Текст книги "Журавленко и мы"

Автор книги: Энна Аленник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

Глава шестнадцатая. Почему башня в комнате?

Так прямо и спросил на следующий день Сергей Кудрявцев, едва успев переступить порог Журавленко:

– А всё-таки интересно, Иван Григорьевич, почему такое важное дело делается у вас на дому и, можно сказать, голыми руками?

– Вот-вот!

– Совершенно верно! Так его! – послышались в ответ незнакомые голоса.

В комнате Журавленко сидели два сильно загорелых человека. Судя по их разгорячённым лицам и поспешности, с какой они поддержали заданный с порога вопрос, видно было, что у них шёл долгий, серьёзный спор.

– Будьте знакомы. Сергей Кудрявцев, каменщик, на редкость красиво работает, – представил им Журавленко своего помощника. – А это Илья Роговин и Борис Ковалевский – архитекторы. Вместе с ними учился в институте. Приехали из Казахстана в командировку и ужасно на меня кричат.

– Мало кричим, – мрачно сказал Илья Роговин, огромный лохматый человек. Лицо у него было красивое и свирепое. – Ты, как чеховский Ванька Жуков, пишешь письмо «на деревню дедушке» и хочешь, чтобы он его получил. Шесть лет пишешь это письмо!

– Представляете? – повернулся к Сергею Кудрявцеву бритый наголо Борис Ковалевский и словно притянул к себе совершенно круглыми, огорчёнными голубыми глазами. – Вместо того, чтобы добиться поддержки своего предложения, постройки действующей модели на заводе, эта упрямая голова решила, что всё может объять сама. Шесть лет человек бьётся. Выполняет работу конструктора, механика, математика, строителя, слесаря, токаря… И, к сожалению, кое-что у него получается. Если бы не получалось, он, может быть, попросил бы помочь.

Журавленко засмеялся и покачал головой:

– Нет, не попросил бы. И, по-моему, мои товарищи могли бы догадаться почему.

Сергей Кудрявцев сказал:

– Вы объясните хоть мне. Вроде бы и не тупой, а не могу догадаться.

Илья Роговин яростно мотнул чёрной лохматой головой и зашагал, как свирепый зверь в тесной клетке.

– Сядь, прошу тебя! – взмолился Борис Ковалевский и оглядел все четыре угла комнаты. – А где твоё божественное вольтеровское кресло, Иван? Помнишь, мы всегда бросали жребий, – кому в нём заниматься?

– Оно мне мешало, – ответил Журавленко. – Выбросил его… в комиссионный.

– Понятно! – прорычал Илья Роговин. – Шесть лет такое строить на заработную плату невозможно!

Сергей Кудрявцев, догадавшись, вставил:

– Что ж, не хватило денег на инструмент или там на материал – вот кой-какие вещички подороже и стали мешать.

– Вот вы, свежий человек, – сказал ему Борис Ковалевский, – вникните в эту историю. Живёт на свете подающий надежды архитектор. Он наблюдает, как строят дом по его проекту. Видит, как медленно, по кирпичику возводятся стены, присматривается к работе каменщиков, и ему в голову приходит неплохая идея – возводить стены домов машиной. Мало того, возникает остроумное техническое решение этой машины. Архитектор идёт к начальнику конструкторского бюро – рассказать о своей идее. Хочет даже передать её тем, кто может быстрее и лучше эту идею осуществить. А начальник бюро, кстати, бывший одноклассник архитектора – ни мало ни много, девять лет вместе в школе проучились – думает в это время о чём-то своём, слушает пятое через десятое, потом снисходительно похлопывает архитектора по плечу и заявляет, что это неосуществимая затея. И куда, мол, архитектору соваться в конструкторские дела? Что он в них понимает!?

Кудрявцев взглянул на Журавленко, как бы спрашивая, – так ли было дело?

Журавленко подтвердил молча, глазами.

– Как должен был поступить человек, уверенный, что его предложение ценное, очень нужное? – спросил Борис Ковалевский и, не задумываясь, ответил: – Он должен был поискать другого авторитетного товарища и рассказать ему. Не захотел бы понять этот товарищ, – поискать третьего. А что сделал наш уважаемый Иван Григорьевич Журавленко? Он, как рак отшельник, заполз в свою нору. Он ночи напролёт сидел за книгами. Прошёл курс по крайней мере трёх факультетов, сам себе сдал экзамены, сам приступил к расчёту, разработке и постройке действующей модели машины. На это он потратил шесть лет. И за шесть лет только мы с вами удостоились чести узнать, что он делает. Нет, простите, ещё наш институтский профессор – замечательный, но слишком старый, чтобы обломать Ивана. Ну, как вы считаете, правильно распорядился человек ценной идеей и лучшими годами своей жизни?

