Текст книги "Журавленко и мы"

Автор книги: Энна Аленник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

Глава двадцать девятая. В спокойный час

Весь декабрь и половину января в Ленинграде снег шёл и таял, снова шёл и снова таял, иногда не успевая долететь до земли.

Сырость вносили в дома на ворсе шапок, на пальто, на ботинках; ступеньки лестниц были мокрыми чуть ли не до второго этажа.

Посеревшие улицы наполнились хорошо знакомым ленинградцам мокрым звуком: хлюпало под ногами, под резиновыми камерами машин; хлюпнув, как бы чихнув, отворялись двери магазинов и наружные двери домов. Голоса людей – и те стали более хриплыми; казалось, они тоже отсырели.

И вдруг сразу, за какой-то час, Ленинград заскрипел от мороза. Всё, что было мокрым, – заледенело, потом покрылось крепким, хрустким снегом.

Побелел каждый выступ, каждый железный щиток под окнами домов. Белыми стали провода. Белыми стали скверы. Запушилось снегом, словно по-зимнему зацвело, каждое дерево.

А Неву мороз сковал так поспешно, что волны ещё не успели угомониться, ещё дыбились подо льдом, поднимали его, ломали. И Нева зазимовала не под гладким ледяным одеялом, а под вздыбленным, – волны застыли и побелели на ходу.

На улицах стало светлее и звонче. Из каждой подворотни того и гляди налетят на тебя санки с оголтелым пассажиром, выскочит лыжник или конькобежец, – и каждый с таким видом, что скорей давай ему дорогу, а то, бедняжка, но успеет накататься.

Маринка и Лёва – тоже скорей, скорей! – заливали школьный каток, а потом катались: Маринка, конечно, – с девочками, Лёва – с мальчиками. И мальчики, конечно, дёргали девочек за косы, если косы оказывались поблизости.

Теперь Маринка и Лёва проводили у Журавленко меньше времени, чем прежде. И не только из-за катка.

Едва успеют они войти в Общественную мастерскую, а Лёвин или Маринкин папа уже их выпроваживает.

При этом один говорит:

– Нет, други мои, и без вас не повернуться. Марш-ка домой! – Или что-нибудь в этом роде.

А другой только коротко предупредит:

– Не время.

И спорить тут не приходится. Уходи – и всё.

Маринке обидно. Уходя, она ворчит:

– Я знала, что из-за этих новеньких так получится. Вот с первой минутки знала!

Лёве тоже обидно. И обиднее всего, что взрослые, даже такие, как Журавленко, думают: если ребята, – так что с ними считаться. То ты «бесценное справочное бюро», то тебя за дверь. Правда, это не сам Иван Григорьевич, а всё-таки почему он не скажет: «Оставьте его. Он мне нужен»?

Лёва шёл молчаливый, и посасывало у него под ложечкой, как от голода.

Но иногда они заходили к Журавленко в удачный, спокойный час, в перерыв, когда никого из помощников у него не было.

Почти всегда в этот час был включён приёмник или проигрыватель и слышалась игра на рояле или звуки оркестра.

Журавленко был не в комбинезоне, как во время работы, а в лёгкой клетчатой рубашке, и что-нибудь читал или просто отдыхал или думал.

Бывало, что у него висело на шее мохнатое полотенце, волосы на затылке были мокрые, и Маринка удивлялась:

«Ну больше всего человеку нравится мыться и слушать музыку!»

Входя, Маринка сразу замечала, что верхний свет погашен, на столе горит красивая зелёная лампа, а часть стола освобождена, и получается уютный угол, не загромождённый разными железными штуками, названия которых Маринка и не знает.

По тому как Журавленко их встречал, она и Лёва сразу понимали, что сейчас-то они не лишние и совсем свои, ну как близкие родственники, которых ведь у него не осталось.

А встречал он их большей частью без слов, кивком или глазами приглашая сесть, чувствовать себя как дома и слушать вместе с ним.

Он только негромко называл:

– Моцарт.

Или:

– Мусоргский.

Или:

– Бетховен.

У нас так часто передают по радио музыку великих композиторов, что каждому малышу и то знакомы имена, которые называл Журавленко. Маринка с Лёвой тоже сто раз их слышали. А вот чтобы сесть и послушать их музыку, – этого не приходилось.

