Текст книги "Джимми Хиггинс"

Автор книги: Эптон Билл Синклер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 26 страниц)

Глава XXV ДЖИММИ ХИГГИНС СТАНОВИТСЯ НА ОПАСНЫЙ ПУТЬ

I

Пока Джимми бродил по улицам французского городка, ожидая .выздоровления, на фронте продолжались кровопролитные бои. В середине июля немцы сделали последнюю отчаянную попытку перебраться через Марну, но объединенные силы французов и американцев остановили их. Вслед за тем союзные войска начали контрнаступление, атаковали германский клин с фланга и погнали бешено сопротивлявшегося врага прочь с французской земли. Вся Франция взволнованно замерла, но к радости людей примешивался страх: сколько уже было .подобных надежд за эти страшные четыре года, и каждый раз они рушились! Но сейчас можно было смело сказать, что это действительно поворотный момент. Как ни сопротивлялись немцы на каждом шагу, им все-таки пришлось очистить долину Марны, и союзники продолжали наносить им удары то тут, то там, быстро перемещая свои части и сбивая с толку неприятеля.

Обо всем этом Джимми читал в армейской газете «Старз энд страйпс» и теперь, впервые за четыре года, целиком поддерживал войну. Он мысленно присутствовал^ в каждом сражении, стиснув зубы, сжав кулаки, всей душой отдаваясь делу. Последствия наркоза прошли, и Джимми начинал уже забывать о своей ране; теперь он понял, что любые раны и даже смерть не страшны – хотя, конечно, в этом мало радости, но смириться все-таки можно, если знаешь, что это поможет обрубить зверю клыки и когти.

Раньше слово «немец» связывалось в представлении Джимми с такими людьми, как Мейснер, Форстер, Шнейдер, но теперь их место заняла огромная серая фигура над краем воронки от снаряда, с лицом, искаженным ненавистью, и со штыком на изготовке. Пожалуй, самым сильным ощущением Джимми за всю его жизнь была радость, которую он испытал в тот миг, когда сообразил, что какой-то американец всадил пулю в этого серого молодчика. Пускай будет побольше «пончиков», чтобы от их пуль свалились все серые фигуры до последней! Джимми, конечно, понимал, что политика, за которую он ратовал в Америке, преследовала совершенно иные цели, и если бы Джимми Хиггинсу в Лисвилле удалось тогда добиться своего, то не было бы никаких «пончиков», чтобы спасти Джимми Хиггинса в «Чатти-Терри»! В этом он ничуть не сомневался, и на некоторое время пацифист в нем умер.

В госпитале он прислушивался к разговорам солдат. Все они прошли сквозь те же испытания, заработали раны – кто легкие, кто потяжелее,– но это ни на йоту не сломило их дух – все как один они мечтали вылечиться и снова попасть на передовую, пака игра там еще не кончилась. Да, именно так они относились к войне: для них она была игрой, самой азартной, самой сенсационной из всех игр. Эти парни были воспитаны на футболе; футбол являлся главным предметом их обучения, и каждый год все новые сотни тысяч молодых американцев привыкали видеть в нем единственный интерес жизни. Они-то и внесли в армию и внушили миллионам своих менее счастливых товарищей, которым не пришлось учиться ни в высшей, ни в средней школе, дух и приемы футбольной игры: слаженность действий, быстроту, упорную тренировку, безоговорочную преданность друг другу, настойчивые поиски новых комбинаций, новых хитростей, при полном, главное, безразличии к тому, что можно сломать себе ключицу или повредить сердечный клапан. Лишь бы только выиграть!

И эта-то армия атаковала врага, который надеялся, что его пулеметы отбросят американцев и прикроют эвакуацию материальной части и тяжелых орудий. Вот почему молодые янки кинулись тогда овладевать искусством внезапного захвата пулеметов. Джимми прислушивался к тому, что говорят эти новые люди, и наблюдал, как они репетируют приемы нападения. Танки – это неплохо, и самолеты – неплохо тоже, когда они есть; но по большей части в нужную минуту ни тех, ни других не бывает. Поэтому «пончики» учились захватывать вражеские пулеметы при помощи простого штыка. Небольшой отряд, слаженный, как футбольная команда, с собственной системой сигнализации, хитро продумав все детали нападения, отправлялся ночью на облаву. Эта игра обходилась недешево – в лучшем случае треть игроков возвращалась живой! Во, даже если хоть один солдат пробивался к пулемету, это была победа, ибо он мог повернуть пулемет в сторону отступающих немцев и перестрелять их столько, чтобы в одну минуту перекрыть потери в отряде.

