Текст книги "Поворот не туда (ЛП)"

Автор книги: Энни Уайлд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Глава 19

Я не засыпаю, обнимая Эмерсин. Просто позволяю ей думать, что заснул. Я не могу перестать думать о дневнике наверху. После всего, что случилось, я не стал разбирать вещи Томми. Я знал, что моя психика этого не выдержит, но…

Она думает, что он ушел.

Она не знает, что он похоронен у меня на заднем дворе.

Тяжело сглотнув, я осторожно освобождаюсь из ее объятий и выскальзываю из кровати в полной тишине. Взглянув в окно, я замечаю, что солнце уже почти встало. Мне нужно закончить подарок для Эм, и это вторая причина, по которой я должен вернуться в комнату Томми. Мне нужна цепочка – единственная, которая у меня есть, находится на жетонах, которые лежат в коробке на верхней полке шкафа. Я знаю это, потому что видел их однажды, когда еще пытался справиться с собой, а не скатывался в темноту.

Я выхожу из комнаты, осторожно закрывая дверь. Если что-то пойдет не так, она, надеюсь, останется вне поля зрения и не будет отвлекать меня – вероятно. Я останавливаюсь у кучи одежды в коридоре и достаю деревянный кулон, который сделал для нее.

Затем я начинаю подниматься по лестнице на второй этаж. Я делал это сотни раз с тех пор, как всё произошло, но на этот раз меня переполняет чувство, что я иду навстречу своей гибели.

Мне стоит оставить его дневник в покое. Просто заберу цепочку и всё.

Моя идея приносит мне небольшое облегчение, когда я поворачиваю ручку двери и вхожу в комнату. Закрыв за собой дверь, я включаю свет.

– Только цепочка, – говорю я себе. – Только цепочка… – я прохожу через комнату, не обращая внимания на фотографии, некрологи и всё остальное.

Мои руки дрожат, когда я подхожу к двери шкафа, но это не затуманивает мой разум. Глубоко вздохнув, я открываю дверь, игнорируя вещи Томаса, которые всё еще лежат, покрытые толстым слоем пыли. Мне следовало бы что-то с ними сделать, но я так и не смог себя заставить. Если бы Эм открыла шкаф, возможно, она бы поняла, что Томас ушел совсем не таким образом, как она думает.

Это я бросил его, а не наоборот.

Сглотнув комок в горле, я протягиваю руку и достаю картонную коробку, спрятанную в правом дальнем углу. Я ставлю ее на пол и смотрю на слова, написанные черным маркером.

Памятные вещи Тёрнера.

Сжав челюсти, опускаюсь на колени и аккуратно отклеиваю скотч – тот самый, который приклеил Томми. Он был тем, кто собрал все мои вещи, упаковал их и убедился, что ничего не потеряется. Он делал всё для меня, а я его убил. Скотч свисает сбоку, и я откидываю крышку.

– Ради всего святого, – бормочу я, зажимая переносицу, когда открываю коробку. На самом верху лежит папка, и я вытаскиваю ее, бросая на пол рядом с собой. Скорее всего, там документы о выписке и всё остальное, что они сочли нужным отправить со мной домой. Я наклоняюсь над коробкой и начинаю перебирать содержимое, стараясь не смотреть слишком внимательно на нашивки и фотографии.

Я когда-то любил такую жизнь. Мысль приходит неожиданно, оставляя горький привкус во рту. Это было давно, и я не понимаю, как мог сказать, что мне нравилась та жизнь, когда она забрала моего брата и мой рассудок.

Но отняла ли она мой рассудок? Или я всегда был обречен всё испортить?

Отбросив эту мысль, я наконец нахожу жетоны на дне коробки. Я не смотрю на них. Расстегиваю цепочку и вытягиваю ее, бросая жетоны обратно. Глубоко вдохнув, я достаю кулон и продеваю его в цепочку. Почти усмехаюсь, глядя, насколько детским он выглядит. Эта женщина, наверное, привыкла к бриллиантам и золоту, а не к чертовому кедру и дешевому серебру.

Я встаю на ноги, пораженный тем, что не теряю здравого ума, и подхожу к столу Томми, открываю верхний ящик и достаю лист плотной бумаги. Беру ручку, щелкаю ею, но застываю, глядя на бумагу.

Черт, что мне написать?