Когда у Шевелёвых или у Кудрявцевых собирались по праздникам родственники и знакомые, – всегда заводили патефон, слушали песни и подпевали, а чаще танцевали. Дядя Серёжа отплясывал с тётей Наташей, но иногда он расшаркивался перед Маринкой, приглашая её, как настоящую барышню. И она на цыпочках кружилась с дядей Серёжей, затаив дыхание от удовольствия.

А гости говорили:

– Скажите, пожалуйста, Маринка-то!

– Нет, вы только посмотрите: так и летает!

– Милые мои, время-то как бежит! Давно ли она в пелёнках концерты задавала? Давно ли в первый раз в школу вели?..

Маринка вытягивала тело в струнку, чтобы казаться как можно выше, и наслаждалась самим движением, самим кружением под музыку и словами гостей, и тем, что дяде Серёже явно нравилось с ней танцевать.

А Лёве такие вечера были просто не к чему. Он слонялся, как неприкаянный, и, улучив минуту, удирал к мальчишкам во двор.

И если Маринка всё же пела в хоровом кружке и любила танцевать под музыку, то Лёва признавал только пионерский горн, да, разве что, ещё дробь барабана, под которую так ловко чеканится шаг в походе.

А Журавленко вот сидит и слушает, как пиликают скрипки. Они пиликают долго-долго, то тихо, то громче, то опять тише. Что ж тут интересного?

Но Лёве так хочется побыть у Журавленко, что он тоже сидит и, нечего делать, слушает. И от нечего делать он начинает раздумывать:

«Нет, есть же, наверное, что-то такое, если Ивану Григорьевичу это так нравится?»

А Журавленко, жадный и радостный, ещё сделает ему знак, что сейчас будет нечто совсем бесподобное… Вникни только…

Не сразу Лёва начинает замечать, что скрипки пиликают не просто тише и громче, а то жалобно, то повеселее… А вот сейчас будто кто-то кричит, зовёт на помощь и борется, что ли? Ого, как грянули трубы! Прямо торжество или победа. Ясно, победа, ещё какая!..

Маринка под эту же музыку всё представляла себя: вот это её о чём-то просят, её умоляют. А она – необыкновенная, могущественная, все её любят… И это в честь неё начинается праздник и торжество.

Так, по-разному, впервые в жизни начала проникать в них музыка.

Кроме музыки, бывали в спокойные часы и разговоры. О чём? – О самом разном. О городах будущего, о планетах, до которых скоро доберутся люди. Лёва и Журавленко уже порешили на том, что они будут первыми из этих людей, если только им позволят. А Маринка колебалась. Прямо скажем, – ей было страшновато. Всё-таки она не Белка и не Стрелка. Ведь в космосе уже неизвестно, где верх, где низ. Начнёт швырять в ракете во все стороны и стенки таких синяков набьют – не обрадуешься. Но всё же ей хотелось, чтобы Журавленко и Лёва пригласили её в свой первый полёт. Они не приглашали. И это было обидно, хотя она и не полетела бы.

Как-то, в другой раз, Журавленко долго смотрел в окно. Маринка подошла, стала рядом и вздохнула:

– Ой, какое серое небо. Сплошная туча и ни чуточки не двигается. Кажется, что никогда не прояснится.

– А ты всмотрись, – сказал Журавленко, – Видишь? Всё-таки движутся мглистые слои. Едва заметно, а всё-таки перемещаются. Увидела – и спокойнее, правда? Значит, нет неподвижности. Значит, может рассеяться и пробиться солнце.

Вот после такой как будто мелочи Маринка начала иначе вглядываться в небо.

И в один из таких часов, после того как Журавленко выключил проигрыватель, а Лёве ещё казалось, что кто-то с кем-то продолжает бороться, он спросил о Розовеньком.

Журавленко не понял:

– Что за Розовенький?

– Ну тот, помните, ещё осенью мы передавали вам два винтика в окно, а он подошёл: «Сколько лет, сколько зим!»

И, набравшись храбрости, Лёва добавил:

– Он сказал, что у вас немыслимая затея.

Журавленко засмеялся, прямо-таки пришёл в восторг:

– Розовенький! Совершенно точно! Это же, товарищи, очень удобный цвет: понадобится – за белый сойдёт; понадобится – может сойти и за красный.

