ломана! Пока мы соберемся с силами, будет поздно. Сейчас каждый день на счету.
Теперь уже нет необходимости думать на месяцы вперед.
Вдруг донесся тонкий пронзительный крик, напоминающий крик испуганной птицы. На одной ноге, воздев руки к небу, стоял мусульманин. Другой мусульманин пытался поддерживать первого. Казалось, что оба исполняют причудливое па-де-де на горизонте. Мгновение спустя они упали, как сухая листва на землю, и крик угас.
Пятьсот девятый снова обернулся.
– Если мы будем такими, как вот эти, нам уже ничего больше не потребуется, – произнес он. – Тогда мы сломлены навсегда. Поэтому надо сопротивляться, Лео.
– Сопротивляться, а как?
– Сопротивляться, – повторил Пятьсот девятый спокойнее. Приступ кончился. Он снова обрел зрение.
Запах хлеба уже не ослеплял его. Он наклонился к Лебенталю. – Во имя будущего, – проговорил он почти беззвучно, – чтобы отомстить. Лебенталь отпрянул.
– С этим я не желаю иметь ничего общего.
На лице Пятьсот девятого промелькнуло подобие улыбки.
– Это и не надо. Занимайся только жратвой.
Лебенталь немного помолчал. Потом он сунул руку в карман, пересчитал монеты прямо у него перед глазами и отдал их Пятьсот девятому.
– Вот три марки. Последние. Теперь ты доволен? Пятьсот девятый молча взял деньги.
Лебенталь разложил кучками хлеб и картошку.
– Двенадцать порций. Чертовски мало. – Он начал пересчитывать.
– Одиннадцать. Ломану уже ничего не понадобится. Вообще ничего.
– Хорошо. Тогда одиннадцать.
– Отнеси это в барак Бергеру, Лео. Они там ждут.
– Да. Вот твое. Хочешь остаться здесь, пока обе не вернутся?
– Да.
– У тебя есть еще время. До часу или двух они не вернутся.
– Неважно. Я останусь здесь. Лебенталь повел плечами.
– Если они не принесут больше, чем раньше, вообще нет смысла ждать. За такие деньги я достану кое-что и в Большом лагере. Грабительские цены, вот сволочи!
– Да, Лео. Постараюсь получить от них больше. Пятьсот девятый снова забрался под пальто. Ему стало зябко. Картошку и кусок хлеба он держал в руке. Он сунул хлеб в карман. «Сегодня ночью есть ничего не буду, – подумал он. – Потерплю до завтра. Если удастся, тогда…» Он не знал, что будет тогда. Что-нибудь. Что-нибудь важное. Он попробовал пофантазировать. Но ничего не получилось. У него в ладонях еще лежали картофелины. Одна крупная, другая очень маленькая. Они казались ему слишком большими. Он съел обе. Маленькую он проглотил в один прием; крупную жевал и пережевывал. Он не ожидал, что после съеденного чувство голода будет еще острее. Но такое случалось вновь и вновь, и каждый раз в это как-то трудно было поверить. Он облизал пальцы, а потом даже укусил руку, чтобы она не касалась лежавшего и кармане куска хлеба. «Хлеб, как прежде, проглатывать сразу не буду, – подумал он. – Съем не раньше завтрашнего дня. Сегодня вечером я выиграл у Лебенталя. Я его почти убедил. Он не хотел, но дал три марки. Я еще не сломался. Значит, у меня еще есть воля. Если не съем хлеб и продержусь до завтра, – ему казалось, что в голове капает черный дождь, тогда он сжал кулаки и поглядел на горящую церковь, – тогда я еще не животное. Не мусульманин. Не только машина для пожирания пищи. Тогда я, – слабость опять охватила его, – страстное желание, это… я раньше сказал об этом Лебенталю, но в тот момент у меня в кармане не было хлеба. Сказать легко. Это – сопротивление, это как снова стать человеком – это начало…»
VI
Нойбауэр удобно расположился в своем кабинете, напротив него сидел штабной доктор Визе, обезьяноподобный мужчина с веснушками и неухоженными рыжими усами.
Нойбауэр был явно не в духе. Для него это был именно один из тех дней, когда все как назло не получалось. Сообщения в газетах были более чем осторожные. Зельма все ворчала дома; Фрейя с красными от слез глазами металась по квартире; два адвоката закрыли свои конторы в его торговом доме. А теперь еще явился этот гнусный пилюльщик со своими идеями.
– Сколько же людей вам требуется? – спросил неприветливо Нойбауэр.
– Пока хватит шести. По своей кондиции где-то за гранью физической немощи.