Я смотрю на нее еще несколько секунд, а затем быстро что-то черкаю, подписывая свое имя внизу.

Только когда всё сделано и кулон с цепочкой лежит на столе, я снова начинаю думать о дневнике. Открываю каждый ящик, пока не дохожу до нижнего, где нахожу блокнот в кожаном переплете. Сердце громко стучит в ушах, когда я беру его, зная, что не должен.

Не читай, черт побери.

Но предупреждать себя бесполезно. Открываю дневник, и он распаивается на последней записи за день до смерти Томаса. Я читаю его последние слова:

24 декабря 2013 года…

Я захлопываю дневник и швыряю его в ящик, с силой задвигая.

– Непоправимо сломанный, – произношу я вслух. – Ты думал, что я непоправимо сломан, – я смотрю на теперь уже закрытый ящик, шум в ушах усиливается, но на этот раз это не война возвращается ко мне. Это Рождество.

– Я не понимаю, почему ты не хочешь поставить елку, – Томас качает головой, наливая молоко в миску с хлопьями. Его волосы уже начали седеть, и, скорее всего, это из-за меня. Он на три дюйма выше меня и с легкостью мог бы превзойти меня в лучшие дни. Он поднимает на меня взгляд.

– Я ставлю елку каждый год уже много лет подряд и ни разу не сжег дом.

Я смотрю на него, сердце стучит в ушах.

– Не знаю. Просто это кажется плохой идеей, – мне всё равно на рождественскую елку, на самом деле. Я просто не хочу вспоминать то, что связанно с ней. Голова уже несколько дней гудит, чувство беспокойства не покидает меня, и я не могу понять, что происходит. Может, мне просто нужно ненадолго выйти из дома.

– Эй, – зовет меня Томми, когда я выхожу, и Ганнер спрыгивает с дивана, чтобы пойти за мной. – Куда ты?

– Прогуляюсь, – отвечаю я через плечо, выходя на морозный декабрьский воздух. Этой зимой было довольно тепло, но холод наконец-то взял свое. Я потираю руки, под ботинками хрустит снег.

– Тебе нужна куртка, – Томас появляется в дверном проеме. – Что с тобой происходит? Я заметил, что Ганнер постоянно…

– Он не знает, что делает. Я в порядке, – перебиваю я. – Возможно ему нужно больше тренировок.

– Ты… ты уверен? – Томми подходит ко мне и идет в ногу со мной. – Что-то не так, Тёрнер. Ты можешь поговорить со мной о том, что с тобой происходит. Я могу отвезти тебя к доктору Ньюкомбу на следующей неделе. Мы можем всё уладить. Может быть, тебе стоит попробовать стационарное лечение?

Я оборачиваюсь к нему, взмахнув руками в возмущении.

– Почему ты всегда считаешь, что со мной что-то не так? Может, если бы ты не делал таких предположений, я бы не чувствовал себя таким… сломанным.

– У тебя такой отстраненный, мертвый взгляд в глазах, – говорит он, на его лице написано беспокойство, и я ненавижу это. Я ненавижу его сочувствие. Ненавижу пытку и одиночество, которым я его подвергаю. Он протягивает руку и касается моего плеча.

Моя голова взрывается, прикосновение обжигает тело, словно огонь. Ганнер лает на меня. Томми убирает руку и отступает…

И всё погружается во тьму.

Я прихожу в себя, лежа в снегу, тело ломит, а голова раскалывается от боли. Я смотрю на свои руки, покрытые засохшей кровью. Ганнер жалобно скулит рядом, я поворачиваюсь к нему, и паника охватывает мое тело.

– Что я сделал? – спрашиваю я его, голос дрожит. – Что я наделал?

Но обмякшее тело в нескольких футах от меня, лежащее в снегу, говорит мне всё. Я ползу к нему, колено ударяется о что-то твердое. Я опускаю взгляд и вижу свою винтовку. Почему она здесь? Почему здесь лежит моя винтовка? Паника и ужас заполняют мое сознание, когда я подбираюсь к брату.

– Томми? – хриплю я. – Томми, – я хватаю его за руку и переворачиваю на спину. Его лицо искажено болью, руки сжимаются на груди.

– Всё нормально, – шепчет он.

Я качаю головой, слезы застилают глаза.

– Что я натворил? Что произошло?