Лёва допытывался:

– Он нарочно так сказал? Нарочно хотел, чтобы вы машину не делали, да?

Журавленко замахал руками:

– Не хочу о нём говорить, не желаю портить настроения! Скоро он попытается нам его испортить.

И Журавленко, уже не весело, а с горечью, повторил:

– Да-а, Розовенький!

Глава тридцатая. Тройная проверка

В воскресный день второй половины января, когда все добровольные помощники Журавленко, все работники «Общественной мастерской изобретателя» были свободны, снова устроили пробный пуск модели.

Она стояла посреди комнаты, низенькая, с низенькой, словно присевшей башней. Вокруг было пустое пространство. Все вещи были распиханы по углам; раскладушка – сложена, тумбочка с приёмником и проигрывателем громоздилась на столе; на нём же, с краю, стояли наготове контейнеры.

Маринка и Лёва сидели на подоконнике и даже ноги подобрали, чтобы не занимать лишнего места.

Новые помощники пристроились кто где. Маленький очкастый мастер сидел на нижней перекладине стула, перевёрнутого и поставленного на другой.

Он снял на минутку очки, чтобы их протереть, и глаза его оказались вдвое меньше, добрее и беспомощно заморгали.

Худощавый пожилой мастер присел на углу стола и ёрзал от нетерпения, – видно, не привык он сидеть без дела.

А молодой, улыбчивый парень примостился на ступеньке складной лесенки, нахохлившись от ожидания, как птица, которую ждёт первый дальний полёт.

Журавленко с Кудрявцевым и Шевелёвым возились у модели, что-то опробовали. Вначале модель капризничала. Механизм заедало. Но ни у кого, кроме Лёвы, это не вызывало паники. Оказывалось, что кое-где надо было что-то ослабить, кое-где покрепче подвинтить.

Журавленко всё наладил и сел на подоконник, между Лёвой и Маринкой.

У модели остались Сергей Кудрявцев с Михаилом Шевелёвым.

И вот снова, как в первый раз, послышалось ритмичное пощёлкивание, брызнул раствор, и с удивительной быстротой начали ложиться кирпичи, ряд за рядом.

Лучший каменщик мог бы позавидовать такой ровной кирпичной кладке. Кирпичеукладчик начал делать пропуски. Получилось два оконных проёма. Когда они стали нужной высоты, Шевелёв сказал:

– Давай, Сергей.

Кудрявцев перевёл небольшой рычажок в модели. Тотчас из неё выдвинулись щипцы, положили на один проём, потом на другой по железной перекладине.

Модель с башней к тому времени стали вдвое выше.

Шевелёв отошёл от кабинки. Кирпичи стали снова ложиться сплошными рядами.

Минуты через две снова повторили операцию с кнопкой и рычажком. Во время неё, когда проёмы верхних окон были ещё недостаточной высоты, Шевелёв сказал всем присутствующим:

– Отступаю от плана.

И надолго отпустил кнопку. Но вместо того, чтобы начали ложиться сплошными рядами кирпичи, послышалось что-то вроде сильного щелчка, и модель замерла.

Сергей Кудрявцев победно поднял руку:

– Вот это класс, чёрт возьми!

– Да, – согласился пожилой мастер.

А молодой от восторга забыл, на чём сидит, и чуть не свалился вместе с лесенкой.

Журавленко любовно посмотрел на маленького очкастого человека: виртуозно он выполнил его замысел. А тот сидел себе на перекладине перевёрнутого кверх ногами стула и тёр большим белым платком свой маленький подбородочек с таким видом, будто ничего такого тут не было и, мол, как же может быть иначе?

Шевелёв снова нажал на кабинке кнопку, чтобы сделать пропуск, – и модель пошла.

Вот на полу уже выстроен фасад двухэтажного домика с двумя оконными проёмами в нижнем этаже и двумя – в верхнем.

Шевелёв уже проверил своим способом, при помощи нитки с грузом на конце, нет ли малейшего наклона, малейшего перекоса. И Маринка видит, как медленно, с удовлетворением, наматывает он нитку на руку.

А новые помощники оглядывают модель и говорят:

– Да… Не зря, Иван Григорьевич, живёшь на свете!

– Можно показывать кому хочешь!

Журавленко сидел на подоконнике усталый и тихий, чувствуя в эти минуты какой-то неведомый ему покой.

