Текст книги "Собрание сочинений в 10 томах. Том 9. Пылающие скалы. Проснись, Фамагуста"

Автор книги: Еремей Парнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 32 страниц)

V

Ровнин отвез Катю в музыкальную школу, доставил младшенькую Маринку в детский сад и уж только потом отправился в Институт металлургических проблем. Да и то не прямо, потому что по пути ему предстояло завернуть на станцию техобслуживания за тосолом и крестовиной. Полтора часа ожидания и пренебрежительная ухмылка механика, вынесшего дефицит, окончательно испортили настроение. А тут еще выкинул очередной фортель «жигуленок», одряхлевший на беспорочной службе у прежних владельцев. Несмотря на свежий аккумулятор и свечи «Чемпион», машину удалось завести только с шестой попытки.

День определенно не слаживался. Это стало ясно со всей определенностью, когда малоприветливая секретарша сообщила Марлену, что завсектором внедоменных процессов Громков застрял у руководства и придется поэтому обождать. Сколько времени потратил он зря, пока вышел на этого неуловимого Громкова, и тот после многочисленных телефонных звонков назвал наконец определенный день и час! И вот, пожалуйста…

– Вы не разрешите, так сказать, между делом осмотреть установку? – обратился он к секретарше, промаявшись над уже кем-то почти решенным кроссвордом в «Огоньке».

– Не знаю, право. – Женщина отчужденно поджала губы. – Алексей Валерьянович ничего не говорил…

– Какая жалость! – Марлен отличался завидной настырностью и славился умением отыскивать подходы к самым неприступным характерам. – А мне так он определенно обещал… Я столько слышал про вашу лабораторию! – пустил он пробный шар.

Робко наметившийся процесс сближения был нарушен явлением Громкова. Стремительно пролетев мимо стеллажей с чертежами и всевозможной технической документацией и не удостоив Ровнина взглядом, он скрылся за дверью, прорезанной в разделявшей помещение перегородке.

Громков поднял на вошедшего невыразительные с водянистой голубизной глаза, неопределенным жестом пригласил сесть и тут же уткнулся в лежащие перед ним бумаги. В одной из стопок, придавленной металлической с косым зеркальным шлифом болванкой, Марлен углядел и свое ледериновое сокровище. Он сразу догадался, что болванка имеет непосредственное отношение к делу, которым занимался Громков. Надо будет и им с Ланским переплавить свой порошок в такой вот тяжеловесный слиток, дабы давить потом на психику вечно занятого начальства. Как там ни верти, а готовая продукция убеждает красноречивее всяких слов, не говоря уже о графиках и формулах, углубляться в которые никто не хочет. Громков выглядел примерно так, как и представлял себе Малик. Сравнительно молодой, но уже какой-то безвозвратный, заматеревший, облаченный в невидимую броню элитарности. В своей фанерной выгородке он восседал, как на троне. Электронный телефон со множеством маленьких кнопок, наручные часы с калькулятором, где кнопочки были вовсе микроскопическими, даже оправа очков – все наглядно свидетельствовало о личной причастности к самым последним достижениям технической мысли. Украдкой оглядевшись, Ровнин обратил внимание на висевший на плечиках блейзер с пышным гербом неведомого государства, чем-то неуловимо напоминавший ливрею.

От ребят, которые, собственно, и вывели его на Громкова, Малик знал, что тот приходится зятем директору ИМЕПа, академику, чем в немалой степени и объяснялся взлет доселе ничем не примечательного научного клерка.

Проникаясь все большей неприязнью к хозяину кабинета, Ровнин уже с откровенной насмешкой следил за этим позером в тонкой поплиновой сорочке с небрежно засученными рукавами и приспущенным галстуком. Проглядывая письма с грифами главков и министерств, он капризно выпячивал нижнюю губу, озабоченно играл мускулами лица и брезгливо отшвыривал прочитанное в сторонку. Словом, вершил высший, не подлежащий обжалованию суд.

Малик жалел, что связался с подобным субъектом, и ничего хорошего для себя не ждал. Надо было пресечь контакты в самом начале, а он, святая простота, настырничал, обрывал телефон чуть ли не целый месяц. Вот и дозвонился.