Кровь вытекает из его рта, стекая по подбородку.

– Ты сорвался.

– Но я не помню, – быстро говорю я. – Я не помню этого. Мне нужно… нужно вызвать скорую, Томми, – я тянусь к его телефону в кармане куртки, мои руки трясутся, когда я пытаюсь разблокировать экран и онемевшие от холода пальцы меня не слушаются.

Томми перехватывает мою руку, выбивая телефон из нее.

– Не надо.

– Почему? – отчаянно спрашиваю я, пытаясь выудить его из снега.

Он тяжело дышит, и я узнаю этот звук. Это смерть, нависшая над ним.

– Ты не должен попасть в тюрьму за это.

– Я не хочу причинять людям боль, – умоляю его. – Если я буду там, я не…

Он качает головой.

– Ты должен понять… – кровь снова брызжет из его рта, и я пытаюсь ее вытереть. – Ты должен понять, как это остановить, как накормить монстра, что-то придумать.

– Что? – я отчаянно кричу, паника, вина и страх душат меня. – Мне просто остаться здесь одному? Что я должен делать?

– Похорони меня под моим любимым деревом, – его глаза закрываются, и тело содрогается в предсмертной судороге, дыхание останавливается. Я трясу его изо всех сил, но уже слишком поздно.

Я только что убил своего брата.

Прихожу в себя, глядя в глаза Ганнера, когда он толкает меня своим влажным носом. Я смотрю в его шоколадно-коричневые глаза, ненавидя себя в этот момент. Злость на самого себя прожигает меня насквозь, тепло распространяется по венам, как наркотик, – но даже в этом безумии остается осознание.

Все те убийства, которые я совершил после смерти Томаса, чтобы попытаться усмирить монстра, были оправданы мной как защита от посягательств на свою территорию, но на самом деле это была лишь попытка заглушить боль. И теперь пора остановиться. Время пришло. Я поднимаюсь на ноги и, скованными, методичными шагами, покидаю комнату.

Мои шаги бесшумны, когда я выхожу на улицу. Есть только одна вещь, которая действительно нужна Эм на Рождество. Единственное, что я действительно могу для нее сделать – спасти ее, блядь, от самого себя.

И именно это я собираюсь сделать.

Глава 20

Звук захлопнувшейся двери вырывает меня из сна, и я резко просыпаюсь, поднимая взгляд на часы. Почти девять утра. Пока я осознаю время, дверь в спальню со скрипом открывается, и в дверном проеме появляется фигура Тёрнера.

– Доброе утро, – приветствую его сонным голосом.

Он ничего не отвечает, делает шаг ко мне и с силой захлопывает дверь за собой. Мое сердце подскакивает к горлу, когда я встречаю его темный взгляд, полный эмоций и ненависти.

– Ты…

– Заткнись, Эм, – рычит он, срывая рубашку через голову. – Просто заткнись, – за считанные секунды он раздевается и направляется ко мне. Я напрягаюсь, когда он срывает одеяло, оставляя меня лежать лишь в одной огромной футболке.

– Тёрнер, – всхлипываю я, когда он хватает меня за лодыжки и тянет к себе. Не теряя времени, он входит в меня резким толчком, и я вскрикиваю от силы его движений.

– Помедленнее, – кричу я, когда он начинает двигаться с такой яростью, что его железная хватка на моей талии становится болезненной. – Тёрнер, – в моих глазах наворачиваются слезы, и я пытаюсь оттолкнуть его.

Наконец он поднимает взгляд от места, где мы соединены, и смотрит мне в глаза, тяжело дыша.

– Ты ангел, Эм, и мне так чертовски жаль, что ты оказалась в Аду.

Мои губы дрожат, когда я приподнимаюсь, обхватываю его лицо, прижимая его губы к своим. Он колеблется сначала, но затем целует меня яростно, поглощая мои губы в подавляющем поцелуе. Я чувствую его гнев, боль и что-то еще, когда он снова вонзается в меня, его бедра ударяются о мои с такой силой, что я стону в его рот. Он поднимает меня с кровати, его сильные руки раскачивают мои бедра взад и вперед, как тряпичную куклу.

Я начинаю двигаться в унисон с ним, ощущая, как растет мое собственное возбуждение. Удовольствие нарастает, его движения меняются с резких на страстные, а рычание сменяется стонами.

