Текст книги "Искра жизни "

Автор книги: Эрих Мария Ремарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 24 страниц)

– А ну, взяли! Восемь человек!

Двенадцать узников подскочили с невиданным проворством. Старший колонны огляделся. Напротив была разрушенная церковь Девы Марии. Он на мгновение задумался, но сразу же отбросили эту мысль. Тело Дитца ни за что нельзя было отнести в католический храм. Он охотно позвонил бы, чтобы получить инструкции, как быть. Но телефонная связь была прервана. Поэтому пришлось делать то, что он больше всего ненавидел и боялся: действовать самостоятельно.

Мюнцер бросил какую-то фразу. Это уловил старший колонны.

– Что? Что ты сказал? Шаг вперед, негодяй вонючий!

«Вонючий негодяй» было, наверно, его любимым выражением. Мюнцер вышел вперед и вытянулся по стойке «смирно».

– Я сказал, что, вероятно, было бы не совсем корректно, если обергруппенфюрера понесут заключенные.

Он неотрывно и почтительно смотрел на старшего колонны.

– Что? – заорал тот. – Что, вонючий негодяй? Какое тебе до этого дело? Кому еще его нести? Мы…

Он умолк. Судя по всему, возражение Мюнцера имело под собой основание. В общем-то, мертвеца должны были тащить эсэсовцы; но этим могли воспользоваться заключенные и сбежать.

– Чего вы тут уставились? – кричал он. – Вперед! – Вдруг его осенило, куда нести Дитца. – В госпиталь!

Никто не мог понять, зачем мертвеца тащить в госпиталь. Просто это показалось подходящим нейтральным местом.

– Прямо! – Старший колонны шагал впереди. Это тоже казалось ему необходимым.

На краю рыночной площади неожиданно появился автомобиль. Это был низкорамный «мерседес» с компрессорной установкой. Неторопливо приблизившись, автомобиль словно нащупывал свой путь среди развалин. На фоне всех разрушений его яркая элегантность казалась прямо-таки вызывающей. Старший колонны стоял навытяжку. Мерседес с компрессорной установкой официально предоставлялся крупным бонзам. В салоне сидели два высших офицера СС; еще один устроился рядом с шофером. Из багажника торчали чемоданы, еще несколько чемоданов поменьше лежали в машине. У офицеров был рассерженный вид. Шоферу пришлось медленно пробираться сквозь развалины. Они проехали совсем рядом с заключенными, которые тащили труп Дитца на двери. И даже не удостоили их взгляда.

– Вперед! – сказал сидевший спереди шоферу. – Быстрее!

Заключенные остановились. Левинский держал дверь и задний правый угол. Он видел проломанную голову Дитца и улыбающуюся резную голову спасенного младенца Моисея, он видел «мерседес», чемоданы и обратившихся в бегство офицеров и глубоко, почти радостно вздохнул.

Машина проползла мимо.

– Дерьмо, да и только! – проговорил вдруг один из эсэсовцев, огромного роста палач с боксерским носом. – Дерьмо. Дерьмо проклятое! – Он имел в виду не заключенных.

Левинский прислушался. Далекий гул на миг потонул в гудении мотора «мерседеса»; потом снова донесся, приглушенно, но неотступно. Подземный барабанный бой для марша мертвецов.

– Быстрей! – орал раздраженно старший колонны. – Быстрей! Быстрей!

Незаметно наступил полдень. Лагерь полнился слухами. Они проносились по баракам, с каждым часом рождаясь заново. Говорили, что эсэсовцы покинули лагерь; потом пришел кто-то и сказал, что их, наоборот, прибавилось. То пошла гулять весть, мол, американские танки уже в предместьях города; то заговорили о том, что защищать город будут немецкие войска.

В три часа появился новый староста блока. Он был с красной нашивкой, не с зеленой.

– Не из наших, – заметил разочарованно Вернер.

– Почему нет? – спросил Пятьсот девятый. – Он один из нас. Политический. Не уголовник. Или что ты имеешь в виду – «из наших»?

– Ты же знаешь. Зачем спрашиваешь?

Они сидели в бараке. Вернер хотел дождаться отбоя, чтобы вернуться в трудовой лагерь. Пятьсот девятый спрятался, чтобы незаметно понаблюдать со стороны за новым старостой блока. Рядом с ними хрипел умирающий от воспаления легких человек с грязными седыми волосами.