Визе не имел непосредственного отношения к лагерю. Неподалеку от города у него был маленький госпиталь, и он не без тщеславия считал себя ученым мужем. Как и некоторые другие врачи, он ставил опыты над живыми людьми, и лагерь несколько раз предоставлял ему заключенных для этих целей. Он был в дружеских отношениях с бывшим гауляйтером провинции, и поэтому никто не задавал ему лишних вопросов о том, как он использует людей. Трупы в установленном порядке всегда доставлялись в крематорий; на этом все формальности заканчивались.
– Итак, вам нужны люди для клинических экспериментов? – спросил Нойбауэр.
– Да. Это опыты для армии. Пока, разумеется, тайно. – Визе улыбнулся. Зубы под усами оказались удивительно крупными.
– Значит, тайно… – Нойбауэр тяжело вздохнул. Он терпеть не мог этих высокомерных ученых мужей. Они повсюду лезут, важничают, стараясь оттеснить старых вояк. – Вы получите столько, сколько захотите, – сказал он. – Мы рады, что эти люди еще на что-то годятся. Единственное, что нам требуется, – это приказ об их переводе.
Визе удивленно поднял глаза.
– Приказ о переводе?
– Так точно. Приказ о переводе из моей вышестоящей инстанции.
– Но чего вдруг, я просто не понимаю… Нойбауэр подавил свое удовлетворение. Он ожидал недоумения Визе.
– Я действительно не понимаю, – повторил штабной доктор. – До сих пор от меня ни разу этого не требовали.
Нойбауэр был в курсе дела. Доктору Визе это не требовалось благодаря знакомству с гауляйтером. Между тем гауляйтер из-за какой-то темной истории был отправлен на фронт, и теперь это дало Нойбауэру желанную возможность создать трудности для штабного доктора.
– Все это – чистая формальность, – добавил он приветливо. – Если армия запросит перевод, вы безо всякого получите людей в ваше распоряжение.
Визе это интересовало в весьма малой степени; он упомянул армию лишь как предлог. Нойбауэр это тоже знал. Визе нервно подергивал усы.
– Все это с трудом доходит до моего сознания. До сих пор я безо всякого получал людей.
– Для опытов? От меня?
– Здесь, от лагеря.
– Тут, видимо, какое-то недоразумение. – Нойбауэр снял телефонную трубку. – Сейчас выясню.
Ему незачем было выяснять, он и так все прекрасно знал. Задав несколько вопросов, Нойбауэр положил трубку на рычаг.
– Как я и предполагал, господин доктор. Раньше вы запрашивали людей на легкие работы и получали их. Здесь наша биржа труда действует без формальностей. Мы ежедневно направляем специально выделенные коммандос на десятки предприятий. При этом люди остаются в подчинении лагеря. Ваш случай предстает сегодня в другом свете. На этот раз вы требуете людей для клинических экспериментов. Тем самым люди официально покидают территорию лагеря. А для этого мне нужен приказ об их переводе.
Визе покачал головой.
– Здесь нет никакой разницы, – сказал он раздраженно. – Прежде людей также использовали для экспериментов.
– Об этом мне ничего не известно. – Нойбауэр откинулся в кресле. – Я знаю только то, что есть в документах. И я полагаю, на этом можно было бы поставить точку. Вы наверняка не заинтересованы в том, чтобы привлечь внимание властей к подобному заблуждению.
Визе на минуту задумался. Он понял, что сам себя загнал в тупик.
– А я получу людей, если сделаю заявку на их участие в легких работах? – поинтересовался он.
– Разумеется. На то и существует наша биржа труда.
– Хорошо. Тогда я прошу предоставить мне шестерых для выполнения легкой работы.
– Но, господин штабной доктор! – Нойбауэр наслаждался тем, что контролировал ситуацию с триумфом, полным укора. – Откровенно говоря, я не вижу оснований для столь неожиданной смены ваших пожеланий. Сначала вам нужны люди даже за гранью физической немощи, потом они требуются вам для участия в легких работах. Вы сами себе противоречите! Уж можете мне поверить, кто у нас за гранью физической немощи, тот не в состоянии даже чулки себе заштопать. Мы здесь – воспитательно-трудовой лагерь с прусским представлением о порядке.
Визе икнул, резко встал и потянулся за своей шапкой. Нойбауэр тоже поднялся. Он испытывал радость оттого, что позлил Визе. Он вовсе не стремился к тому, чтобы сделать гостя своим откровенным врагом. Кто знает, вдруг старый гауляйтер в один прекрасный день снова будет в чести.
– У меня другое предложение, господин доктор, – проговорил Нойбауэр.
Визе обернулся. Он был бледен. Его веснушки резко проступали на бледном, как полотно, лице.
– Простите, какое?