Но когда новые помощники ушли, а с ним остались Шевелёв, Кудрявцев и ребята, он сказал:

– Разберём, и ещё раз!

Фасад разбирали Маринка и Лёва. Они тряпкой обтирали кирпичи и укладывали их в контейнеры.

Окончив эту работу, Лёва заглянул в глазок одной из труб, и снова, как в тот день, когда упала башня, увидел там свои проволочки, которые он загибал для сцепления платформ. Но что там проволочки! Всё здесь уже своё. Такое своё, какого у него никогда и не было!

– Лёвка, отойди в сторону. Включаю! – услышал он голос своего папы и отскочил.

Фасад был построен во второй раз, снова разобран и построен в третий раз без единого тормоза и без единого перебоя.

Сергей Кудрявцев со всей силы хлопнул ладонью о ладонь.

– Нет, моя душа чего-то просит! Давайте, Иван Григорьевич, хоть музыку пошикарнее!

Не дожидаясь ответа, он вытащил из тумбочки пластинку и поставил.

И хотя это был вальс Шопена, который лучше послушать, чем танцевать под него, он выхватил у Маринки кирпич, который она вытирала, швырнул в контейнер, швырнул в угол тряпку и закружился со своей «дамой» вокруг фасада и модели с прекрасной башней, которая почти упиралась в потолок.

Маринка чувствовала, что у них хорошо получается. Только досадно было, что Иван Григорьевич на неё не смотрел. Он стоял к ней спиной, повернувшись к папе, который сидел на подоконнике.

«И Лёвка, конечно, рядом, а нос кверху, как будто он носом слушает», – подумала Маринка.

Да, это было верно. И брови у Лёвы были приподняты к вискам, и всё в его лице было устремлённым, ждущим, словно вот сейчас он встретится с чем-то расчудесным. Он был таким почти всегда, а сейчас в особенности.

Он стоял и слушал, как Журавленко с Шевелёвым намечали план дальнейших действий. Оба часто упоминали о каком-то бате. Лёва слышал о нём в первый раз, не знал, чей это батя, но было ясно: он старик, и заслуженный. Он поможет собрать таких людей, от которых всё зависит. Они посмотрят, как работает модель.

И Лёва понял, что придумать, рассчитать до последнего винтика и сделать по своим чертежам такую модель – это ещё не всё. Надо, чтобы сё признали и дали ей путёвку в жизнь.

Глава тридцать первая. Знаешь, какой сегодня день?

Маринка рванула дверь и вбежала в комнату:

– Мама, идём! К Кудрявцевым Журавленко пришёл! Мы с тётей Наташей какой обед приготовили!

Мама спросила:

– Ты что, в домработницы к ним нанялась?

Маринке хотелось ответить: «И нанялась!» – но еще больше хотелось, чтобы всё в этот день было хорошо.

Она сказала:

– Ну идём. Тебя тётя Наташа звала. Вот честное слово!

Мама гордо повела плечом:

– Подумаешь, звала. Так я и побегу. Очень мне надо смотреть на вашего Журавленко!

– Да не смотреть! У них же интересно. Сегодня, знаешь, какой день? Просто каждую секундочку, что я здесь, – жалко, что я не там.

– Иди, если жалко. Никто тебя не держит.

– А ты не хочешь? Нет, хочешь – и не идёшь. Сама себе наоборот делаешь!

– Да пусть он провалится, ваш Журавленко! Всё из-за него кувырком. Отца он у тебя отнял… Несчастные мы с тобой, Мариночка!..

Когда несчастным людям говорят, что они несчастные, и то они часто не хотят согласиться, протестуют. А когда счастливому говорят, что он несчастен, – как же тут не протестовать?

И Маринка закричала:

– Я не несчастная! Очень мне надо!

И с криком «Я знаю, что нет!» – Маринка примчалась к Кудрявцевым.

Она попала будто в другой мир, где жилось дружно и горячо.

Тётя Наташа, узнав, что сказала Маринке мама, растерялась и стала похожа на оробевшую школьницу. Может быть, она что-нибудь не так сделала?

Но сейчас некогда было об этом думать. В руках у тёти Наташи был циркуль. Она с помощью Журавленко вносила в чертёж какое-то добавление.

Михаил Шевелёв, Сергей Кудрявцев и Лёва прилаживали в коридоре крышку к большому ящику.