– «Один из наших» – это участник подпольного движения в лагере, – произнес Вернер менторским тоном. – Ты это хотел знать, не так ли? – Он улыбнулся.

– Нет, – возразил Пятьсот девятый. – Это меня не интересует. Ты тоже имеешь в виду другое.

– В данный момент я имею в виду именно это.

– Да. Пока здесь есть потребность в обществе взаимопомощи. А потом?

– Потом, – сказал Вернер, удивленный такой неосведомленностью, – потом, естественно, должна быть партия, которая возьмет власть. Сплоченная партия, а не кучка наскоро собранных людей.

– Значит, твоя партия. Коммунисты.

– А кто же еще?

– Любая другая, – возразил Пятьсот девятый. – Только чтобы снова не тоталитарная.

Вернер рассмеялся.

– Дурачок ты! Никакая другая, только тоталитарная. Ты что, не понимаешь? Все промежуточные партии раздавлены. Коммунизм сохранил свою мощь. Война закончится. Россия оккупирует значительную часть Германии. Это самая влиятельная сила в Европе. Время коалиций прошло. Эта была последней. Союзники помогли коммунизму и ослабили самих себя, вот дураки. Мир на земле будет зависеть от…

– Я знаю, – прервал его Пятьсот девятый. – Мне знакома эта песня. Скажи лучше, что случилось бы с теми, кто против вас, если бы вы победили и получили класть? Или с теми, кто не с вами?

Вернер на мгновение замолчал.

– Здесь много разных путей, – проговорил он затем.

– Кое-какие мне известны. Тебе тоже. Убийства, пытки, концентрационные лагеря – ты их, конечно, тоже имеешь в виду?

– В том числе. В зависимости от обстоятельств.

– Это уже прогресс. Цена пребывания здесь!

– Это – прогресс, – произнес Вернер с внутренней убежденностью. – Прогресс в цели. Да и в методе. Мы ничего не делаем, руководствуясь жестокостью. Только необходимостью.

– Это я уже слышал довольно часто. Вебер тоже объяснял мне это, когда загонял мне под ногти спички, а потом зажигал их. Это было просто необходимо для получения информации.

Дыхание седоволосого человека перешло в напряженный предсмертный хрип, так хорошо известный всем сидевшим в лагере. Иногда хрип прекращался, и тогда в тишине с линии горизонта доносился едва слышный гул. Это было, как причитание, – последнее дыхание умирающего и реакция на него издалека. Вернер посмотрел на Пятьсот девятого. Он знал, что Вебер пытал его не одну неделю в надежде услышать имена и адреса. В том числе и адрес Вернера. Но Пятьсот девятый молчал.

Впоследствии Вернера предал один слабовольный товарищ по партии.

– Почему ты не хочешь быть с нами, Коллер? – спросил он. – Ты бы нам очень пригодился.

– Об этом мы с тобой дискутировали еще двадцать лет назад. И Левинский меня тоже спрашивал об этом.

Вернер улыбнулся. Это была добрая, обезоруживающая улыбка.

– Было дело. И не раз. Тем не менее я снова задаю тебе этот вопрос. Время индивидуализма прошло. В одиночку больше нельзя. А будущее принадлежит нам. Не продажной середине.

Пятьсот девятый посмотрел на этого аскета.

– Когда все это здесь кончится, – произнес он нетерпеливо, – интересно, сколько потребуется времени, чтобы ты стал таким же моим врагом, как сейчас вот эти на сторожевых башнях.

– Немного. Здесь у нас было общество взаимопомощи в борьбе с нацистами. С окончанием войны оно отомрет само по себе.

Пятьсот девятый кивнул.

– Интересно было бы еще знать, когда после прихода к власти ты засадил бы меня за решетку?

– Скоро. Дело в том, что ты все еще опасен. Но пытать тебя мы не стали бы.

Пятьсот девятый пожал плечами.

– Мы посадили бы тебя в тюрьму и заставили работать. Или поставили бы к стенке.

– Это утешительно. Именно так я всегда представлял себе ваш золотой век.

– Зря иронизируешь. Ты же знаешь, что без принуждения никак нельзя. Поначалу принуждение – это оборона. Позже необходимость в нем отпадает.