Расправившись с бумагами, Громков потянулся к соседней стопке и, не глядя, извлек из самой ее середины отчет. Присутствие заинтересованного лица ничуть не сказалось на совершенно автоматическом движении его рук.

– Поглядим, чего вы там намудрили, – пробубнил он, привычно разгладив ладонью титульный лист, и очертил фамилии авторов желтым от никотина ногтем. – Ланской, это кто?

– Мой коллега.

– Случайно не родственник Павла Ниловича из Госплана.

– Едва ли! – Ровнин нетерпеливо поежился.

– Кандидат? Доктор? – продолжал свои обстоятельные расспросы Громков. – Значит, такой же мэнээс? Что-то больно много у вас науки для мэнээсов, братцы-кролики. Сплошные дифференциальные уравнения. – Алексей Валерьянович небрежно перелистал страницы. – Я-то о них после института и думать забыл, чего и вам советую. В нашем деле математика одно украшательство. Правильно говорю? – Он глянул на Ровнина поверх очков и тем же незаинтересованным движением откинул еще стопку страниц. – Важно что? Суть! – наставительно разобъяснил, подняв указующий перст. – Согласен?

– Согласен, – через силу выдавил из себя Марлен.

– Ну и молоток, – удовлетворенно цыкнул зубом Громков. – Это что, установка? – спросил он, разглаживая завернувшийся лист, на котором, щедро приляпанная резиновым, еще сохранившим специфический запах клеем, красовалась фотография реактора, сработанного непревзойденной горелкой дяди Вани. – Жидковато.

– Первая прикидочная модель, – прочистив враз пересохшее горло, возразил Малик. – Не она важна, а принцип.

– К принципу мы еще вернемся, – жестко отсек Алексей Валерьянович. – Вы лучше скажите мне, чем отличается ваш реактор от предложенного еще десять лет назад мною и Бессом?

– Чем отличается? – по-школярски переспросил Ровнин, теряя почву под ногами. – У нас, как вы видите, вихревая камера, где газы закручиваются в турбулентный поток. – Он привстал, указывая соответствующий узел на чертеже. – Но мы, собственно, и не претендуем на оригинальность аппаратурного оформления. Новизна, повторяю, в принципе.

– «Новизна»! – фыркнул с коротким смешком Громков. – Вихревые камеры были еще до царя Гороха. Я сознательно отказался от них ради «кипящего слоя». Надеюсь, вам известно, что это такое?

– А как же, Алексей Валерьянович. У нас есть все ваши статьи. Мы ссылаемся на них в списке литературы.

– Тогда вы должны знать, почему мы выбрали для рудно-топливных окатышей именно «кипящий слой», и не городить отсебятину.

– Но мы-то не делаем окатышей, – незаметно для себя Ровнин повысил голос. – В том-то и существо нашего метода, что руда и топливо нагреваются раздельно.

– Ром отдельно, баба отдельно? – Алексей Валерьянович издал негромкий, но явно осуждающий посвист. – Знаете, как одного спросили, любит ли он ромовую бабу?.. Все человечество вот уже десять тысяч лет греет совместно, а у них, изволите видеть, по разделениям. А на кой?

– Так в этом же вся суть! Восстановление идет в основном за счет самой активной составляющей топлива – летучих продуктов.

– Значит, во всем мире живут одни дураки? Значит, одни вы с этим… с Ланским самые умные?

– Ну почему?..

– Не знаю почему, но так получается. На всех коксохимических заводах стараются поскорее выгнать эти ваши летучие, чтобы получить кондиционное топливо, а вы с ними носитесь как с писаной торбой. Оригинальничаете?

– Неужели не ясно, что речь идет о принципиально ином подходе к химизму металлургических процессов? – Отчаявшись пробиться сквозь глухую стену непонимания, Ровнин выхватил свой отчет и лихорадочно бросился отыскивать сравнительную таблицу, с предельной полнотой демонстрирующую преимущества высокомолекулярных восстановителей. – Это конкретная цепочка реакций, которыми можно управлять, как угодно.

– Ничего у вас не получится. – Громков, казалось, никак не прореагировал на таблицу. Но, войдя в раж, Малик этого уже не замечал.