Маринка начала собирать вилки, ложки, тарелки, чтобы сразу поставить всё на стол, как только с него уберут чертёж.

Ещё надо было успеть поесть, снести этот ящик и уже готовый к Журавленко. Надо было упаковать модель и доставить её в Дом Новой Техники.

На сегодня было назначено собрание учёных и инженеров.

В дверях Дома Новой Техники за широким стеклом висело объявление. С улицы можно было прочесть:

«27 января в 7 часов вечера состоится демонстрация действующей модели строительной машины изобретателя И. Г. Журавленко. Вход по пригласительным билетам».

Когда у тёти Наташи чертёж был готов, она посмотрела на будильник.

До начала собрания оставалось три с половиной часа.

Глава тридцать вторая. Башня выходит из комнаты

Её, железную красавицу, подталкивали к выходу, и работники Общественной мастерской, и сосед, и дворник, и даже тот молоденький милиционер, который водил Журавленко в милицию, а сегодня прохаживался по своему кварталу и, как он выразился, заметил, что «тут такое дело».

Её по-разному поворачивали, чтобы она прошла во все двери. А поставить её в ящик пришлось уже на улице. Иначе вынести её было бы ещё труднее.

Маринка и Лёва укладывали контейнеры с кирпичом во второй ящик.

Когда оба ящика погрузили на машину, забрались в кузов Журавленко, Михаил Шевелёв, Сергей Кудрявцев и Маринка с Лёвой, – машина тронулась.

А оставшиеся махали руками, желали доброго пути и долго смотрели вслед.

* * *

Посреди большого зала Дома Новой Техники возвышалась демонстрационная площадка. Вокруг неё был свободный проход. За ним с трёх сторон шли ряды стульев, а с четвёртой стояли высокие деревянные щиты.

На этих щитах висели чертежи машины Журавленко.

На площадке была установлена модель.

В зале ещё никого не было, кроме Шевелёва, Кудрявцева, Журавленко и приехавшего раньше, чем они, невысокого старика.

В огромной лысине старика, как в зеркале, отражались электрические лампочки. Он смотрел круглыми карими глазами на Ивана Журавленко, так, как смотрят мамы на своих младенцев, когда говорят: «Иди ножками, ножками!»

Но старик ничего не говорил, а Иван Журавленко не видел и не знал, что его институтский профессор, прозванный Батей, может так смотреть.

Журавленко с двумя его «старыми» помощниками в последний раз проверяли каждую деталь модели.

Первым сказал Кудрявцев:

– В точном порядке! Как в аптеке!

Вторым сказал Журавленко:

– Да. Нормально.

А Шевелёв ещё лазал под модель, заглядывал в глазки труб. Наконец и он сказал:

– Всё.

Постояли. Помолчали.

Профессор посмотрел на часы:

– До начала сорок минут, Иван. В зал впустят раньше. Так что времени у вас не много. Советую на язвительные замечания – а такие будут – остротами не отвечать. Не отклоняться от сути дела. Объяснять перед демонстрацией будете долго?

– Минут двадцать, – ответил Журавленко. Он сошёл с площадки и сел в дальний ряд, чтобы сосредоточиться.

Батя с Шевелёвым и Кудрявцевым прохаживались вокруг площадки.

Двери зала отворились, и начали входить приглашённые. У большинства из них лица были живые, заинтересованные. Но некоторые входили с ленивой усмешечкой. Казалось, эти люди были не прочь спросить: «Ну что там за такой ещё выискался Журавленко? Из-за чего беспокоите?»

Каждый вошедший по-своему разглядывал чертежи и модель. Сейчас она была низенькой и башня – будто присевшей.

* * *

Лёве и Маринке разрешили доехать до самого Дома Новой Техники. Потом им велели идти домой. Они сами понимали, что на такое собрание их никто не пропустит. И всё-таки не ушли, не могли уйти.

В Дом Новой Техники с улицы вела дверь, за которой был широкий тамбур. В тамбуре справа и слева было ещё по одной двери со стёклами. Красиво чередовались широкие полосы матового стекла с узкими полосками прозрачного.

Обе двери выходили в вестибюль, но левая не отворялась.