– Проклятье, Эм, – хрипит он, разрывая наш поцелуй и удерживая мой взгляд. – Ты всё для меня. Ты, блядь, – всё.

Я кончаю от его слов, волна интенсивного удовольствия накрывает меня, киска сжимается вокруг него. Я выкрикиваю его имя, и он становится умиротворенным, лицо расслабляется, глаза закрываются. Мои пальцы обхватывают его голову, приближая к себе его губы. Он продолжает двигаться, его поцелуи замедляются, пока он стонет, достигая своего пика и кончая внутрь меня.

Он прижимается лбом к моему.

– Спасибо, что спасла меня, Эм.

Я пытаюсь перевести дыхание, сердце бешено колотится.

– Тёрнер…

Он качает головой.

– Ты особенная, Эм, и независимо от того, по какой причине ты здесь оказалась, я буду благодарен тебе за это до конца жизни, – с этими словами он резко отстраняется, слезает с кровати и начинает одеваться.

Я наблюдаю за ним, медленно поднимаясь с кровати. Мне срочно нужен душ, и когда я иду в ванную, Тёрнер останавливает меня и обнимает за талию. Я поднимаю взгляд, и его мрачное выражение лица вызывает волну паники.

– Что случилось, Тёрнер?

– Ничего, – улыбается он, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в губы. Поцелуй полон эмоций, и я позволяю себе задержаться в этом моменте. Отстраняясь, он целует меня в лоб.

– С Рождеством, Эм.

– Сегодня канун Рождества, – осторожно говорю я.

– Пусть будет Рождество, ангел, – он проводит пальцами по моей челюсти и исчезает из комнаты, направляясь наверх. Я захожу в ванную, странное чувство нависает надо мной, пока я включаю воду. Что-то не так… или, может, я просто параноик?

Следующие полчаса я провожу, стоя под горячей водой, пока она не становится холодной. В голове мелькают воспоминания обо всём времени, проведенном в домике, и я думаю о том, что происходит за его пределами – о том, что моя семья чувствует прямо сейчас. Волновались ли они? Настойчиво ли искали меня? Адам ведь должен был им рассказать, верно?

Из моих губ вырывается вздох, и я понимаю, что мысли не вызывают особых эмоций, меня больше волнует тишина в доме. Я надеваю флисовые леггинсы и красный свитер, оставляю влажные волосы распущенными. Когда я выхожу из спальни, то вижу Ганнера, сидящего у задней двери.

– Тёрнер, – зову я. – Думаю, Ганнеру нужно в туалет, – я оглядываю дом, но не вижу никаких признаков его присутствия. Тёрнер никогда не выходит на улицу без Ганнера, поэтому я думаю, что он наверху, что вызывает тревогу. Я начинаю думать о таблетках и иду обратно по коридору, замечая сложенную одежду на первой ступеньке лестницы.

Наша одежда со вчерашнего вечера.

Я перешагиваю через нее и замечаю полный пузырек со снотворным рядом с моей рубашкой. Поднимаюсь наверх, мое сердце начинает биться быстрее. Дверь в гостевую комнату открыта. Холодный сквозняк обдувает меня, и я готовлюсь к тому, что увижу.

Когда я вхожу внутрь, то вижу только открытую коробку, стоящую посреди пола. Я хмурюсь и подхожу ближе, замечая надпись на боку: «Памятные вещи Тёрнера».

Половина содержимого разбросана по полу, и, как бы мне ни хотелось сесть и порыться в них, весь этот бардак вызывает во мне еще бо̀льшее желание найти Тёрнера. Я разворачиваюсь, но перед этим замечаю открытый ящик в письменном столе.

Подхожу к нему и смотрю внутрь. Ничего не пропало, но я замечаю красиво вырезанное деревянное сердечко на цепочке. Я беру его в руки, разглядывая искусно вырезанные цветы и букву «Э» в центре. Переворачиваю его в ладони, эмоции переполняют мою грудь. Мой взгляд падает на маленький сложенный кусочек плотной бумаги. Я разворачиваю его и читаю записку.