– Вот оно где, комплексное использование! – яростно наступал он, вскочив с места. – Причем грамотное, выверенное до мелочей! Химия, к вашему сведению, наука точная.

– А кто возражает? – Тон Алексея Валерьяновича внезапно сделался примирительным, почти задушевным. – Занимайтесь себе своей химией сколько хотите.

– То есть как? – опешил Марлен.

– Очень просто, – недоуменно развел руками Громков. – Собственно, от меня-то вам чего надо?

Ровнин, не находя слов для ответа, задохнулся, беззвучно раскрыл рот и опустился на стул.

– Ко мне-то вы зачем пожаловали? – продолжал допытываться Громков.

– С кем же еще посоветоваться? – удивленно заморгал Малик, отирая вспотевший лоб. – И установку вашу, Алексей Валерьянович, своими руками пощупать очень хотелось.

– Для какой же, любопытно узнать, надобности? Вам, как я понимаю, наше направление не приглянулось.

– Мы собираемся потихоньку переходить к полу заводской, а это, сами знаете, новое качество. Тут ваш опыт особенно драгоценен.

– Кто бы мог подумать, – Громков насмешливо поскреб подбородок. – А вы, собственно, у кого работаете?

– В проблемной лаборатории Доровского.

– Это который членкором в Новосибирск уехал? Ничего не скажешь, ловкач!

– Почему ловкач. У него имя!

– Разве я в осуждение?.. И во сколько же оценивает Доровский ваш титанический труд?

– Как везде.

– Положим, не везде, но с шефом вам явно не подфартило. Как дальше-то жить планируете?.. Небось заявку на свой сногсшибательный принцип оформить не догадались?

– Почему? Подали.

– И публикации есть?

– Три статьи.

– Молодцы, расторопными оказались. Только бесполезно это все без прикрытия. Жалко мне вас, братцы. Мало того что из вздорной затеи ничего путного не получится, так вас еще и сожрут с потрохами. Жизнь, она беспощадна.

– Получится! – с полной уверенностью заявил Марлен. – Уже получилось. Вы взгляните, полный баланс. Мы даем кокс и окисленную органику, пригодную для дальнейшей переработки. И, конечно, само собой разумеется, даем металл…

– Вот именно даем! – снисходительно кивнул Громков. – Цыплят по осени считают. Пока, если что и выходит у вас, так это в трубочке, а вернее сказать – в пробирке. Начнете осваивать крупные габариты, сразу узнаете, почем фунт лиха. Мы с Бессом все зубы съели, пока вышли на полупромышленный стенд. Альфред Себастьянович два инфаркта на нем заработал. Наукой заниматься – не в бирюльки играть, братцы-затейнички.

Ровнин понимал, что в поучениях Алексея Валерьяновича, кроме издевательского огульного отрицания, была известная доля правды. Но изначальное недоброжелательство и, главное, менторский брюзжаще-снисходительный тон не позволяли принять даже ничтожную ее частичку. Недостойная подлинного исследователя речь, как казалось Ровнину, бросала сомнительную тень и на чужой опыт, представлявшийся сплошь враждебным и лживым.

Марлен готов был спорить с Громковым до посинения и по любому поводу. Поэтому лучше всего было уйти без промедления.

– Вы извините меня, – процедил он, придвигая к себе отчет, – но я не знаю Альфреда Себастьяновича Бесса, хоть и сочувствую его печальной участи. На мой взгляд, инфаркты стоит хватать лишь за настоящее дело, а так лучше поберечь здоровье на радость близким.

VI

Светлана Андреевна пробудилась от солнечного луча, пробившегося сквозь неплотно сдвинутые шторы. Она всласть потянулась, не размыкая век, спустила ногу и, почувствовав шелковистый олений ворс, вдруг поняла, что счастлива. И тут же вскочила, едва не перевернув раскладушку. Поскорее распахнуть шторы. Море ударило в глаза переливчатой зеркальной чешуей. Крохотный домик из гладкого некрашеного дерева и стекла насквозь пронзило туманными струями света. Лучшего дома не было в целом мире. Рунова не уставала благословлять Астахова за то, что он уступил ей это небесное, это морское, это удивительно солнечное бунгало. Все здесь, до самой ничтожной мелочи, ласкало взгляд. Раздвижная стеклянная дверь и раздвижные окна от пола до потолка. Плоская, с небольшим наклоном толевая крыша. Открытая веранда с широким навесом. Вокруг маньчжурские дубы и папоротники, поросшие алыми розетками огневиков. Внизу полузатопленная, насквозь проржавевшая баржа, служившая причалом. Бунгало прилепилось как раз в том месте, где кончался склон сопки и начинался обрыв.