– Не думаю, – возразил Пятьсот девятый. – В нем нуждается любая тирания. И с каждым годом все больше, не меньше. Такова ее судьба. И неизменный крах. Вот тебе наглядный пример.

– Нет. Нацисты совершили принципиальную ошибку, начав войну, которая им оказалась не по зубам.

– Это не было ошибкой. Это было необходимостью. Они просто не могли по-другому. Если бы им пришлось разоружаться и не нарушать мир, они бы обанкротились. И вас постигнет такая же судьба.

– Свои войны мы не проиграем. Мы их ведем по-другому. Изнутри.

– Да, изнутри и вовнутрь. Тогда вы сразу же можете сохранить эти лагеря. Да еще и пополнить их.

– Это мы можем, – ответил Вернер вполне серьезно. – Почему ты не хочешь быть с нами?

– Именно поэтому. Если после всего этого ты придешь к власти, то постараешься меня ликвидировать. А я тебя нет. Вот в чем суть.

Предсмертный хрип седоволосого узника раздавался теперь с большими паузами. Вошел Зульцбахер.

– Говорят, что завтра утром немецкие летчики будут бомбить лагерь. И все разрушат.

– А слухам все нет конца, – заметил Вернер. – Поскорее бы стемнело. Мне уже пора туда.

Бухер окинул взглядом белый домик на холме напротив лагеря. Он стоял между деревьями под косыми лучами солнца и, казалось, нисколько не пострадал. Деревья в саду светились ярким светом, будто тронутые первым бело-розовым вишневым цветом.

– Теперь ты, наконец, веришь? – спросил он. – Уже слышны их орудия. Они приближаются с каждым часом. Мы выйдем отсюда.

Бухер снова посмотрел на белый домик. Он был суеверен: пока домик цел и невредим – и с ними ничего не случится. Он и Рут останутся живыми и спасутся.

– Да, – Рут присела на корточки рядом с колючей проволокой.

– А куда мы пойдем? – спросила она.

– Прочь отсюда. Как можно дальше.

– Куда?

– Куда-нибудь. Может, еще жив мой отец.

Бухер в это не верил; но он не знал точно, умер его отец или нет. Об этом знал Пятьсот девятый, но никогда не говорил.

– А у меня никого больше не осталось, – проговорила Рут. – Я своими глазами видела, как их тащили в газовые камеры.

– Может, их просто отправили с другим транспортом. Или куда-нибудь еще. Ты ведь тоже осталась в живых.

– Да, – ответила Рут. – Я осталась в живых.

– В Мюнстере у нас был небольшой дом. Может, он еще стоит. У нас его забрали. Если он еще стоит, нам его, наверно, вернут. Тогда мы сможем там жить.

Рут Голланд молчала. Бухер посмотрел на нее и увидел, что она плачет. Он никогда не видел ее слез и решил, что это, наверно, от воспоминаний о погибших родственниках. Однако смерть была привычным делом в лагере, и ему казалось каким-то преувеличением испытывать такие глубокие переживания после столь долгих лагерных лет.

– Нам нельзя предаваться воспоминаниям, Рут, – проговорил он с некоторым нетерпением. – Иначе как мы сможем дальше жить?

– Это не воспоминания.

– Чего же ты тогда плачешь?

Сжатыми пальцами Рут вытерла слезы.

– Хочешь знать, почему меня не сожгли в газовой камере? – спросила она.

Бухер почувствовал, что сейчас услышит то, о чем ему лучше было бы не знать.

– Можешь мне об этом не рассказывать, – заметил он. – Но если хочешь, твое дело. Мне все равно.

– Это очень важно. Мне исполнилось семнадцать лет. Тогда я не была такой безобразной, как сейчас. Поэтому мне оставили жизнь.

– Да-а, – проговорил Бухер, ничего не понимая. Она поглядела на него. Он впервые увидел, что у нее прозрачные серые глаза. Раньше он этого просто не замечал.

– Тебе не ясно, что это такое? – спросила она.

– Нет.

– Мне сохранили жизнь, потому что требовались женщины. Молодые – для солдат. В том числе для украинцев, воевавших на стороне немцев. Теперь-то до тебя дошло?