Я запихиваю записку в карман и сжимаю кулон в руке, когда паника накрывает меня с головой. Вспоминаю спокойное выражение лица Тёрнера и вылетаю из комнаты, громко сбегая вниз по лестнице. Ганнер лает у двери, пока я быстро обуваю ботинки. Я останавливаюсь, чтобы застегнуть цепочку с кулоном на шее, затем хватаю куртку и выбегаю через открытую дверь.

– Найди его, – кричу Ганнеру. – Найди его, – повторяю я, дрожащим голосом. Я осматриваю двор и замечаю деревянный крест, который едва выглядывает из-под снега. Натягивая куртку, я бегу к нему, сердце замирает, когда я приближаюсь и читаю имя на кресте.

Томас Роберт Мартин

17.05.1980 – 25.12.2013

Из груди вырывается рыдание. Томас никогда не уходил, и мне не нужно спрашивать, чтобы знать ответ на этот вопрос. Слезы текут по щекам, пока я оборачиваюсь, ища Ганнера. Он яростно царапает дверь сарая, и я бросаюсь к нему и хватаюсь за ручку.

Дверь заперта.

Замираю, прислушиваясь сквозь стук собственного сердца. Я слышу что-то по ту сторону двери, и я снова дергаю ручку.

– Тёрнер, – кричу я, стуча в дверь кулаком. – Тёрнер, впусти меня.

Тишина.

– Тёрнер, – кричу во всё горло, так сильно ударяя кулаками, что они начинают болеть. – Пожалуйста, – слезы градом катятся по щекам, Ганнер неугомонно лает, и его паника отражает мою. Я не знаю, как проникнуть внутрь. Я наваливаюсь плечом на дверь так сильно, как только могу, молясь, чтобы старая рама поддалась моему весу.

Адреналин захлестывает меня, когда я снова ударяюсь о дверь, и дерево трескается, но не ломается. Я снова выкрикиваю его имя, умоляя впустить меня внутрь. Панический лай Ганнера заглушают всё, пока он начинает прыгать и царапать дверь. Чувствую, как теряю равновесие, когда снова изо всех сил бью ногой, а затем с силой наваливаюсь на дверь еще раз.

Дерево трещит и наконец поддается, впуская меня.

Я падаю в темноту, приземляясь на плечо. С трудом переведя дыхание, поднимаюсь на ноги и начинаю искать Тёрнера. Ганнер несется мимо меня к дальнему углу сарая, его лапы бесшумно скользят по бетонному полу. Я бегу за ним, не обращая внимания на джип Адама. Мне всё равно.

Мне действительно всё равно.

Мои шаги эхом раздаются в полутемном помещении, пока я добираюсь до коробок и контейнеров, на которых что-то написано – всё это вещи Тёрнера. Я оглядываюсь по сторонам, щурясь в темноте, и встречаю его пристальный взгляд.

И дуло пистолета.

– Уходи отсюда, Эм, – говорит он монотонным голосом. – Я откопал твой грузовик. Дороги расчистили прошлой ночью. Забери Ганнера. Не заставляй меня применять силу.

Я делаю шаг к нему, он сидит в старом, запыленном кресле.

– Не делай этого, Тёрнер.

Он качает головой, взводя курок.

– Ты думаешь, что знаешь меня, но понятия не имеешь, что я сделал.

– Ты убил своего брата, – бросаю я догадку. – И, полагаю, Адам – не номер два.

Его глаза вспыхивают раздражением.

– Нет. Он – номер девять. Еще семь человек пересекли эту землю, и я сделал то, что сделал.

Я киваю, удивляясь своему спокойствию. Делаю еще один шаг, и его рука начинает дрожать, палец лежит на спусковом крючке.

– Если ты выстрелишь в меня, будешь жалеть.

– Ты права, – говорит он ровным голосом. – Но через несколько мгновений я всё равно буду гореть в Аду.

– Не оставляй Ганнера одного, – молю я, и вижу боль в его глазах. – Мы можем всё исправить… Ты не безнадежен, Тёрнер.

– Да, я безнадежен, – огрызается он, его глаза сверлят мои. – Томми сказал мне, прежде чем умереть, что я должен найти способ умиротворить монстра в себе, – и я нашел его, убивая тех, кто сюда приходил. А теперь я думаю, что он не это имел в виду. Но сейчас слишком поздно что-то менять.

– Циклы можно разорвать, – говорю я, подходя ближе, пока Ганнер отступает и садится. Я протягиваю руку и быстрым движением вырываю пистолет из его рук. Он не сопротивляется и не мешает мне оседлать его.