Они приехали сюда уже ночью. Астахов зажег карманный фонарик и отпер дверь. Руновой показалось, что она повисла в космическом пространстве.

– А это ничего, что вы здесь, как в аквариуме, видны со всех сторон? – спросила она, любуясь игрой светляков.

– Но ведь и мне все видно… Наконец-то я дома! Только здесь по-настоящему и могу дышать.

Светлана знала уже, что он сам спроектировал и построил это милое крохотное жилище, состоящее из «аквариума» и миниатюрного душа за узенькой дверцей в задней стене. Все было продумано до мельчайших деталей. Просмоленная в несколько слоев крыша, выдерживающая любой тайфун. Скрытая электропроводка. Свайный, укрепленный камнями фундамент. Душевая цистерна. И широкая затененная эта веранда, куда можно вынести шезлонг, откуда сквозь узорную прорезь листвы видна вся бухта. Астахов буквально вылизывал бунгало, как кошка любимого котенка. Общему замыслу отвечали и аскетически-благородные детали внутреннего убранства.

Тонкие пластины розового дальневосточного кедра понизу стены, оленья шкура на полу и позеленевший бронзовый подсвечник в виде дельфина – вот и все украшения. Впрочем, украшения ли?

– Человек должен постоянно видеть открытую душу дерева, – объяснил Астахов. – Дерево – лучший из материалов. Оно красиво само по себе, своей теплотой и строгой функциональностью. Нет ничего благороднее дерева. Утром сами увидите, какой узор. Трудно оторваться.

Вспомнив теперь этот восторженный панегирик, Светлана засмеялась и села на теплый пол, чтобы разглядеть каждую мелочь. Розовый отполированный кедр действительно притягивал взгляд. Глаза отдыхали от ярких красок моря, листвы и неба, от слепящих вспышек на расплавленной воде. А на оленью шкуру будет приятно прилечь в жару, когда так раздражает натянутая ткань шезлонга. Подсвечник же просто необходим после одиннадцати часов, когда выключают движок. В этом Рунова уже успела убедиться. Она живо припомнила, как скатывались мутные стеариновые слезы на позеленевшую морду дельфина и фантастические бабочки эскадрильями летели на шаткое пламя свечи.

Светлана увидела этих бабочек в первые же минуты, когда Астахов вынес свечу на веранду. Казалось, что это сон. Цветастая восточная легенда.

Какие-то невероятные шелкопряды и бражники, огромные, как летучие мыши, совки с хищными желтыми глазищами на крыльях, ночной павлиний глаз и болезненно-зеленые парусники с длинными вуалевыми хвостами. Это был яростный напор, ликующий праздник. Только в тропиках она видела нечто подобное.

Треск и шелест крыльев наполнили бунгало. На стенах, на полу, на спинах людей ширились разноцветные мозаики. Словно все бабочки мира слетелись сюда, чтобы принять участие в импровизированном торжестве. И хотя все чертовски устали с дороги и мечтали как следует выспаться, как-то само собой получилось, что пиршество затянулось почти до рассвета. Вину за столь грубое нарушение режима единогласно возложили на Неймарка, который заявился приветствовать гостью с букетиком полевых цветов и бутылкой портвейна.

– Вообще-то у нас на станции сухой закон, – сказал Астахов. – Но сегодня по случаю приезда и знакомства можно. Немного.