Какое-то мгновение Бухер сидел как ошарашенный. Рут наблюдала за ним.

– Вот, что они из тебя сделали? – проговорил Бухер наконец. Он отвел от нее взгляд.

– Да. Вот, что они из меня сделали. – Больше она не плакала.

– Это неправда.

– Это правда.

– Я имею в виду другое. Я имею в виду, что ты сама этого не хотела.

Она горько усмехнулась.

– Какая разница!

Теперь Бухер пристально рассматривал ее. Казалось, в ней угасали все чувства. Но именно это превратило ее лицо в некую маску боли, из-за чего он вдруг почувствовал, а не только услышал, что она сказала правду. Он ощутил это до рези в животе, но вместе с тем он отказывался признать сказанное, он еще не был к этому готов – в данный момент он желал только одного, чтобы в его присутствии это лицо стало иным.

– Это неправда, – сказал он. – Это было против твоей воли. Тебя при этом не было. Ты в этом не участвовала.

Ее взгляд вернулся из пустоты.

– Но так было, и это трудно забыть.

– Никто из нас не знает, что он может забыть и что нет. Все мы должны забыть многое. Иначе мы с таким же успехом можем остаться здесь и умереть.

Бухер повторил что-то из сказанного накануне вечером Пятьсот девятым. Как давно это было? Прошли уже годы. Он несколько раз икнул.

– Ты жива, – проговорил он затем с некоторым усилием.

– Да, я жива. Я двигаюсь, я говорю слова, я ем хлеб, который ты мне перекидываешь через проволоку, – и прочее тоже живет. Живет! Живет!

Рут прижала ладони к вискам и посмотрела на него. Она разглядывает меня, – подумалось Бухеру, – она снова видит меня. Она не разговаривает теперь только с небом и с домиком на холме».

– Ты живешь, – повторил он. – И этого мне достаточно.

Она опустила ладони.

– Ты ребенок, – проговорила она безутешно. – Ты ребенок! Что тебе известно?

– Я не ребенок. Кто здесь был, не ребенок. Даже Карел, которому одиннадцать лет.

Она покачала головой.

– Я не это имею в виду. Теперь ты веришь в то, что говоришь. Но это не удержится. Явится другое. У тебя и у меня. Воспоминание, позже, когда…

«Почему она мне это сказала? – подумалось Бухеру. – Ей не надо было говорить мне: я бы этого не знал, и этого никогда бы не было».

– Я не знаю, что ты имеешь в виду, – сказал он. – Но думаю, на нас распространяются особые, необычные правила. Здесь в лагере есть люди, которые убивали людей, потому что так было необходимо, – он подумал о Левинском, – но эти люди не считали себя убийцами так же, как не считает себя убийцей солдат на фронте. И они правы. Точно так же и мы. К случившемуся с нами не приложимы нормальные мерки.

– Когда мы выйдем отсюда, ты будешь размышлять об этом по-другому… – Она посмотрела на него. Ей вдруг стало ясно, почему за последние недели она испытала так мало радости. Она ощущала страх – страх перед освобождением.

– Рут, – сказал он и почувствовал испарину. – Все прошло. Забудь это! Тебя принудили к тому, что в тебе вызывало отвращение. Что от этого осталось? Ничего. Ты в этом не участвовала; ты этого не хотела. В тебе же не осталось ничего, кроме отвращения.

– Меня рвало, – проговорила она еле слышно. После этого меня почти всегда рвало. В конце концов меня выслали. – Она не сводила с него взгляд. – И вот результат – седые волосы, рот, в котором почти нет зубов. И шлюха.

Он вздрогнул от одного этого слова и долго молчал.

– Они всех нас унижали, – произнес он наконец. – Не только тебя. Всех нас. Всех, кто здесь, всех, кто сидит в других лагерях. Унизили твою женскую честь, унизили нашу гордость и более того – наше человеческое достоинство. Они втаптывали в грязь, оплевывали; они настолько нас унизили, что неизвестно, как мы все вынесли. В последние недели я часто размышлял об этом. Я говорил об этом и с Пятьсот девятым. Они причинили так много, в том числе и мне…

– Что?