– Что ты делаешь, Эм? – стонет он. – Я наконец-то собирался сделать то, что должен, а ты вынуждаешь меня быть жестоким.

Я прижимаю дуло пистолета к его виску, сердце стучит так громко, что отдается в ушах.

– Расскажи мне. Я хочу знать всё.

Он встречает мой взгляд.

– Лучше бы ты просто спустила курок.

Глава 21

В ее глазах гнев. Я знаю, что она считает меня слабаком, но это не так. Если бы я был слаб, я бы поддался желанию убить ее и похоронил бы ее тело рядом с могилой брата. Благодаря ей, я наконец-то достаточно силен, чтобы сделать то, что следовало сделать давным-давно. Иногда лучше избавить раненое животное от страданий, чем позволить ему жить с увечьем.

– Я спущу курок, – говорит Эм, ее голос спокоен и собран. – А потом возьму Ганнера и уйду из этого Ада, в котором была заперта несколько недель. Не волнуйся.

Моя грудь наполняется чувством гордости.

– Хорошая девочка.

Слеза скатывается по ее щеке, нижняя губа дрожит.

– Но сначала я хочу, чтобы ты рассказал мне всё, – ее голос напряжен, она сильнее прижимает пистолет к моему виску, выполняя работу, которую я сам собирался сделать – но я не позволю ей быть той, кто спустит курок.

Но я позволю ей почувствовать, что в данный момент всё под контролем.

– С чего ты хочешь, чтобы я начал? – спрашиваю я, странное спокойствие поселилось в моем теле.

– Что случилось с твоим братом?

Я испускаю долгий, тяжелый вздох.

– Я убил его.

– Как? – требует она, ее глаза вспыхивают гневом. – Как ты его убил?

– Я застрелил его из своей винтовки. Что-то было не так со мной, – начинаю я, и правда льется легче, чем я ожидал: – У меня появилось странное ощущение, как будто я снова на войне, но никаких воспоминаний не было. Всё просто погрузилось во тьму.

Она кивает.

– Он мог понять, что что-то не так, и Ганнер ведь помогает тебе.

Я улыбаюсь ей, и мои глаза наполняются слезами.

– Он чертовски хорошая собака и единственная причина, по которой я всё еще здесь – но это было до того, как ты появилась. Ты можешь взять его и дать ему хорошую жизнь.

– Он пропадет без тебя.

– У него будет меньше стресса, – усмехаюсь я, вытирая первую слезу за десятилетия.

Губы Эм дрожат, но она держится.

– Продолжай. Что произошло?

Я выдыхаю.

– Я… я вышел на улицу. Он пошел со мной – и Ганнер тоже. Мне нужен был воздух. Или что-то еще? – я замолкаю, качая головой. – Я чувствовал себя странно. У меня не было оружия с собой тогда. Он что-то сказал мне? Он сказал, что мне нужна помощь, и что он отведет меня к врачу. Я спорил с ним, убеждая его, что со мной всё в порядке, но потом он сказал, что у меня мертвый, отстраненный взгляд. Я сам его видел, в зеркале. Это пугало меня, Эм.

– А потом?

– А потом всё погрузилось во тьму. Я не знаю, что произошло…

Я не могу смотреть ей в глаза, когда заканчиваю, рассказывая о винтовке, умирающем брате и том, как я похоронил его там, где он просил.

– Я хотел вызвать полицию и сдаться. Я знал, что меня отправят в психиатрическую клинику. Они хотели сделать это, когда у меня случился первый… эпизод.

Она кивает.

– В продуктовом магазине.

Мои глаза расширяются от удивления.

– Откуда ты знаешь?

– Из дневника. Твои родители попали в автокатастрофу пока ехали, чтобы забрать тебя, и твой брат поехал к ним, оставив тебя.

– Он поступил правильно, – говорю я, игнорируя взрыв горя в груди. – Думаю, технически я убил троих из четырех моих умерших членов семьи, – я прикусываю внутреннюю сторону щеки.

– Нет, – возражает она, качая головой и опускаясь глубже ко мне на колени, и я чувствую тепло ее тела. – Нет, ты этого не делал. Всё не так. Если ребенок ждет, когда мама заберет его из школы, а она умирает по дороге, это не вина ребенка.