После портвейна пили сладкий и крепкий вьетнамский ликер, а затем отыскали еще какое-то красное вино. Бабочки кружились в вечно изменчивом узоре калейдоскопа, падали на головы и в стаканы. Увидев индигово-изумрудную, с переливчатыми, как перламутр, хвостатыми крыльями красавицу, Рунова осторожно поймала ее и вынесла наружу. Море тихо и свободно дышало в непроницаемой темноте. Но горизонт дымился синим, как от электросварки, светом. Наполненною холодной фосфорической пылью, скользил над водой прожекторный луч. Он медленным циркулем обвел бухту, на миг залил лунным сиянием кроны дубов, бунгало и нестерпимой звездой ударил в глаза. Ночная гостья, как завороженная, сидела на ладони, крепко вцепившись мохнатыми лапками в палец. Только дрожали чуткие антенны перистых усиков. Светлана стряхнула ее. Бабочка вспыхнула на миг, как серебряная фольга, и полетела прочь, вдогонку за призрачным светом.

– Это какое-то наваждение, – сказал Неймарк, неслышно появившись на веранде. – Сначала я тоже, позабыв про своих морских ежей, помешался на этих жутких бабочках. А потом узнал, что они столь же обычны в этих местах, как наши августовские траурницы, казавшиеся мне в детстве самыми большими и красивыми в мире.

На том и закончился длинный-предлинный день. Светлана проспала от силы часа четыре, но проснулась совершенно отдохнувшая. Она уже не помнила, когда прежде ей так нетерпеливо и остро хотелось жить. И смеяться хотелось. Но более всего – есть. Критически осмотрев остатки вчерашнего пиршества, она нашла подсохшую корочку черного хлеба и с наслаждением впилась в нее зубами. «Крепкими молодыми зубами», – подумалось ей.

Она накинула ситцевый сарафан, нашла полиэтиленовый мешочек и побросала в него алюминиевую посуду. Потом постояла, вся облитая солнцем, на веранде и вдруг, почти неожиданно для себя, спрыгнула и понеслась вниз по крутому склону, взрывая суглинок.

Опомнилась от захватывающего дух полета сквозь ломкие папоротники только на прибрежной гальке. Здесь было тенисто и сыро. От гладких обкатанных камней тянуло холодком. На баржу вели выбеленные непогодой и солнцем мостки. Но прежде чем ступить на их шаткие скрипучие доски, Светлана взглянула вниз и тихо вскрикнула, увидев у самых ног морскую звезду. Пухлая, как подушечка для игл, она застыла в кристальной воде, муарово переливаясь густой, обрызганной оранжевыми пятнышками лазурью. Море клокотало изощренной палитрой жизни, щедро выплескивая ее на берег. Среди гниющего плавника и похожей на обрезки папиросной бумаги морской травы валялись вдоль самой кромки тишайшего прибоя ржавые высушенные звезды, хрупкие панцири ежей, хрустящие под ногой вороненые раковины с перламутровым отблеском небытия. Разделенные ничтожной пядью воды, они были так близки, жизнь и смерть, и так необратимо отличны цветами фамильных флагов. Жизнь ждала за демаркационной линией пенных кружев. В вечном омуте, притягивающем и пугающем невиданной прозрачностью. Далеко в глубину уходили неподвижные ленты водорослей, и голубоватые смутные тени мальков, изредка посверкивая жестяным брюшком, сновали вдоль борта.

Позабыв миски и кружки на берегу, Светлана перескочила на баржу, бросила на ржавый кнехт сарафанчик и ласточкой ушла в неподвижную зеленоватую глубину, пронизанную до самого дна колышущейся солнечной сетью.

Еще не осознав ледяного ожога, она преисполнилась ликующей уверенности, что и завтра, и послезавтра – всегда не умолкнет в ней этот упоительный зов.

Плыть и знать, что молодость не кончается и все повинуется, все удается. Ты частица бессмертной стихии, яркая блестка неразрывного целого, и тебя увлекает течение в ослепительный круговорот. Каждым биением пульса, всем кровотоком ты отзываешься на вечную эту игру. Ныряя до боли в ушах. Вырываясь с последним выдохом к небу. И вне памяти, узнаешь, принимаешь, сливаешься с невыразимой той многоликостью, что настигает повсюду. Вскрик чайки, покачивающейся на неподвижно раскрытых крыльях. Полет пузырьков из уголка твоих губ к ртутному зеркалу над головой. Скользкое касание водорослей. Горечь океанской соли. Запах йода и пены, мылко плеснувшей в лицо.