– Правильно! – упрямо ответил Журавленко. – У меня недостаточно знаний для того, чтобы доказать, что машина будет работать. И скучно доказывать. А вот делать новое – это же ни с чем не сравнимо! Прошу вас, довольно меня убеждать. Остался месяц работы – и модель будет готова. А с помощником – и трёх недель хватит.

Тут Борис Ковалевский даже подскочил на стуле. А Илья Роговин громовым голосом, от которого загудела комната, спросил:

– Это серьёзно? – потом посмотрел на Журавленко и сказал: – Ты всё равно неправ. Но браво! Не ожидал! Пойдём куда-нибудь, отпразднуем?

– Нет, это преждевременно, – ответил Журавленко и заколебался. – Честно говоря, очень хочется с вами пойти… но не можем…

Сергей Кудрявцев, большой охотник повеселиться в хорошей компании, начал уговаривать:

– Ну один вечерок, Иван Григорьевич!

– Один вечерок – опасная штука. За ним, как правило, идёт второй вечерок. Это я по опыту знаю. И не уговаривайте. Мне и так, кабы знали вы, кабы ведали, как трудно удержаться. Давайте работать. Зато под музыку. И ещё какую! Святослав Рихтер играет Бетховена.

Журавленко открыл проигрыватель, поставил долгоиграющую пластинку, и комната словно заполнилась чудом: человеческой силой, человеческой нежностью и человеческим страданием.

Журавленко с Кудрявцевым работали, тихо переговариваясь, когда без слов было не обойтись.

Илья Роговин и Борис Ковалевский ушли только тогда, когда Святослав Рихтер кончил играть, когда докрутилась до конца пластинка. И то не сразу. Они ещё посидели, помолчали, подумали…

Маринку и Лёву отпустили к Журавленко только после того как они сделали уроки. Они прибежали, когда уже не было у Журавленко музыки и не было его загорелых друзей.

У Кудрявцева что-то не ладилось, не свинчивалось, и надо было углубить линию нарезки на одной из деталей. Углублял он нарезку напильником, злился и говорил:

– На заводе бы это – раз плюнуть, а тут мучайся!

– А вы не мучайтесь, – посоветовал Журавленко. – Когда я мучался, – ничего не получалось. А когда понял, что надо работать веселее и спокойнее, – начало получаться.

Кудрявцев оторвал глаза от своей нарезки, встретился со светлыми, удлинёнными, ещё чуть туманными от музыки глазами Журавленко и сказал:

– Ну и поборолись вы с собой за эти шесть лет! Вот чёрт возьми, а?!

Маринка, которая тихо сидела рядом с Лёвой и выполняла «фронт своих работ», подумала:

«И я больше не буду мучаться. Вот, честное слово, буду решать самые трудные задачи по арифметике весело и спокойно. И у меня скорей будут получаться!»

А Лёва подумал:

«Шесть лет… Журавленко сказал тому важному розовенькому человеку, что с их встречи тоже прошло шесть лет. Может быть, из-за того самого, розовенького, Журавленко и делает всё один? И башня в комнате, может быть, из-за того человека?..»

Глава семнадцатая. Трудные уроки

Михаил Шевелёв дотягивал пятый этаж из последних сил. Становилось всё холоднее. Руки болели невыносимо.

Когда, наконец, дотянул, когда уложил последний кирпич, он прислонился к своей, сырой ещё, стене и долго так стоял на высоких мостках.

Он смотрел за Неву, на фасады прекрасных домов, стройных и крепких, как молодость, хотя им пошла уже третья сотня лет, и, если бы вы знали, как у него ныло сердце.

Кладка стен была закончена.

Сергей Кудрявцев взял отпуск и целые дни проводил у Журавленко.

Михаил Шевелёв два дня шагал по городу, засунув руки в карманы своей бобриковой куртки, и читал объявления.

К вечеру второго дня нашёл подходящее и поступил на курсы крановщиков. Это – выход. Будет сидеть в кабине подъемного крана и со стройками не расстанется.