Маринка с Лёвой стояли в тамбуре у этой двери. Через прозрачный узор стекла им виден был вестибюль с гардеробом в углу. Видна была устланная ковром лестница. А главное, видна была полная, высокая седая женщина, которая стояла внизу, у перил этой лестницы и проверяла билеты.

Маринка придумала такой ход:

– Мы подойдём к ней и скажем, что Журавленко забыл одну вещь. Такую нужную, что без неё не может. Мы торопились, бежали, принесли, и нам надо ему передать, и пусть она нас пропустит. Ну как она тогда не пропустит?

Лёва даже рукой махнул:

– Не пропустит. Скажет: «Давайте, я передам. Покажите, какая вещь». Что ты тогда покажешь?

Он хотел ещё что-то добавить, но вздрогнул и замолчал.

Через тамбур в вестибюль прошёл солидный, почти круглый человек, с розовеньким лицом. И хотя оно было теперь не самоуверенным и довольным, а встревоженным, – Маринка с Лёвой его сразу узнали.

Розовенький направился к гардеробу, а Лёва скомандовал Маринке:

– Раздевайся!

– Где?

– Здесь. На вешалку не примут.

Лёва быстро снял пальто, повесил на ручку двери, у которой стоял, и засунул в рукав пальто шапку.

– Ой, тут же украдут! – зашептала Маринка.

– Очень надо учёным воровать твоё пальто! Скорей!

Пока Маринка раздевалась, Лёва наметил план:

– Давай, когда все, кто раздевается, пройдут наверх, когда никого не будет. Видела, тогда контролёрша отходит и разговаривает с гардеробщиком. Отойдёт – мы сразу к лестнице и ползком, – чтобы ниже перил!

Они долго ждали. Розовенький уже разделся и поднялся по лестнице, и ещё многие прошли мимо контролёрши наверх. В вестибюле давно никого не было, а она не отходила.

– Ну, отойдите! Ну, отвернитесь! Ну, пожалуйста! – шепотом умоляла замёрзшая Маринка.

Ничего не помогало.

Но вот по лестнице спустилась молоденькая девушка с большущим объявлением и начала его прикреплять на стенке в вестибюле, а контролёрша отошла, повернулась к стене и начала ей помогать.

Пока они вешали объявление, Лёва с Маринкой, пригнувшись, на цыпочках добежали до лестницы и ползком добрались уже до верхних ступенек. Но тут Маринка прижала коленом косу, от боли сделала резкое движение и со стуком задела ботинком перила.

Тотчас она и Лёва услышали голос:

– Что такое? Разве кто-нибудь проходил?

И контролёрша подошла к лестнице.

Она никого не увидела. Маринка с Лёвой уже стояли не дыша за дверью, отделявшей лестницу от фойе. И контролёрша решила, что это донёсся стук из демонстрационного зала.

Дальше было не легче.

Ребята перебегали от окна к окну, прячась за широкими портьерами; от кресла к креслу, прячась за высокими спинками; и выглядывали, – следили, в какую сторону идут люди…

Когда, наконец, ребята добрались до зала, – там было уже полно. Все разглядывали модель. В их сторону никто не смотрел.

А Маринка с ужасом смотрела на окна…

Не было на окнах широких портьер, за складками которых можно спрятаться. Были только белые шторы, спускавшиеся до подоконников.

– Что делать? Куда же теперь? – даже не шептала, – выдыхала слова Маринка.

Но Лёва схватил её за руку и потащил вдоль стены, вдоль задних рядов стульев.

Она не понимала, – что он задумал? Куда он её тащит?.. И поняла только тогда, когда уже стояла рядом с Лёвой за деревянным щитом, по другую сторону которого висел чертёж.

Место было безопасное. За поставленные в ряд щиты никто не заходил.

И счастье, что между щитами были щели: можно видеть всё, что творится в зале.

Маринка с Лёвой заняли наблюдательные посты по соседству, каждый за своим щитом.

А в это самое время в Дом Новой Техники стремительно входил человек с таким энергичным лицом, как у бегуна на старте.

Считая, что все двери существуют для того, чтобы отворяться, он толкнул левую.

Запертая дверь не открылась.

Но, к удивлению энергичного человека, ему на руки упали два детских пальто и голубая пуховая шапочка.

Человек рассмеялся.

– С дверей, как яблоки с дерева, падают пальто и нежнейшие головные уборы… Ничего не скажешь, – действительно новая техника!