II

Плечо Лейси Гренича зажило, и его послали обратно в часть. Лейси признался Джимми Хиггинсу, что знакомство с социалистом имело для него огромное значение. Если бы он мот разделить с Джимми его взгляды, он согласился бы жить, несмотря на свой позор. Джимми назвал ему некоторые книги, советуя их прочесть, и Лейси обещал это сделать. Разумеется, Джимми был горд и счастлив: мысленным взором он уже видел, как завод «Эмпайр» передают в руки рабочих,– иными словами, харакири капиталистической системы в одной из отраслей американской промышленности.

Джимми получил письмо от знакомого рабочего с ремонтной станции – своего последнего места работы. Тот рассказывал, что их сектор занят американцами – теперь у них большая мастерская,– и спрашивал, когда Джимми думает вернуться. Но Джимми не стремился к возвращению – перспектива заниматься ремонтом мотоциклов не представлялась такой уж привлекательной человеку, который остановил целую армию гуннов и одержал победу при «Чатти-Терри». Доказав свои отменные боевые качества, Джимми подумывал о том, чтобы перейти в настоящую армию, на настоящую работу, достойную мужчины!

Он обратился к начальнику своей моторизованной части с письмом и, рассказав, что с ним произошло, попросил помочь ему. Начальник ответил, что назначает проверку, и если рассказ Джимми подтвердится, он будет представлен к награде и повышению. И что же? Через месяц, когда Джимми собирался выписываться из госпиталя, пришло официальное извещение, что ему присужден чин сержанта моторизованного транспорта и что он должен явиться в такой-то порт на Ламанше в военную комендатуру за получением назначения. Сержант Джимми Хиггинс!

Джимми, конечно, отправился туда и был назначен старшим над дюжиной мотоциклистов и ремонтников, недавно прибывших из-за океана. Эти люди смотрели на Джимми почтительно, как на ветерана и героя, так что он, за всю свою прежнюю жизнь не имевший ни над кем власти (если не считать Джимми-младшего и двух малышей), мог бы чуточку возгордиться. Но здесь предстояла настоящая работа и зазнайство было неуместно. Атмосфера была насыщена тревогой, ходили самые невероятные слухи, строились всяческие догадки,– дело в том, что маленькому отряду Джимми Хиггинса, состоявшему из особо квалифицированных людей, предстояло выехать по специальному заданию в какую-то экспедицию, по всей вероятности морем. Но куда – не говорилось, в армии это не положено. И вдруг в один прекрасный день им выдали овчинные полушубки и тяжелые сапоги на теплой подкладке. Это в середине-то августа! Все сразу поняли, что предстоит поездка на крайний север и, вероятно, надолго. Неужели внезапное наступление на Балтике? Балтика? Возможно, говорили умные люди, а может быть, и Архангельск. Про это место Джимми никогда прежде не слышал. Где оно находится? Оказалось, что это порт на крайнем севере России, куда союзники завезли несметные запасы, и теперь, когда русские вышли из войны, все это добро грозятся присвоить немцы.

Джимми так и затрепетал от головы до самых подошв своих новых теплых сапог. Он поедет в Россию и увидит революцию! Сейчас у него было весьма неясное представление о мировой обстановке, так как последние три-четыре месяца он читал лишь официальные газеты, занятые практической стороной войны и тщательно избегавшие каких бы то ни было намеков на неполадки и трудности. Люди, с которыми Джимми беседовал, уверенно заявляли, что союзники вынуждены . предпринять какие-то шаги в противовес Брестскому миру: ведь если немцам будет дозволено захватить беззащитную Россию и использовать ее в своих целях, они тогда продержатся еще сто лет! Русский народ должен сам это понимать и радоваться, что союзники идут ему на помощь. Джимми не чувствовал на этот счет большой уверенности, но тут ему вспомнились братья Рабины с их восторженной верой в союзников, и он, упрятав подальше сомнения, помог своему отряду погрузиться на борт транспорта.

III

Плыли по Северному морю и вдоль берегов Норвегии, где царят вечные туманы и дуют без устали ветры; плыли, подвергаясь ежесекундно опасности со стороны подводных лодок и мин. В экспедиции участвовало три транспорта с конвоем: двумя крейсерами и полдюжиной миноносцев, рисовавших вокруг судов свои пенистые узоры. Постепенно становилось все холоднее, дни уменьшались – суда входили в страду полночного солнца, но это было уже такое время года, когда там начинается полярная ночь. У солдат было много свободного времени для чтения и бесед. Джимми, по своему обыкновению, высказывался о войне с социалистической точки зрения, защищая русских революционеров, и, как всегда, кого-то разозлил, и тот донес начальству о его крамольных взглядах.