– Ребенок, вероятно, не играет в войнушку в туалете.

– Это всё еще не значит, что это твоя вина.

– Хорошо, но остальные – да.

Эмерсин кивает.

– Да, так и есть. Почему бы тебе не рассказать, что ты сделал?

Не в силах встретить ее взгляд, я объясняю, как впервые поймал охотника, который незаконно проник на мою территорию, он попытался выстрелить, но я был быстрее – а потом каждый раз, когда кто-то еще попадался мне, я стрелял первым и не задавал вопросов. Я всех их похоронил, но не ставил крестов.

– Очень интересно, – замечает она, на ее лице читается замешательство. – Хотя, полагаю, можно сказать, что они были неправы, раз вторглись на частную собственность.

– Возможно. Только когда появилась ты, я… – мой голос затихает, я собираюсь с мыслями. – Я снова что-то почувствовал. Теперь ты знаешь, кто я.

– И кто же ты на самом деле? – она шепчет свой вопрос, пальцы свободной руки скользят по моей влажной щеке.

– Психопат, – отвечаю я, чувствуя, как внутри всё сжимается. – Вот кто я.

Эмерсин замолкает, тихо всхлипывая, свежие слезы текут по ее щекам. Я рассматриваю ее: волосы всё еще влажные, ниспадают на плечи, глаза покраснели от слез, а на шее – моя цепочка. Она напрягается, когда я протягиваю руку и вытягиваю маленькое сердечко из-под ее свитера.

– Полагаю, ты нашла это, – я провожу пальцем по букве «Э». – Довольно по-детски.

Ее рука накрывает мою, мягко касаясь, в то время как дуло пистолета до сих пор упирается в мой висок. Может быть, она действительно контролирует ситуацию, потому что я никогда так сильно не хотел быть хорошим человеком – и я бы сделал абсолютно всё, что эта женщина сказала бы мне.

– Это лучший рождественский подарок за многие годы, – говорит она, глядя мне в глаза. – Я думаю, это прекрасно.

– Я всегда хотел найти девушку, которая носила бы мою цепочку, – еще один кусочек прошлого вырывается из моих уст. – Это глупо? – я смотрю на нее. – Я хотел всего этого – белый заборчик, жену и детей. Можешь представить меня, чертового психа, с детьми? Гарантировано, что они тоже выросли бы проблемными и сломленными.

Она улыбается, сжимая мою руку.

– Какая прекрасная жизнь могла бы у тебя быть.

– Да, я знаю, – смеюсь я. – Разве это не безумие? Я думал, что когда-то был героем, Эм. Думал, что я Супермен, который приходит спасать мир каждый раз, когда отправлялся на задание. К тому времени, как вернулся домой, я уже превращался в злодея – и тогда понял, что всегда был злодеем в чьей-то истории. Я не мог найти покоя, если не причинял насилия.

Она понимающе кивает, и мое тело расслабляется под ней. Это похоже на сеанс терапии, только на моих коленях сидит красивая, сострадательная женщина. Не считая пистолета у моей головы. Мы замолкаем, и я жду, ожидаю, когда она скажет что-то еще. Но она молчит.

Похоже, время пришло. Она услышала достаточно.

Я поворачиваю голову к Ганнеру, который сидит там, больше не пыхтя от паники или беспокойства. Он больше не выглядит обеспокоенным, и по какой-то причине это приносит мне еще большее чувство покоя. Всё наконец закончилось. Больше никаких ночей с таблетками. Больше никакой пролитой крови. Больше никакой боли.

Я возвращаю взгляд к Эм, слезы текут рекой по ее щекам.

– Тебе не обязательно это делать, детка, – мой голос звучит так нежно, так мягко, достигая такого уровня эмпатии, которого я не испытывал годами.

– Последние слова, – требует она.

Я качаю головой.

– Я никогда не возложу на тебя такое бремя. Просто знай, что если я каким-то образом избегу Ада, я буду присматривать за тобой, Эм – и если получу такую милость, то увижу тебя на другой стороне, – моя рука ложится на ее, мой указательный палец скользит по спусковому крючку. – Позволь мне это сделать. Закрой глаза.

Она тяжело сглатывает, Ганнер издает жалобный вой, эхом отдающийся в тишине.

И тогда она спускает курок.