– Не хочу говорить об этом. Пятьсот девятый сказал: ложно то, что не воспринято внутренне. Вначале до меня не дошло. Но теперь я понял, что он имел в виду. Я не трус, а ты не шлюха. Все, что над нами сделали, ничего не значит, пока мы сами этого не ощутим.

– Я именно так это ощущаю.

– Когда мы выйдем отсюда, все пройдет.

– Наоборот, будет восприниматься еще острее.

– Нет. Если бы все было именно так, только немногие из нас могли бы жить дальше. Нас унизили, но мы не униженные.

– Кто так говорит?

– Бергер.

– У тебя хорошие учителя.

– Да, и я многому научился. Рут отвернулась. Лицо ее сейчас выглядело усталым. В нем еще присутствовала боль, но уже не было конвульсии.

– Так много лет, – сказала она. – От этого будни…

Бухер увидел, как тени голубых облаков поплыли над холмом, на котором стоял белый домик. Еще мгновение он подивился тому, что домик цел и невредим. Ему казалось, будто в этот домик непременно должна угодить какая-нибудь бесшумная бомба. Но домик продолжал стоять.

– Давай подождем, пока выйдем отсюда, ощутив этот миг до того, как нас охватит отчаяние? – попросил он.

Она посмотрела на свои тонкие руки, подумала о своих седых волосах и выпавших зубах, а потом еще о том, что Бухер вот уже столько лет едва ли видел хоть одну женщину за пределами лагеря. Она была моложе его, но чувствовала себя на много лет старше. Пережитое висело на ней, как свинцовые гири. Она ничего не думала о том, чего он с такой уверенностью ждал, и тем не менее и в ней жила последняя надежда, за которую она цеплялась.

– Ты прав, Йозеф, – проговорила она. – Мы будем ждать столько, сколько надо.

Она пошла к своему бараку, грязная юбка болталась вокруг тонких ног. Он смотрел ей вслед и вдруг почувствовал, что в нем, как бурный фонтан, закипает ярость. Он сознавал свою беспомощность и неспособность, вынужденный пропустить через самого себя и понять то, что сказала Рут.

Он медленно встал и поплелся к бараку. На него как-то мучительно сразу подействовал яркий цвет неба.

XXI

Нойбауэр стал пристально разглядывать письмо. Потом еще раз прочел последний абзац: «Если хочешь, чтобы тебя взяли, поступай, как знаешь. Я же хочу быть свободной. Фрейю забираю с собой. Приезжай. Зельма». Вместо адреса была указана какая-то деревня в Баварии.

Нойбауэр огляделся. Происшедшее не укладывалось у него в голове. В это трудно было поверить. Они должны были вот-вот вернуться. Оставить его в такой момент – немыслимое дело!

Он тяжело опустился в одно из французских кресел.

Оно скрипнуло. Нойбауэр поднялся, пырнул кресло ногой и лег на диван. Эта чертова мишура! И зачем только понадобились ему эти штуковины вместо добротной, как у других, немецкой мебели? Все это он приобретал ради нее. Зельма где-то прочла об этом и подумала, как это ценно и элегантно. Ему-то что было до этого? Ему, суровому, честному стороннику фюрера? Он замахнулся, чтобы еще раз ткнуть ногой в изящное кресло, но одумался: «Зачем так? Этот хлам, наверное, можно когда-нибудь продать. Вот только, кто станет покупать предметы искусства под грохот пушек?»

Нойбауэр снова встал и прошелся по квартире. В спальне отпер дверцы шкафа. Он еще надеялся, но когда заглянул в ящики… Зельма прихватила с собой меха и все более или менее ценное. Он отбросил белье в сторону – не оказалось и шкатулки с драгоценностями. Нойбауэр медленно закрыл дверцы и некоторое время постоял около туалетного столика. Он машинально взял в руки хрустальные флаконы из богемского стекла, вынул пробку, и, ничего не ощущая, принюхался. Это были подарки, напоминавшие о славных днях в Чехословакии, Зельма их оставила. Наверно, чересчур хрупкие.