Командиром Джимми был лейтенант Ганнет. До войны он служил конторщиком на текстильной фабрике и никогда не занимал начальственного положения. А тут вдруг пришлось учиться командовать людьми, и он решил, что это нужно делать в очень резкой и повелительной форме. Ганнет был весьма добросовестный молодой человек и ревностный солдат, готовый терпеть любые трудности и опасности при выполнении своего долга. Джимми не мог, конечно, оценить эти качества. Он знал одно: у начальника такая манера сердито глядеть из-под очков, будто он заранее уверен, что ему все лгут.

Лейтенант Ганнет не стал даже спрашивать Джимми, что он такое говорил,– он сам повторил все, что ему донесли. И да будет известно Джимми Хиггинсу – он такого рода разговорчиков среди солдат не потерпит! Обязанности сержанта Хиггинса заключаются в том, чтобы содержать в исправности мотоциклы и следить за работой мотоциклистов. А по поводу всего прочего пусть держит язык за зубами и не лезет решать государственные дела. Джимми осмелился заметить, что он лишь повторил то, о чем все время говорит президент Вильсон. На это лейтенант отвечал, что его нисколько не интересует мнение сержанта Хиггинса о мнениях президента Вильсона,– пусть сержант Хиггинс оставит свои мысли при себе, иначе у него могут быть серьезные неприятности.– Джимми ушел от него, кипя гневом, снова чувствуя себя мятежником, каким он был некогда среди социалистов Лисвилла.

Интересно все-таки знать, какие права у солдата? Дозволено ли ему, например, беседовать о политике и соглашаться с высказываниями президента своей страны? Разрешено ли ему верить в то же, во что верит президент: в справедливый мир и право всех народов на свободу и самоопределение, хотя бы многие офицеры в армии и относились к этим идеям с презрением и ненавистью? Джимми этого не знал, и ему некого было спросить; он знал, однако, что, когда шел бороться за демократию, то не отказывался от своих прав гражданина. И если эти права вздумают у него отнять, это будет не без борьбы.

IV

Транспорты вошли в полосу низких густых туманов, айсбергов и скалистых утесов, покрытых снегом, над которыми кружили стаи чаек. Много дней и ночей плыли по арктическим водам – и вот, наконец, Белое море и Архангельский порт.

Союзники находились в Архангельске с самого начала войны, сооружая доки, склады и железнодорожные депо; но никак не могли настроить столько, сколько требовалось, а тут еще полностью развалилось транспортное ведомство гнилого русского правительства. Поэтому горы всевозможных материалов для нужд армии валялись под открытым небом в порту. По крайней мере такую версию Джимми слышал и даже читал в газетах, что такое заявление было сделано в ответ на запросы в английском парламенте. На этом-то основании он и решил, что его прислали сюда спасать от немцев эти горы ценного имущества, и был поражен, когда, оглядев порт, не нашел ничего похожего.

Дальше, вглубь материка, простирались непроходимые хвойные леса и замшелые болота, где даже летом можно

было увязнуть по шею. Теперь, в сентябре, они уже покрылись плотным льдом, и по ним надо было ездить на санях в оленьей упряжке, закутавшись в меха,– точь-в-точь дед Мороз с картинки, виденной в детстве, только бороды не хватает! Но главным средством сообщения армии были реки, перерезавшие леса и болота, и одна единственная железная дорога, которую сейчас приводили в порядок.

Никаких дорог для езды на мотоцикле в этом краю не было даже летом. Джимми выяснил, что ему предстоит работать в городе и ближних военных лагерях. Несколько улиц будут очищать от снега для его маленького отряда связных. Ну, пускай даже кто-нибудь из них когда и свалится в сугроб, а когда и мотоцикл повредит, все это еще туда-сюда – Джимми стерпел бы такое и с радостью руководил бы порученным ему делом, если бы его не грызла тревога.