– Если вам очень нужны люди, спросите, может, найдутся добровольцы. Это избавит от формальностей. Если узник желает послужить науке, мы не имеем ничего против. Это не совсем официально, но я все возьму на себя, особенно в отношении тех, кто бесполезно ожидает своей участи в Малом лагере. Люди подписывают соответствующее заявление, и баста.
Визе ответил не сразу.
– В таком случае не требуется даже оплаты за выполненную работу, – заметил радушно Нойбауэр. – Люди официально остаются в лагере. Вы видите, я делаю, что могу.
В докторе Визе все еще сидело недоверие.
– Я не понимаю, чего вдруг такая ершистость. Я служу отечеству.
– Все мы служим отечеству. И я совсем не ершистый. Просто должен быть порядок. Определенный бюрократизм. Такому научному светилу, как вы, это, наверное, может показаться излишним, но для нас это, считай, половина дела.
– Значит, я смогу получить шестерых добровольцев?
– Если захотите, даже больше. Кроме того, в помощь вы получите нашего первого начальника лагеря: он вас отведет в Малый лагерь. Это штурмфюрер Вебер. Исключительно способный работник.
– Благодарю.
– Не стоит благодарности. Мне было приятно вам помочь.
Визе ушел. Нойбауэр схватил телефонную трубку, чтобы проинструктировать Вебера.
– Пусть себе поизгаляется. Но никаких приказов. Только добровольцев. Пусть сам доводит себя до белого каления. Если не будет желающих, значит, помочь мы ему просто не сможем.
Он ухмыльнулся и положил трубку. От его плохого настроения не осталось и следа. Ему доставило удовольствие продемонстрировать этому культур-большевику, что здесь Нойбауэр еще кое-что может. Особенно удачной показалась ему придумка с волонтерами. Доктору наверняка сложно будет найти таковых. Почти все узники были в курсе дела. Даже лагерный врач, тоже считавший себя ученым мужем, вынужден отлавливать свои жертвы на улицах, когда ему требуются для опытов здоровые люди. Ухмыльнувшись, Нойбауэр решил выяснить позже, чем все это кончится.
– А можно проверить рану? – спросил Лебенталь.
– Едва ли, – сказал Бергер. – Эсэсовцам это наверняка не удастся. Это был предпоследний коренной зуб. К тому же челюсть сейчас окоченела.
Они положили труп Ломана перед бараком. Утренняя перекличка закончилась. Они ожидали прибытия катафалка.
Агасфер стоял рядом с Пятьсот девятым. Губы у него дрожали.
– Старик, по этому не нужно читать каддиш, – сказал Пятьсот девятый. – Он был протестантом.
Агасфер поднял глаза.
– Это ему не повредит, – проговорил он спокойно, продолжая свое бормотание.
Появился Бухер. За ним шел Карел, мальчик из Чехословакии. Ноги у него были тоненькие, как палочки, а лицо – крохотное, как кулачок, под слишком крупным черепом. Его слегка пошатывало.
– Иди назад, Карел, – сказал Пятьсот девятый. – Здесь для тебя слишком холодно.
Юноша покачал головой и подошел ближе. Пятьсот девятый знал, почему тот хотел остаться. Ломан иногда делился с ним своим хлебом. Ведь по сути это были похороны Ломана; отсюда начинался бы его скорбный путь на кладбище, были бы венки и цветы с горьким запахом, были бы молитвы и плач, в общем, все, что они еще могли бы сделать для него. А сейчас они могли лишь постоять здесь и без единой слезинки поглазеть на тело, освещаемое лучами утреннего солнца.
– А вот и катафалк, – проговорил Бергер.
Раньше в лагере были только санитары из крематория. Потом, когда умирающих прибавилось, появилась машина, в которую впрягали сивую лошадь. Когда лошадь сдохла, стали использовать отслуживший свой век грузовик с плоским кузовом и решеткой, какие используются для перевозки забитого скота. Грузовик объезжал барак за бараком и собирал мертвецов.
– Санитар из крематория здесь?
– Нет.
– Тогда придется грузить самим. Позовите Вестгофа и Мейера.
– Ботинки, – вдруг прошептал взволнованно Лебенталь.
– Да. Но он ведь должен иметь что-то на ногах. У нас есть что-нибудь под рукой?
– В бараке еще валяется обувь Буксбаума. Я сейчас принесу.
– Встаньте здесь кружком, – сказал Пятьсот девятый. – Быстро! Следите, чтобы меня никто не увидел.
Он опустился рядом с телом Ломана на колени. Остальные встали таким образом, чтобы его загораживать от грузовика, остановившегося перед семнадцатым бараком, и охранников на ближайших сторожевых башнях. Ему удалось быстро снять ботинки. Они были слишком велики. Ступни ног у Ломана состояли только из костей.
– А где вторая пара? Быстро, Лео!