Он принёс руководителям своего прежнего коллектива заявление о том, что просит его уволить.

Но уволить Михаила Шевелёва не согласились, а решили оплачивать месяцы его учёбы на курсах по его прежнему среднему заработку.

В первые дни занятий Михаил Шевелёв понял, что в технике смыслит мало.

Маринка видела, как долго он сидит над каждой страницей учебника, с каким трудом срисовывает какие-то круги, ромбы, лесенки. Маринка и то скорее бы срисовала.

Она сидит с папой за одним столом. Каждый делает свои уроки. Она поглядывает на папу и удивляется. Тысячу триста кирпичей за одну смену укладывал – не потел. Чертит какую-то лесенку – весь лоб мокрый.

Много раз Маринка собиралась предложить: «Давай, я за тебя сделаю». И не предлагала. Всё равно не даст.

Однажды она сказала, как будто себе, но так, чтобы папа услышал:

– Когда мучаешься, – хуже получается. Надо веселее и спокойнее.

Папа спросил:

– Кто это так толково решил?

– Журавленко. Ну, и мы тоже, – ответила Маринка.

Папе было известно, что «мы» – это она, дядя Серёжа и Лёва.

Иногда, закрыв учебник, папа доставал со шкафа книжку стихов и показывал Маринке на какое-нибудь из стихотворений:

– Давай негромко, как нам с тобой письмо.

И Маринка негромко читала:

 
«…Спой мне песню, как синица
Тихо за морем жила;
Спой мне песню, как девица
За водой поутру шла…»
 

Или ещё такое, что будто и не читаешь, а оно как-то само получается.

– За это – спасибо, – говорил папа и снова открывал учебник.

Сергея Кудрявцева Михаил Шевелёв не видел теперь по нескольку дней.

При первой встрече Сергей Кудрявцев весело сказал:

– Такое, брат, кумекать начал, – сам своей башке удивляюсь. Это мне высшая школа, что другим университет! А ты как?

Шевелёв ответил:

– Мне до высшей школы далековато. В средней покряхтываю.

При второй встрече Сергей Кудрявцев ещё веселее сказал:

– Ух, и жизнь! Ещё деньков пять – и готова у нас модель. А машину построят, – соображаешь, какой переворот в нашем деле будет?

Шевелёв ответил:

– Чересчур горячая у тебя голова, Сергей.

– Зато, пока твою разогреешь, – тонну угля сожжёшь!

При третьей встрече Сергей Кудрявцев торжественно заявил:

– Завтра у нас модель заработает. Дадим полную нагрузку. Неужто у тебя, у дьявола, душа не просит поинтересоваться?

Михаил Шевелёв спросил:

– С раствором будет кирпич класть?

– А как же!

– Гм, тогда надо посмотреть.

* * *

Маринка и Лёва в начале отпуска Кудрявцева бегали к Журавленко каждый день. При них из таинственной многослойной обёртки была извлечена самая важная часть модели.

Журавленко делал её медленно, долго и укутывал, как ребёнка, чтобы не пылилась. Теперь она была готова.

Маринка даже прищурилась от восторга:

– Ух, блестит! Ну бывают же такие красивые машины!

Лёва хотел понять, как она устроена. Куда там! Сразу не только не поймёшь, – не рассмотришь. Вот это поднимаются трубы и образуют такие арки. А что это за длинный выступ среди косых переплётов? И зачем под ним кабина?

Журавленко спросил:

– Видишь кирпичеукладчик?

– А где он? Куда смотреть?

– Да вот, под носом, – сказал Журавленко.

Он щёлкнул пальцем по выступу. В нём открылась дверца и вылетел кирпичик меньше спичечной коробки. Лёва вспомнил, что в точности такой взвешивал Журавленко на аптекарских весах.

Кирпичик вылетел – и дверца сама захлопнулась…

Понятно, что Лёве с Маринкой не хотелось уходить оттуда, где им всегда было интересно, где каждый день было что-то новое. Сергей Кудрявцев, увлёкшись работой, забывал их вовремя выпроводить. Кончилось дело тем, что у Маринки и Лёвы часто замелькали в тетрадках тройки, и мамы запретили ребятам даже к дому Журавленко подходить.