Первые несколько дней было, конечно, не до размышлений. Он трудился, как муравей, над выгрузкой отряда на берег и оборудованием мастерской в железном бараке, где в каждом конце гудело по печке и были свалены кучи дров, доставляемых крестьянами на крепких розвальнях, запряженных оленями. Джимми и его подчиненные работали не только днем, но и по вечерам и не считаясь с воскресеньями. Командованию надо было разместить на берегу пять тысяч солдат со всем снаряжением, и это делалось в такой ужасной спешке, словно в любую минуту могли нагрянуть немцы. Прошло немало времени, прежде чем Джимми выбрался походить по городу, познакомиться с прибывшими сюда за месяц до них «том-ми» – английскими солдатами – и разузнать, чем они здесь занимались и чем собираются заниматься.

В начале Джимми считал, что экспедиция прибыла для борьбы с немцами, но теперь y него возникли сомнения: уж не для борьбы ли с большевиками? В Архангельске произошла социальная революция, и совет рабочих и крестьян взял власть в свои руки, но внезапно на город напали английские моряки и пехота, которые вынудили революционеров поспешно отступить. Сейчас снаряжается одна экспедиция по железной дороге и другая – водным путем по Северной Двине, чтобы вынудить русских социалистов отступить вглубь замерзших болот. А тут еще прибывают американские войска, их спешно выгружают на берег в полной боевой готовности. Для чего же как не воевать против рабочего государства?!

Джимми был в полном смятении. Все это было так ново для него и странно, а посоветоваться не с кем! Дома, в Лисвилле, если перед ним, как перед социалистом, возникла бы какая-нибудь проблема, он пошел бы к Мейснеру, Станкевичу или к своему партийному руководителю—товарищу Геррити или к товарищу Мейбл Смит, председателю литературной комиссии. А здесь, среди военных, Джимми не знал ни одного человека, мало-мальски знакомого с радикальными идеями; все смотрели на большевиков, как на бешеных собак, предателей, преступников, сумасшедших – какими только словами их не обзывали! Большевики изменили союзникам; они-де объединились с Германией, чтобы уничтожить демократию; потому-то американцы и прибыли сюда – преподать им урок законности и порядка. Американцы считали себя авангардом громадной экспедиции, которая дойдет до Петрограда и Москвы и уничтожит все следы большевизма на земле. А Джимми Хиггинс – он должен им в этом помогать! Джимми Хиггинс, скованный по рукам и ногам, с кляпом во рту, привязанный к колеснице милитаризма, должен принять участие в уничтожении первого в мире пролетарского государства!

Чем больше Джимми думал об этом, тем сильнее разгорались в нем гнев и чувство личной обиды – ну и подлый же трюк сыграли с ним! Он согласился поверить их пропаганде, наглотался их патриотизма, бросил все, чтобы поехать бороться за демократию. Он воевал за Америку, рискуя жизнью, пролил за нее свою кровь, пережил такие страшные муки! А они преподносят ему теперь сюрприз – воюй, мол, против рабочих, как какой-нибудь американский полисмен! Хороша демократия! Высаживаются как интервенты и гордятся тем, что намерены победить русских революционеров!

А Джимми Хиггинс, подчиняясь законам военного времени, обязан повиноваться и держать язык за зубами! Джимми вспомнил всех своих американских друзей, которые выступали как враги милитаризма: товарищей Мэри Аллен, Мейбл Смит, Эвелин Бэскервилл и товарища Геррити. Он не посчитался с их советами: если бы они сейчас увидели, что он делает, с каким презрением оттолкнули бы они его! При одной мысли об этом Джимми сжался от стыда, и ему не стало легче, даже когда кто-то из его подчиненных разъяснил ему подоплеку происходящих событий: чтобы вынудить англичан поставить свои войска под контроль французского главнокомандующего и таким образом спасти Францию, американцы тоже подчинили свои войска французу. И что же получилось? В результате их прислали сюда и заставляют воевать против революционного правительства, отказавшегося платить царский долг Франции и этим обидевшего хозяйственный народ, который всегда знал цену деньгам!

V

Джимми встретил одного человека, настолько похожего на Дерора Рабина, что едва не принял его за своего друга портного. Высокий черноусый крестьянин привез дрова в мастерскую; с ним был помощник – молодой парень, еврей, с острым лицом и живыми черными глазами. У него были впалые щеки, словно от многолетнего недоедания, и он все время надсадно кашлял. Ноги и руки его были обмотаны тряпками – видимо, вместо сапог и рукавиц. Но он казался бодрым. Бросив охапку дров на пол, он кивнул и сказал:

– Здорово!

– Здорово! – ответил Джимми.

– Я говорю по-английски,– сказал парень.

Джимми не удивился – его больше удивляло обратное: когда люди не говорили по-английски. Он улыбнулся и сказал:

– Вот как!