– Здесь…
Лебенталь вышел из барака. Драные ботинки он держал под курткой. Войдя в круг, он повернулся так, что ботинки вывалились у него как раз перед Пятьсот девятым, который в свою очередь вложил в руки Лебенталю снятые. Лебенталь стал засовывать ботинки под куртку, снизу до самых плечей. После этого он вернулся в барак. Пятьсот девятый натянул драные ботинки Буксбаума на ноги Ломана и, покачиваясь, встал. Машина остановилась перед восемнадцатым бараком.
– Кто за рулем?
– Сам дежурный, Штрошнейдер.
– И как только об этом можно было забыть! – сказал Пятьсот девятому вернувшийся Лебенталь. – Подошвы ведь еще целы.
– Их можно продать?
– Обменять.
– Ну, значит, обменять.
Машина подъехала ближе. Тело Ломана лежало под солнцем. Приоткрытый рот вытянулся в кривой улыбке, один глаз светился, как желтая роговая пуговица. Никто ничего не говорил. Все смотрели на него. А он удалялся от них куда-то в бесконечность.
Грузили трупы секций «Б» и «Д».
– Поехали! – закричал Штрошнейдер. – Вам что, нужно еще объяснять? А ну, бросай вонючек наверх!
– Пошли, – сказал Бергер.
В то утро в секции «Д» было только четыре трупа. Для первых трех место еще нашлось. Но потом грузовик оказался переполненным. Ветераны не могли сообразить, куда деть труп Ломана: мертвецы лежали до самого верха друг на друге. Большинство из них окоченели.
– Давай наверх, – прокричал Штрошнейдер. – Мне еще вас надо торопить? Пусть двое залезут наверх, свиньи вы ленивые! Это единственная работа, которая от вас еще требуется. Подыхать и грузить!
Поднять труп Ломана снизу на грузовик им никак не удавалось.
– Бухер! Вестгоф! – сказал Пятьсот девятый. – Пошли!
Они положили труп снова на землю. Лебенталь, Пятьсот девятый, Агасфер и Бергер помогали Бухеру и Вестгофу залезть на машину. Бухер добрался уже почти до самого верха, но поскользнулся и чуть было не упал. Он уцепился за что-то, это оказался чей-то труп, да еще не окоченевший. Труп пополз и вместе с Бухером съехал вниз. Страшно было наблюдать за тем, как труп соскользнул на землю, словно состоял из одних позвонков.
– Черт возьми! – заорал Штрошнейдер. – Что это за свинство?
– Скорее, Бухер! Еще раз! – прошептал Бергер. Тяжело дыша, они снова помогли Бухеру забраться наверх. На этот раз ему удалось зацепиться.
– Сначала другой труп, – сказал Пятьсот девятый. – Он еще мягкий. Его легче продвинуть вперед.
Это был труп женщины. Он казался тяжелее, чем обычные лагерники. У нее еще были груди. Она умерла, но не от голода. У нее остались груди, а не кожные мешки. Она не сидела в женском отделении, примыкавшем к Малому лагерю. Тогда она была бы совсем истощенной. Судя по всему, она имела отношение к обменному лагерю евреев с южноамериканскими въездными документами; там еще сидели семьями.
Штрошнейдер слез со своего водительского места и увидел труп женщины.
– Ну там, возбудились, что ли, козлы вы этакие?
Его рассмешила собственная шутка. Как специально выделенный дежурный крематорской команды, он вовсе не обязан был сам садиться за руль. Но он делал это, потому что речь шла о машине. Раньше он работал шофером и разъезжал, где только можно. К тому же, садясь за руль, он постоянно был в прекрасном настроении.
Восьмером они наконец-то снова забросили мягкий труп наверх. Дрожа от изнеможения, они приподняли Ломана, в то время как Штрошнейдер плевал в них жевательный табак. После женского трупа Ломан показался им очень легким.
– Привяжите его покрепче, – прошептал Бергер Бухеру и Вестгофу. – Привяжите одну руку к другой.
Наконец им удалось просунуть руку Ломана через боковую решетку машины. В результате рука вылезла наружу, а поперечина придерживала труп под мышкой.
– Готово, – сказал Бухер, спрыгивая на землю.
– Готово, эй вы, саранча?
Штрошнейдер рассмеялся. Десять суетившихся скелетов напоминали ему гигантских кузнечиков, которые хлопотали над сложившим крылышки одиннадцатым.
– Эй вы, саранча, – повторил он, бросив взгляд на ветеранов. Никто из них не засмеялся. Они лишь пыхтели, поглядывая на край грузовика, из которого торчали ноги мертвецов. Причем не одного, а многих. Среди них было несколько детских ног в белой грязной обуви.
– Ну, – проговорил Штрошнейдер, садясь за руль, – кто из вас, тифозников, следующий?