Но когда Лёва услышал, что завтра модель заработает, он начал уговаривать своего папу взять его и Маринку с собой, ну на час, на полчаса! Хотя бы увидеть момент пуска модели!

И Сергей Кудрявцев не устоял. Он согласился взять их завтра с собой.

Глава восемнадцатая. Поддержите её!

– Да, да, войдите, – послышался голос Журавленко.

Вошли Сергей Кудрявцев, Маринка и Лёва.

За ними, в первый раз, в комнату Журавленко вошёл Михаил Шевелёв. Сделал шаг от двери, постоял, осмотрелся… В нём начала подниматься жалость к человеку, который шесть лет бился, чтобы сделать своими руками то, что якобы могло заменить руки таких мастеров, как он, Шевелёв.

Михаил Шевелёв старался не смотреть на Журавленко, – так на него он сердился и так жалел годы его усилий, которые заранее считал напрасными.

Башня стояла посреди комнаты и снова почти что упиралась в потолок. Она была соединена с главной частью модели.

Журавленко, лёжа на полу, смазывал оси низеньких колёс, на которых модель передвигалась.

Он быстро поздоровался и показал на стул, на подоконник, – мол, пожалуйста, садитесь, смотрите, только не мешайте.

Михаил Шевелёв сел на подоконник. Лёва и Маринка стояли рядом. Им не сиделось.

Журавленко закончил смазку, медленно обошёл модель, осмотрел.

– Можно начинать? – спросил Сергей Кудрявцев.

– Погодите. Приготовьте контейнер.

Лёва увидел рядом с собой открытый ящичек. В нём лежали маленькие кирпичи. У ящичка была дверца с рычажком. Лёва догадался, что это и есть контейнер, и отнёс его папе.

Возвращаясь к окну, Лёва заглянул в глазок одной из труб модели, что-то заметил и схватил Маринку за руку:

– Смотри!

Маринка заглянула в глазок и просияла:

– Наши?

– А то не видишь!

– Папа, – зашептала Шевелёву Маринка. – Видишь, внутри сцеп ленные проволокой платформы? Это мы проволоку загибали!

Журавленко тянул от модели к штепселю электрический шнур.

– Можно, – сказал он Сергею Кудрявцеву.

Кудрявцев несколько раз повернул рукоятку – и башня с моделью на глазах начали укорачиваться. Когда стали совсем низенькими, Журавленко сказал:

– Так. Контейнер на место. Включаю.

Кудрявцев поставил контейнер под воротца башни, и Журавленко воткнул вилку в штепсель.

Тотчас послышалось ритмичное пощёлкивание. Спустился крюк, подцепил контейнер, через секунду бросил его пустым на то же место. А с другой стороны модели брызнул на разостланную по полу фанеру раствор, и начали ложиться кирпичи так быстро, что уследить было невозможно.[1]1
  В этой книге описывается модель изобретателя И. Попова.


[Закрыть]

Кирпичеукладчик со всей моделью двигался по комнате туда и обратно, каждый раз оставляя точно уложенный ряд в два с половиной кирпича толщиной.

Михаил Шевелёв рванулся от окна к кирпичеукладчику.

Стена поднималась всё выше.

Вместе с нею поднимались машина с башней.

И вместе с ними поднимался склонившийся над кирпичеукладчиком Михаил Шевелёв.

Он ревниво и строго следил, как наращивалась стена.

Через несколько минут он так же строго сказал:

– Не верил. Виноват.

Журавленко и не слышал. Он подошёл к поднимавшейся вместе с кирпичеукладчиком кабине и нажал на ней кнопку.

Кирпичеукладчик продолжал двигаться вдоль стены, но перестал укладывать кирпичи. Он делал пропуск.

Журавленко отпускал кнопку – снова ложились кирпичи, нажимал – снова получался пропуск.

И вот уже почти готовы два оконных проема…

Но что такое? Почему Журавленко бледнеет? Почему бросается к штепселю, выдёргивает шнур? Почему кричит:

– Поддержите её!

Потому что остальные смотрят, как строится стена, а он следит за всем, и видит, как начинает сгибаться и вот-вот упадёт, как подкошенная, опора всей машины – башня.

Шевелёв, Кудрявцев и Лёва с Маринкой поддерживают её, как больную, как живую.

А Журавленко отдирает плоскогубцами, отбивает молотком всё, что соединяет башню с головной частью машины. Потом говорит:

– Положите её.