– Я был в Америке,– объяснил гость,– я там работал в одном страшном месте – на Грэнд-стрит.

Было ясно, что ему приятнее болтать, чем таскать дрова. Он постоял немного молча, потом спросил:

– А вы где работали в Америке?

Но тут крестьянин что-то проворчал ему по-русски, и парень снова принялся за работу. Уходя, он сказал:

– Мы с вами еще побеседуем об Америке – Джимми дружелюбно согласился.

Часа через два, окончив работу, Джимми вышел из мастерской и снова увидел этого еврея, который ждал его в темноте.

– Я иногда скучаю по Америке,– признался он и пошел рядом с Джимми по улице, похлопывая худыми руками, чтобы согреться.

– Зачем же вы сюда вернулись? – спросил Джимми.

– Я читал про революцию. Думал, а вдруг разбогатею.

– Фью! – присвистнул Джимми и ухмыльнулся.– Ну и что, разбогатели?

– Вы были в Америке членом профсоюза? – вместо ответа спросил его спутник.

– А как же!

– Какого?

– Механиков.

– Вы, может, бастовали?

– Еще бы!

– А вас колотили когда-нибудь?

– Еще как!

– А штрейкбрехером вы никогда не были?

– Ну нет!

– Вы, как у вас там говорят, классово-сознательный?

– Конечно, ведь я социалист!

Парень повернулся к нему и голосом, дрогнувшим от волнения, спросил:

– И у вас есть красный билет?

– Будьте уверены,– ответил Джимми,– вот здесь в кармане.

– Господи,– воскликнул парень,– товарищ! – И он протянул Джимми руки, обмотанные старой мешковиной.– Товарищ! – повторил он по-русски.

И, стоя в морозной мгле, оба почувствовали, как сердца их наполняются теплом. Здесь, почти у самого полярного круга, в этой лесной глуши, среди льдов, даже здесь дух международного братства творил чудеса!

Все еще дрожа от волнения, еврей дернул Джимми за рукав:

– Но если вы социалист, то почему же вы воюете с русскими рабочими?

– Я не воюю!

– А носите военную форму!

– Я только обслуживаю мотоциклы.

– Все равно, вы помогаете! Вы убиваете русских! Разрушаете Советскую страну. Зачем?

– Я ничего ведь не знал,– попробовал оправдаться Джимми.– Я хотел драться с кайзером, а они привезли меня сюда и ничего мне не сказали.

– Да, вот что с нами делают милитаристы и капиталисты! Мы – рабы! Но ничего, мы добьемся свободы! И вы нам поможете. Вы не будете больше убивать русских рабочих!

– Не буду! – поспешно отозвался Джимми. Незнакомец взял Джимми под руку:

– Идемте скорее, товарищ! Я вам кое-что покажу.

VI

Долго шли они, спотыкаясь, по темным улицам, пока не очутились возле ряда бревенчатых лачуг, щели в которых были заткнуты соломой и замазаны глиной. В таком месте американский фермер не стал бы держать даже скотину.

– Вот как живут рабочие! – сказал спутник Джимми и постучал в дверь одной из лачуг. Загромыхал засов, и женщина, облепленная ребятишками, отворила им дверь. Гости вошли в комнату, освещенную слабым светом коптящей лампы. В углу была громадная печь, там варилась в горшке капуста. Не сказав ни слова хозяйке, спутник Джимми жестом пригласил его сесть возле печки и уставился на него своими умными черными глазами.

– Покажите мне ваш красный билет,– вдруг сказал он.

Джимми снял полушубок, расстегнул вязаный жилет и из внутреннего кармана куртки вытащил свой драгоценный документ с инициалами секретарей лисвиллской, хоплендской и айронтонской организаций на марках. Незнакомец долго рассматривал его, потом кивнул:

– Ладно, я вам верю.– И, возвращая Джимми билет, сказал: – Моя фамилия Калинкин. Я большевик.

Хотя Джимми догадался об этом уже раньше, у него сильно забилось сердце.

– Мы тоже называли нашу организацию в Айронтоне большевистской,– сказал он.

– Нас отсюда выгнали,– начал рассказывать еврей,– но я остался, чтобы вести пропаганду. Я отыскиваю товарищей социалистов среди американцев и англичан. Я говорю им: «Не надо воевать против рабочих, воюйте против хозяев, против капиталистов». Понимаете?

– Ну конечно! – сказал Джимми.