И лишь потому, что все это есть и вечно пребудет, ты постигаешь и помнишь себя. Свои ловкие руки и плечо, рассекающее волны, длинные ноги и тела дельфиний извив.

С холодной дрожью пришло отрезвление. Когда же Светлана Андреевна спохватилась, что оставила резиновую шапочку в чемодане и ее золотистую косу размочалил океанский рассол, эйфория растаяла без следа. Но осталось ощущение бодрости и, после растирания махровым полотенцем, солнечного жара в груди.

Теперь работать, сказала она себе, до беспамятства, до остановки движка.

VII

Ночь сгорела в полете навстречу солнцу. Помятая и невыспавшаяся, с головной болью, пульсирующей в левом виске, сошла Анастасия Михайловна с трапа в аэропорту Улан-Батора. Невиданной яркости небо едва не ослепило ее. Она и вообразить не могла такую захватывающую дух беспредельность. В безвоздушной сверкающей пустоте снежно серебрились тонко прорисованные завитки облаков. И как неправдоподобно высоко были разметаны они над лесистыми, мягко очерченными зубцами возвышенностей!

В аэропорту, завивая воронками пыль, гулял сухой и холодный ветер. Но невесомые пенные шапки, вместо того чтобы величественно проплывать над зачарованной планетой, пугающе зависли в лазури, пятная неподвижными темно-фиолетовыми лоскутами теней первобытную степь.

Неуверенно пошатываясь и не переставая изумленно оглядываться, Лебедева побрела к аэровокзалу. Высматривавший ее второй секретарь из аппарата экономического советника безошибочно распознал свою подопечную. Взяв у Анастасии Михайловны паспорт, а заодно и дорожную сумку на урчащих колесиках, он играючи проделал необходимые формальности. Она и оглянуться не успела, как очутилась на стоянке машин, где, нетерпеливо прохаживаясь возле серой «Волги», изнывал Дмитрий Васильевич Северьянов.

– А вот и ты наконец, – отметил он, поспешно распахивая дверцу. – Давай в темпе, на двенадцать назначено совещание.

– Вы поезжайте, – кивнул второй секретарь, – а я подожду багаж. – Он предупредительно передал Лебедевой ее сумку.

– Это тебе, – спохватился Северьянов и сунул ей небрежно завернутый в газету букет тюльпанов. Плюхнувшись рядом с водителем, он положил на колени пухлую папку с документацией и нетерпеливо расстегнул «молнию». – Первый раз тут? – спросил, не оборачиваясь.

– Первый. – Она расправила юбку и, благодарно улыбнувшись, помахала рукой встречавшему ее молодому сотруднику посольства. – Ах, какое небо в Монголии! Былинное, вещее…

– Да-да, здесь есть на что полюбоваться, – пробормотал Дмитрий Васильевич, уткнувшись в отпечатанные на ротапринте таблицы. – Жаль только, времени нет. Я кое-какой материальчик для тебя приготовил.

– Ты просто неподражаем, Дима. – Лебедева сделала возмущенное лицо. – Разве можно так с места в карьер? Мне же нужно себя в порядок привести, переодеться хотя бы…

– И так хороша будешь, – сварливо откликнулся Северьянов. – Подумаешь, генеральша!

– Вот именно, – вздохнула Лебедева, и при мысли о том, что не смогла предупредить мужа, служившего в отдаленном округе, о своем внезапном отъезде, она вновь ощутила тревожную досаду.

– Ты чего? – обернулся Северьянов, поймав в зеркальце водителя ее приунывший, растерянный взгляд.

– Да как-то все у нас наперекосяк! – Анастасия Михайловна сжала в сердцах кулачки. – Две ночи подряд вызванивала и без толку… Может, учения у них или еще что?.. Пришлось телеграмму послать.

– Значит, все в порядке. Телеграмма дойдет.

– Много ты понимаешь, – вздохнула Лебедева. Она отчетливо представила себе, как, вернувшись с учений в необжитую, вечно пустующую квартиру, Павел найдет ее телеграмму. Голодный, усталый, он, конечно же, сразу позвонит домой: все ли в порядке, здоровы ли дети и как они ощущают себя в отсутствие нерадивых предков. А как ощущают? Скверно.