Он резко шагнул к настенному шкафу, стал искать ключ, рванул на себя дверцу. Но этого можно было и не делать: Зельма прихватила с собой все ценные бумаги. Даже его золотую сигаретницу со свастикой в бриллиантах – подарок промышленников, когда он еще работал по технологической части. Ему надо было остаться и продолжать «доить» братьев. Идея с лагерем в итоге все же оказалась ошибкой. Конечно, в первые годы она была подходящим средством давления; но теперь это его явно тяготило. Впрочем, Нойбауэр слыл одним из самых гуманных комендантов. Об этом все знали. Меллерн не был Дахау, Ораниенбургом или Бухенвальдом, не говоря уж о лагерях смерти.

Нойбауэр прислушался. Одно из окон было открыто, и муслиновые портьеры витали, как привидения, по ветру. Да еще дьявольские раскаты с горизонта! Это выводило из себя. Он закрыл окно и в спешке прихлопнул портьеру. Он снова открыл окно и потянул портьеру на себя. Но она зацепилась за угол и порвалась. Нойбауэр выругался и захлопнул окно. Потом пошел на кухню. Сидевшая за столом домработница вскочила, когда вошел хозяин. Он буркнул, даже не удостоив ее взгляда. Эта стерва, наверняка, все знала. Он сам достал из холодильника бутылку пива. Обнаружив еще полбутылки можжевеловой водки «штейнхегер», он отнес обе бутылки в гостиную. Потом Нойбауэр вернулся на кухню за стаканами. Домработница стояла у окна и прислушивалась. Она резко обернулась, словно ее застали за каким-то неблаговидным делом.

– Что-нибудь приготовить поесть?

– Нет.

Тяжело ступая, он вышел из кухни. Можжевеловая водка оказалась крепкой и пряной, а пиво – холодным. «А что, если сбежать, – подумал Нойбауэр. – Как евреи. Это даже хуже! Евреи так не поступают. Они держатся друг за друга». Он часто был тому свидетелем. Обманутый! Брошенный! Вот, чего он заслужил! Он больше получил бы от жизни, если бы не был верным отцом семейства. Верным! Можно сказать, почти что верным. В общем-то верным, если учесть, чего он мог бы добиться в жизни. А эти несколько раз! Вдова – это не в счет. Несколько лет назад пришла к нему одна рыжая, чтобы вызволить из лагеря своего мужа. На что она только не шла в своем страхе! А ведь ее муж уже давно умер. Она, разумеется, этого не знала. Разудалый выдался тогда вечер. А вот когда ей вручили сигарную коробку с прахом, повела себя по-идиотски. Сама виновата, что попала за решетку. Оберштурмбаннфюрер не мог простить тех, кто плевал ему в лицо.

Он налил себе еще приличную порцию «штейнхегера». «С какой стати он вспомнил именно об этом? Ах да, в связи с Зельмой. Чего бы только у него не было! Да, он упустил кое-какие шансы. Чего только не позволяли себе другие! Достаточно вспомнить Клумпфуса Биндинга из гестапо! Каждый день новая афера».

Нойбауэр отодвинул от себя бутылку. Дом казался ему таким пустым, словно Зельма вывезла всю мебель. «Фрейю она тоже утащила за собой. Почему у меня не было сына? Не его в этом вина, это уж точно! Ах, проклятье! – Он огляделся вокруг. – Что сейчас еще можно предпринять? Попробовать ее найти? В Каферндорфе? Но Зельма была сейчас в пути. Пока она доберется до места, может пройти много времени».

Нойбауэр обвел взглядом свои до блеска начищенные сапоги. Блистательная чета замарана предательством. Он поднялся и, тяжело ступая, прошел сквозь пустой дом на улицу. Там его ждал «мерседес».

– В лагерь, Альфред!

Машина медленно поползла по улицам города.

– Стоп! – вдруг проговорил Нойбауэр. – Альфред, в банк!

Он вышел из машины, стараясь выглядеть максимально подтянутым. Никто не должен ничего заметить. Вот так! Он не даст себя скомпрометировать! Выяснилось, что она сняла в банке половину всех денег. Когда он спросил, почему его не поставили в известность, в ответ только пожали плечами, сославшись на совместный счет. К этому добавили, что таким образом даже хотели оказать ему любезность, ведь снятие крупных сумм с банковского счета официально не приветствуется.

– В сад, Альфред!