– Если ваши власти меня поймают, меня убьют. Но я вам доверяю.

– Я не донесу,– поспешил успокоить его Джимми.

– Вы должны мне помочь,– продолжал Калинкин.– Вы должны пойти к американским солдатам и сказать им: «Русский народ столько лет был в рабстве, теперь, наконец, он освободился. А вы явились, чтобы снова закабалить его, чтобы убивать людей. За что?» Как вы думаете, товарищ, что они вам ответят?

– Ответят, что хотят бить кайзера.

– Но ведь и мы помогаем бить кайзера! Мы с ним тоже боремся!

– А говорят, вы заключили с ним мир!

– Мы боремся посредством агитации, для кайзера это – самое страшное. Мы тратим миллионы рублей, печатаем газеты, листовки. Вы, товарищ, знакомы с работой социалистов. Мы посылаем эту литературу в Германию, сбрасываем ее с самолетов. У нас есть типографии в этой, как ее? – Швеции, в Нидерландах, повсюду. Немец прочтет такое, подумает и скажет: «Чего ради нам проливать кровь за кайзера, почему бы нам не стать свободными, как русские?» Я знаю, товарищ, я беседовал со многими германскими солдатами. В Германии это распространяется как пожар. Может, это будет и не сразу, может, понадобится еще год или два, но все равно, когда-нибудь люди увидят правоту большевиков. Большевики хорошо знают рабочего, знают его душу, они жизни своей не жалеют, у них в сердце огонь, который невозможно погасить.

– Я-то понимаю,– сказал Джимми,– но американским солдатам такие вещи не расскажешь.

– Господи, будто я не знаю! – воскликнул Калинкин.– Я сам жил в Америке! Они считают себя избранным народом. Никто не смей их учить – они всё сами знают. Они демократия – классов у них не существует! А невольники труда – это, говорят они, всякий иностранный сброд, так ведь? Они будут нас расстреливать, я видел, что они вытворяли с забастовщиками на Грэнд-стрит!

– Я тоже все это испытал,– сказал Джимми.– Что же нам делать?

– Вести пропаганду! У нас первый раз в жизни так много денег на пропаганду – Россия отдает на пропаганду все свои средства. Наш призыв несется к рабочим всех стран. Мы кричим: «Поднимайтесь! Поднимайтесь и разбивайте оковы!» Вы думаете, товарищ, рабочие нас не слышат? Еще как слышат! Капиталисты это знают и трясутся от страха, потому и шлют свои армии воевать с нами. Они думают, что солдаты будут вечно выполнять их приказы. А вы как думаете, товарищ, будут?

– Нет, они думают, что русский народ восстанет против вас.

В ответ на это замечание Калинкин громко и весело рассмеялся:

– Это же наше кровное правительство! Впервые в России, впервые в мире государством правят рабочие; а кто-то хочет, чтобы мы восстали против самих себя! Они сажают этих – как их? – марионеток, которых называют социалистами, создают здесь, в Архангельске, правительство,– вроде как бы русское. Только они этим самих себя обманывают, а не русских!

– Они надеются, что это правительство продвинет свою власть и дальше,– заметил Джимми.

– Не дальше, чем продвинутся штыки интервентов! Но уж зато весь наш народ объединится, все станут большевиками, когда увидят, что сюда идут иностранные поиска. Хотите знать, товарищ, почему? Очень просто: каждый понимает, что случится, если капиталисты начнут создавать для нас новые правительства. Кабала—долги Франции, долги Англии. Вы это знаете?

– Да, да, я знаю,– сказал Джимми.

– Это пахнет миллиардами – одной только Франции пятнадцать миллиардов рублей! Большевики сказали: мы их так легко не отдадим! Чего ради! Куда пошли те деньги? Вы их давали царю. А для чего? Чтобы закрепостить русский народ, поставить его под ружье и погнать на войну; чтобы содержать полицию и сослать сто тысяч русских социалистов в Сибирь! Так или не так? И русские социалисты должны расплачиваться за такие долги? Ну нет, подождите! Мы говорим: вы нас не спрашивали, когда давали царю эти денежки, так с него и получайте! А они стоят на своем: вы обязаны платить! И посылают войска, чтобы захватить нашу страну, отнять у нас нефть, уголь и золото. Вот какие дела, товарищ! Они хотят свергнуть советы! Но если так, то им придется драться за каждый русский город, за каждую деревню! А мы все время будем агитировать солдат, будем вести пропаганду среди французов, англичан и американцев так же, как и среди немцев.