– Разве это нормально? – пожаловалась она. – И сами не живем, и детей калечим.

– Телефонный разговор мы тебе устроим, – безошибочно сориентировался в сложной ситуации Северьянов. – А уж как вам далее жить, разберетесь дома.

– Правда? – просияла Лебедева. – Пожалуйста, Дим!

– Да хоть сразу после совещания. – Он посмотрел на часы, прикинув разницу в поясах. – Или вечером… Говори сколько хочешь. Фирма за расходами не постоит.

– И не думай! – запротестовала она. – Я женщина состоятельная. Вот только поменяю чеки и…

– Брось, – досадливо прервал Северьянов. – И вообще, Тася, кончай свою бабскую канитель. У всех семьи, у всех проблемы, и все как-то улаживается. Пора перестраивать мозг на рабочую волну. Времени на самокопания и прочую акклиматизацию нам не отпущено. Учти. Тридцать минут на душ я уж как-нибудь для тебя урву, а больше ни-ни.

– Ты в своем стиле!

– Естественно, в своем, в чьем же еще?.. Прогляди на досуге. – Он передал ей через плечо свернувшиеся в трубку страницы. – Оно полезнее, чем в окно-то таращиться.

– Димуля! И в кого ты только уродился такой! – Приободренная Анастасия Михайловна обнаружила подколотый к тексту фотоснимок. – Из космоса?

Зная о том, что, заняв ответственный пост в СЭВе, Северьянов большую часть года проводит в разъездах, она не принимала его нарочитую грубоватость всерьез. Корча из себя деловитого сухаря, бюрократа, он, скорее всего, пытался прикрыть собственную неустроенность и саморазлад. Впрочем, он и в молодости частенько валял дурака, стремясь выглядеть прожженным циником, которому все нипочем. Возможно, обманывал этим сам себя, но, скорее всего, маскировал болезненно обостренную уязвимость.

Лебедевой, хотя мучившая ее головная боль унялась, не хотелось зарываться, вот так с ходу окунаться в работу. Здесь, в машине, это было и бесполезно, и обидно. В приспущенное окно рвался тугой ароматный ветер, от которого в радостном предчувствии сжималось сердце. Мелькали украшенные затейливым орнаментом белые войлочные юрты, осыпанные прошлогодней лиственничной хвоей лесистые склоны, галечные излуки, где по колено в бурной воде застыли, как из бронзы отлитые, кони.

– Безумно интересно! – Анастасия Михайловна с наслаждением вдохнула горьковатую струю. – Полынью пахнет…

– Если будешь паинькой, свезу тебя в Гоби, – пообещал Северьянов, – свежего кумыса отведать.

– Да пила я кумыс… А что за совещание, Дим? Ты не шутишь?

– Не до шуток, мать! – Он демонстративно постучал по циферблату. – Венгры и чехи уже ожидают нас в холле. Про монголов и наших ребят я уж и не говорю.

– Но к чему такая спешка?

– Так вышло, я не нарочно. Завтра утром улетаем на юг.

– Ну и темпы у вас, Дмитрий Васильевич! А я-то думала, дура, что сумею передохнуть в золотой и дремотной Азии. – Она по-прежнему не воспринимала его торопливость всерьез. – А меня с собой берете?

– Естественно, если ты, конечно, не против.

– Я целиком и полностью за, хотя не знаю, какой от этого будет толк. Ведь ваша геологическая премудрость для меня темный лес.

– Не придуривайся, Тася! Двадцать лет в этом варишься. – Северьянов явно был не расположен шутить. – Газом запахло, понимаешь?

– Да ну! – Только теперь она поняла, что Дима нервничает всерьез. – Неужели нашли?

– Если бы! Бродим где-то возле, как в игре «горячо – холодно», а в руки не дается. Ты хоть понимаешь, что значит для Монголии газ в этом районе? С его сказочными запасами РУД?

– Догадываюсь, Дмитрий Васильевич, потому что совершенно случайно слыхала, сколько вы ухлопали на разведку. – Отвернувшись от окна, она затенила, чтоб не отблескивал, снимок с белыми уголками масштабной сетки. – Так нашли или нет? Я в самом деле в этом не разбираюсь.