И башню осторожно кладут на пол. Журавленко стоит над ней и смотрит мимо, в окно, сухими, жёсткими, бессонными глазами.

Маринка смотрит на него и почему-то держится за Лёву, и почему-то ей до озноба холодно.

Михаил Шевелёв тихо спрашивает:

– Ошибка в расчёте?

Журавленко, напряжённо думая, так, словно сам в себе ищет что-то злое и страшное, говорит:

– Да…

Потом ещё раз, твёрже и определённее:

– Да…

Сергей Кудрявцев кричит:

– Что ж теперь? Опять работы на годы? Опять всё сначала?

– Не знаю, – отвечает Журавленко. – Может быть, всё сначала.

А лицо у него такое, что Маринка и Лёва не в силах от него оторваться и не в силах на него смотреть.

Глава девятнадцатая. Не пора ли сдаться?

Журавленко лежал на раскладушке. Остальные ушли. А перед уходом разобрали, по совету Шевелёва, недостроенную стену и обтёрли кирпичи, пока не успел засохнуть и скрепить их раствор.

Журавленко лежал на спине, не сняв комбинезона, сцепив под затылком ладони, тихий и бессильный. В его тело словно вползла вдруг вся усталость за все шесть лет, навалилась на сердце, на каждый нерв, на каждый мускул – и поборола.

У него хватало сил только на одно – на то, чтобы над собой издеваться. Он не прощал себе ошибок, не смягчал их, не искал им оправдания. Он называл себя самыми ненавистными ему словами: верхоглядом, тупицей, бездарностью.

Он думал: «Если ты посмел решить, что можешь осуществить свой замысел сам и отдать его людям, если ты согласился потратить на это свои лучшие годы, – да, самые лучшие: от двадцати семи до тридцати трёх лет – так изволь быть достойным своего решения. А ты мазила. Таких выводят из игры».

Если бы в эту минуту сидели рядом с ним его друзья – Илья Роговин и Борис Ковалевский – и адски ругали его, ему было бы легче. Но они уехали, гордясь им, несмотря на прежние споры, и радуясь за него.

Забежав попрощаться, Илья Роговин сказал: «Имей в виду: одна из первых твоих машин должна быть послана в Казахстан. Нам она нужнее, чем в Москве и Ленинграде».

Журавленко вспомнил это и посмотрел на модель. От неё, как руки, тянулись к опоре трубы в глазках. И не к чему было тянуться. Не было больше опоры.

– Не хватит ли? – спросил себя Журавленко. – Не пора ли сдаться?

И это «сдаться» хлестнуло его так, что он вскочил.

Он сказал вслух:

– Вы понимаете, что об этом не может быть речи?

Он поерошил волосы, провёл ладонями по глазам, будто снял какую-то мутную плёнку, и вежливо попросил себя:

– Нельзя ли умнее и спокойнее?

Он достал папку, сел за письменный стол и вдруг, снова ослабев, уронил голову и уткнулся в папку лицом.

Так прошла минута, другая…

В квартире было как-то безжизненно тихо. Слышалось только тиканье будильника у соседа за стеной. Время шло безостановочно, без минуты, без секунды перерыва.

Этот отсчёт времени Журавленко слушал, как укор.

Буквально через силу он заставил себя встать, пойти в ванную и принять душ. Он растёрся полотенцем, докрасна взбудоражив кожу, и надел чистую рубашку.

Вместе с бодростью он почувствовал сильный голод и обрадовался ему, как снова пришедшей, горячей, ощутимой жизни.

Он вскипятил на газовой плите чайник, напился чаю и с таким наслаждением съел чёрствый батон с давно купленным, засохшим сыром, будто это было лучшим кушаньем на свете.

– Теперь ты хоть немного похож на человека, – сказал Журавленко и снова сел за письменный стол.

Он начал проверять расчёт каждого узла, каждой детали своей машины.

Глава двадцатая. О коротком слове – мы

А как повели бы себя мы после такого пуска модели, если бы знали о Журавленко то, что здесь о нём рассказано, – то есть немного больше, чем известно Кудрявцеву, Шевелёву, Маринке и Лёве?

Ведь мы с вами знаем, о чём думал и что делал Журавленко, когда все ушли, а они этого не знают.