Пока они добрались, прошло много времени. Зато их взору в утреннем свете открылся умиротворенный сад. Во многих местах уже цвели фруктовые деревья. Ярким многоцветием напоминали о себе нарциссы, фиалки и крокусы. Как пестрые пасхальные яйца, они светились в ядовитой зелени листвы. Вот их-то в неверности не упрекнешь – они явились вовремя, заявив о себе, как положено. Природа отличалась надежностью – тут никто не сбегает.

Он направился к кроликам, которые пережевывали пищу за проволочными решетками. В их ясных красноватых глазах не было мыслей о банковских счетах. Нойбауэр просунул палец сквозь проволоку и погладил мягкие ангорские шкурки. Он хотел заказать из кроличьего меха шаль – для Зельмы. Какой же он все-таки добродушный дурак, которого все постоянно обманывают.

Он прислонился к решетке. Его возмущение в этой умиротворяющей обстановке теплого уютного крольчатника обернулось мучительным сочувствием к самому себе. Сияющее небо, распустившаяся ветка, которая раскачивалась перед входом, кроткие мордочки животных в сумеречном свете – все это способствовало его сиюминутному настроению.

Вдруг до его слуха снова донеслось грохотание. Оно было менее ритмичное, но более интенсивное, чем прежде. В его личные переживания властно рвался какой-то глухой подземный стук. Он постоянно усиливался, а вместе с ним снова возвращался страх. Но этот страх был уже не такой, как раньше. Он сидел глубже. Сейчас Нойбауэр был один и уже не мог больше заблуждаться, пытаясь убедить других и таким образом самого себя. Теперь он ощущал страх без каких-либо оговорок, он то подступал к горлу из желудка, то из горла снова перетекал в желудок. «Я не совершил ничего неправедного, – размышлял он без внутренней убежденности. – Я только исполнял свой долг. У меня есть свидетели. Много свидетелей. Один из них – Бланк. Совсем недавно я угостил его сигарой, вместо того чтобы засадить в тюрьму. Другой на моем месте просто забрал бы у него магазин. Бланк в этом сам признался, он даст показания. Я обошелся с ним прилично, он подтвердит это под присягой», – размышлял в нем отстранение какой-то внутренний голос.

Нойбауэр резко обернулся, будто эти слова кто-то действительно произнес у него за спиной. Перед ним выстроились в ряд выкрашенные в зеленый цвет грабли и лопаты с крепкими деревянными ручками. «Эх, оказаться бы сейчас крестьянином, хозяином сада, содержателем гостиницы или вообще никем! А эта вот проклятая цветущая ветка – ей проще, цветет себе и никакой ответственности. А каково оберштурмбаннфюреру? С одной стороны подошли русские, с другой – англичане и американцы, куда тут деться? Зельме хорошо говорить. Бежать от американцев означает попасть в руки к русским, уж можно себе представить, чем все это кончится. Они ведь неспроста прошли от Москвы и Сталинграда по своей разоренной земле».

Нойбауэр вытер вспотевшие глаза. Слегка пошатываясь, он сделал несколько шагов. Требовалась большая четкость в мыслях. Нойбауэр на ощупь выбрался из крольчатника. Ощутив свежесть на дворе, он глубоко вздохнул. Но вместе с воздухом он словно вдохнул и доносившееся с горизонта беспорядочное грохотание. У него задрожало в легких, и он снова почувствовал слабость. Легко, без отрыжки, его вырвало около дерева в окружении нарциссов.

– Это пиво, – проговорил он. – Пиво и «штейнхегер» мне не впрок. – Он окинул взглядом ворота. Альфред не мог его видеть. Нойбауэр немного постоял. Почувствовав, как под ветром у него высох пот на лбу, он нетерпеливо направился к машине.

– В бардак, Альфред!

– Куда, куда, господин оберштурмбаннфюрер?

– В бардак! – вдруг разозлившись, крикнул Нойбауэр. – Ты что, разучился понимать немецкий?

– Бордель закрыт. Сейчас в нем полевой лазарет.

– Тогда вези в лагерь.

Он сел в машину. Ясное дело – в лагерь, куда же еще?

– Как вы оцениваете обстановку, Вебер?

– Прекрасно. – Вебер спокойно посмотрел на него.

– Прекрасно? На самом деле? – Нойбауэр нащупал в кармане сигары; потом вспомнил, что Вебер их не курит. – К сожалению, у меня с собой нет сигарет. Была пачка, но исчезла. Одному Богу известно, куда я их засунул.