– В чем ты не разбираешься? – Северьянов тяжело повернулся и бесцеремонно выхватил фотографию. – Вот последний шедевр космической съемки. – Он очертил замкнутый контур. – Видишь, как четко отбиваются границы?

– Ну-ка дай. – Лебедева повернула снимок к себе. Теперь она легко различила размытое темное пятно, оконтуренное более светлыми участками. – На мишень похоже.

– Мишень! Только какая мишень? В «яблочке» определенно ничего нет. Зато все сходится на том, что месторождение следует искать где-то тут, на окраине, в «молоке», так сказать.

– Ив чем проблема.

– В том, что это сотни и сотни километров. Если бурить вслепую, можно канителиться до морковкина заговенья. Улавливаешь?

– Не совсем. – Анастасия Михайловна задумчиво поправила волосы. – Если я не ошибаюсь, газосъемка и геофизика подтвердили ваше предположение?

– Полностью, но мы по-прежнему топчемся на одном месте.

– Тогда я совсем ничего не понимаю! Ведь минуту назад ты сказал, что запахло? Это как же понимать?

– Вот ты о чем! – догадался Северьянов. – Смотри сюда. – Он поймал на лету выскользнувший фотоснимок. – Здесь, – последовал энергичный щелчок по темному пятну, – обычные латеритовые породы, словом, сплошной красноцвет, а тут, где мы, собственно, ковыряемся, сероцветные толщи. Словно чертик из коробки. Теперь усекла?

– Ты полагаешь, это не случайно? – Лебедева озадаченно помассировала висок, вновь ощутив приближение боли. – Думаешь, есть связь?

– А чем черт не шутит? Скажи мне, отчего красноцвет переходит в сероцвет, и я, возможно, пойму, где следует искать газ. В природе все жестко взаимосвязано, спутано в плотный клубок.

– Ты слишком плохо думаешь о природе. Она значительно изощреннее, чем это кажется вам, геологам.

– Ты ругаться сюда приехала?

– Я же не утверждаю, что геология не наука, – улыбнулась Анастасия Михайловна, припомнив давний их ожесточенный спор. – Но это не точная наука, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Не обольщайся, Дима. Твой эмпирический интуитивизм может никуда и не привести.

– А я верю, – упрямо тряхнул головой Дмитрий Васильевич. – Верхний мел определенно дышит газом, и это как-то связано с превращением красноцветных пород.

– С восстановлением, – поправила Лебедева.

– Что ты сказала? – насторожился Северьянов.

– Я сказала, что трехвалентное железо восстанавливается до двухвалентного, и это, на мой взгляд, никак не связано с присутствием газа.

– Мое дело сформулировать задачу, а дальше делай что хочешь. Лишь бы выдала результат. Ваша химическая ахинея не для меня.

– Весьма лестно, конечно, но это ты зря. Физико-химический анализ – штука до ужаса прозаичная. В Москве ли, в Улан-Баторе, даже на Гавайских островах он даст одну и ту же цифирь.

– А что мне с нее? Мне идея важна, осмысление, можно сказать, геологического процесса.

– В самом деле? – Анастасия Михайловна позволила себе лукаво прищуриться. – Тогда не мечи икру. Дай мне почувствовать себя человеком. Не торопи меня, Дима. Когда будет надо, я сама попрошусь в поле. Пока поживу тут, освоюсь, осмыслю, как тебе мечтается, – словом, изучу материал.

– Мне каждый день дорог.

– Именно поэтому.

– А как же Гоби? Аймак? Нас ведь ждут. Грандиозный сабантуй небось затевается…

– Летите, пируйте. И вообще – не втягивай меня в свои геологические авантюры. Подлинная наука не терпит суеты. Она требует сосредоточенности.

– Очень мило. Вот уж не знал, что ты стала такой. Одно слово, дамочка с норовом. – Было похоже, что он сдался.

– Да, я такая. Генеральша! У меня, Дима, муж генерал… Нам долго еще?

– Скоро будем на месте, – откликнулся молчавший всю дорогу шофер.

– А как насчет поесть в монгольской столице? – поинтересовалась Лебедева, закрепляя одержанную победу. – Чего-нибудь оригинального? – Она уже знала, что без стакана горячего чая головной боли не одолеть.