От коротенького МЫ – многое зависит. Оно обладает магической силой. Каждый из нас занимает в нём бо́льшее место и имеет бо́льшую силу, чем нам иногда кажется. МЫ – это и сердце каждого из нас, и голова, и каждый твой и мой поступок.

Поэтому очень важно знать, как же повёл бы себя, будучи на месте Лёвы или Маринки, тот, кто эту книгу читает.

Разочаровался бы и не стал больше помогать Журавленко?

Продолжал бы помогать, как прежде?

Или ещё горячее?

Напиши об этом, не откладывая ни на минуту, и отправь письмо по адресу: Ленинград, Дом детской книги. Устроим для этого перерыв.

* * *

А теперь надо записать, как вели себя те, о ком здесь рассказывается. Из наших общих строчек и можно будет узнать, из кого же состоит теперь это коротенькое, но могущественное – МЫ.

В этот вечер Лёва засыпал со слезами на глазах. И, засыпая, спорил с человеком, которого и близко-то не было, которого он видел всего один раз в жизни в течение каких-нибудь трёх или пяти минут.

– И неправда, что немыслимая затея, – в сотый раз бубнил себе под нос Лёва. – Всё равно неправда.

Он спорил с солидным розовеньким человеком. А совсем уже сонный – видел его улыбающееся лицо и слышал, как он говорит Журавленко: «Я сразу, со всей прямотой тебе сказал: «Брось, Ваня».

Маринка в это время расплетала косы и вздыхала. Она думала:

«Лучше бы я получила двойку, лучше бы мне не купили бежевых ботинок с таким красивым мехом, что просто прелесть! Лучше я сама не знаю что́, только бы не сломалась башня!»

По лицу Маринки её мама догадалась, что пуск модели кончился какой-то катастрофой. У мамы сразу стало великолепное настроение и такая осанка, как будто ей удалось сокрушить по меньшей мере вражескую армию.

– Ещё бы! – заявила она. – По радио о человеке не говорят, в газетах ничего не печатают, – хоть бы один портретик поместили, так ни одного. Значит, грош вашему Журавленко цена. Подумаешь, интеллигенция! Корпит себе, выдумывает, а ты с твоим дядей Серёжей да с Лёвкой и уши развесили. Хлебом не корми, а пусти к нему руки марать! Теперь, слава богу, убедились. И чтобы мы знать его больше не знали!

Она увидела, что Маринка отчаянно мотает головой, наспех расчёсывая косы, и совсем другим, ласковым голосом добавила:

– Перед сном, доченька, надо расчёсывать волосы получше. Пышнее будут. И яблочко возьми съешь, – не для себя, для тебя покупаю.

Маринка бросила расчёску и яблочко не взяла.

Михаил Шевелёв сидел на диване, подмяв под себя с полдесятка подушечек, и торжественно молчал.

Вошёл Сергей Кудрявцев, посмотрел на него и с горечью спросил:

– Радуешься?

– А как же! – ответил Михаил Шевелёв.

– Твоя взяла. Радуйся.

Шевелёв надел куртку и шапку.

– Пройдёмся. Надо поговорить.

Они вышли на улицу.

Таяло. Тротуары были скользкие. Над тонким ледком – вода. Неторопливо слетали капли с крыш. По календарю была зима, а воздух был весенний.

Сергей Кудрявцев сказал:

– О чём тут говорить. Маленький я? Не понимаю? Да, получается сказка про белого бычка…

Шевелёв слушал и смотрел прямо в ту сторону, куда шёл. Кудрявцев сдвинул шапку на затылок – и тесно ему стало, и жарко.

– Сам вижу, век с этой моделью провозишься, ножки протянешь. Только жалко его до чёрта!

– На одной жалости далеко не укатишь, – сказал Шевелёв. – А когда пожалел?

Кудрявцев вспыхнул:

– Ты что, не был? Не видал? И нечего уговаривать. Сам понимаю: бросать надо это дело.

Михаил Шевелёв остановился, с силой повернул своего друга к себе и крикнул ему в лицо:

– Что?! Увидел такую кладку стен – и «бросать»? Нет. Теперь не бросим. Не дам.

Они были как глыба и камушек.

Достаточно лёгкого толчка – и камушек покатился с горы. Малейшее препятствие – остановился.

Чтобы сдвинуть с места глыбу, нужна большая сила. Зато уж если глыба сдвинулась, если покатилась, – попробуй её остановить.