Он недовольно посмотрел на заколоченное досками окно. При авианалетах стекло вылетело, а новое не подвезли. Нойбауэр не знал, что его сигареты во время неразберихи были украдены и на них с помощью рыжего писаря и Левинского ветераны второго барака на целых два дня были обеспечены хлебом.

К счастью, сохранились его тайные записи – все его филантропические указания, которые затем «ошибочно» воспринимались Вебером и другими. Нойбауэр наблюдал за Вебером со стороны. Казалось, что начальник лагеря был абсолютно невозмутим, хотя за ним водилось немало всяких грехов. Вот и эти последние случаи, когда повесили… Нойбауэра снова бросило в жар. Он почувствовал себя уверенно.

– Что бы вы стали делать, Вебер, – спросил он задушевно, – если бы, предположим, на некоторое время из тактических соображений, вы меня понимаете, значит, на короткий выжидательный период противник занял нашу территорию, что, – поспешно добавил Нойбауэр, – как часто случалось в истории, вовсе не означает поражения?

Вебер слушал его с едва заметной лукавой улыбкой.

– Для такого, как я, всегда найдется, что делать, – ответил он по-деловому. – Мы снова расправим плечи, может быть, под другим именем. Ну, скажем, как коммунисты. В течение нескольких лет национал-социалистов больше не будет. Все станут демократами. Но это не так важно. По всей вероятности, я когда-нибудь и где-нибудь устроюсь работать в полиции. Может быть, даже с поддельными документами. Так и пойдет дело.

Нойбауэр ухмыльнулся. Уверенность Вебера передалась ему.

– Неплохая идея. А я? Что вы думаете, кем стану я?

– Не знаю. У вас семья, оберштурмбаннфюрер. Тут не так просто позволить себе такие перепады, в том числе нелегальное положение.

– Разумеется. – От хорошего настроения Нойбауэра снова не осталось и следа. – Знаете что, Вебер, мне хотелось бы сделать лагерный обход. Давно я уже там не был.

Когда он появился в дезинфекционном отделении, Малый лагерь уже был в курсе дела. Вернер и Левинский снова переправили большую часть оружия в трудовой лагерь; только Пятьсот девятый оставил себе револьвер. Он настоял на своем, спрятав оружие под кроватью.

Через четверть часа из госпиталя пришло удивительное сообщение: инспекционный обход не преследует карательных целей, шмона в бараках не предвидится, Нойбауэр, наоборот, настроен прямо-таки благожелательно.

Новый староста блока нервничал. Он орал и командовал.

– Только не кричи так, – сказал ему Бергер. – От твоего крика лучше не станет.

– Что?

– Что слышал!

– Я кричу, когда хочу. Выходи! Стройся! – Староста бегал вдоль барака. Собирались те, кто мог ходить. – Это не все! Должно быть больше!

– Мертвецам тоже строиться?

– Заткни пасть! Всем выйти! Лежачим больным тоже!

– Послушай. Об инспекции ничего не известно. Приказ не поступал. Поэтому незачем выгонять весь барак на построение.

Староста блока был весь в поту.

– Я делаю, что считаю нужным. Я староста блока. Где тот, кто всегда с вами тут сидит? С тобой и с тобой. – Он показал на Бергера и Бухера.

Староста блока открыл дверь в барак, чтобы проверить. Именно это Бергер хотел предотвратить. Пятьсот девятого специально спрятали, чтобы он не встретился еще раз с Вебером.

– Его здесь нет. – Бергер загородил ему проход.

– Что-о? Уйди с прохода!

– Его здесь нет, – повторил Бергер, не сходя с места. – Вот и все.

Староста блока уставился на него. Бухер и Зульцбахер встали рядом с Бергером.

– Это еще что такое? – спросил староста блока.

– Его здесь нет, – проговорил Бухер. – Тебе интересно знать, как умер Хандке?

– Вы в своем уме? Подошли Розен и Агасфер.

– Вы знаете, что я могу переломать всем вам кости? – спросил староста.

– Прислушайся! – сказал Агасфер, вытянув свой костлявый указательный палец в сторону горизонта. – Все ближе и ближе.

– Он погиб не во время авианалета, – пояснил Бухер.