Текст книги "Журавленко и мы"

Автор книги: Энна Аленник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

Глава шестая. В комнате Ивана Журавленко

Закрыв окно, Журавленко повернулся к ребятам и с удовлетворением сказал:

– Хороший сегодня день!

Маринка смотрела на него и молчала. На него кричат, над ним смеются, на него хотят жаловаться в милицию, а он говорит: «Хороший день!»

Маринка не могла понять, что он за человек и как к нему относиться.

А он пытливо взглянул на Маринку, наверно тоже для того, чтобы понять, как к ней относиться, и всё в его лице улыбнулось, словно умыло его улыбкой.

– Да… – сказал он, – таких помощниц у меня ещё не было. Как тебя зовут?

Маринке не хотелось говорить, что она не помогала, что она только стояла у окна, волновалась и ждала. Волнуясь и сейчас, она ответила:

– Меня зовут Шевелёва Марина.

– Красиво зовут. А тебя? – спросил он у Лёвы.

Но Лёва не слышал. Он стоял уже посреди комнаты, удивлённый, сбитый с толку, и поворачивался, как глобус вокруг своей оси.

Что это была за комната!

На большом, красивом письменном столе лежали аккуратно нарезанные кусочки металла, гайки, пружинки, угольники. К столу были прилажены тиски и какой-то прибор. Из выдвинутого ящика торчали инструменты и огромные ножницы, каких Лёва никогда и не видел.

У стола стоял чан с водой, и от неё шёл пар.

Одна стена была увешана большими чертежами. Что́ на этих чертежах, – Лёва понять не мог. Что-то похожее на гармошки или на баяны… Под чертежами стояли раскладушка, радиоприёмник и проигрыватель.

Во всю ширину второй стены шли книжные полки. Книги на них не помещались и громоздились сверху высокими стопками, очень ровно сложенными.

Один угол занимал какой-то предмет невиданной формы, старательно обёрнутый бумагой. Он выглядел таинственно.

Но самое удивительное было в другом углу. Там стояла железная решётчатая башня. У пола она была шире, кверху суживалась и почти что упиралась в потолок.

Маринка тоже увидела башню и смотрела то на неё, то на Журавленко.

Лёва хотел спросить: как эта башня очутилась в комнате? Зачем? И кто такую замечательную башню сделал?

Но Журавленко сам подошёл и спросил:

– Нравится?.. – Он быстро оглядел свою комнату и вздохнул. – Простите, сегодня у меня беспорядок, а он – настоящий вор.

– Кто? Беспорядок? Он ведь неодушевлённый, – хвастнула знаниями Маринка, – а вор – существительное одушевлённое. Думаете, мы не проходили…

Журавленко со злостью сказал:

– Да, он неодушевлённый, бесчувственный, и всё-таки вор! Ворует то, чего никому не вернуть, – время. Стоит только положить, ну пустяк, отвёртку или гайку не на место – и готово! Вор начинает действовать. Разгар работы, протягиваешь руку – отвёртки нет. Туда, сюда, – нет и нет. Перерываешь всё вверх дном. Минуты летят, время бежит! Из-за этого проклятого вора чуть сварщика не упустил. Из-за этого вора на меня кричали. Из-за него пришлось выходить в окно, когда, как известно, для этого существуют двери!

Он говорил так, словно сам делал себе выговор со строгим предупреждением. Потом благодарно посмотрел на ребят:

– А вы молодцы. Сторожа́ и помощники. Угостил бы конфетами, но увы, они ещё в магазине.

Маринка сразу заявила:

– Мы не из-за конфет!

Журавленко весело сказал:

– Чудесные мне сегодня попадаются люди!

Лёва напомнил:

– А та, в шубе, которая кричала?

– Брр! – вырвалось у Журавленко, и он так поёжился, что ребята засмеялись.

– Она рядом живёт? – спросила Маринка.

– Нет, в другой квартире.

– А пожилой мужчина, который защищал?

– Тот в соседней комнате. Верящий человек. Знаете, хуже всего, когда не верят.

Лёва, смущаясь, пробормотал:

– Я тоже… как он.

И от смущения раньше, чем хотелось, позвал:

– Идём, Маринка! А то, наверно, мешаем, – и пошёл к окну.

– Можно в дверь! – со смехом крикнул Журавленко.

Но Лёва просто не в состоянии был выйти ни в окно, ни в дверь, так и не узнав, для какой надобности стоит здесь эта чудесная железная башня. Проходя мимо неё, он решился и спросил:

– Скажите, для чего она?

– Для подъёма, для движения головной части машины… – начал объяснять Журавленко и тут же спохватился, что говорит деловым техническим языком, и передумал: – Лучше покажу вам сё в действии. Это будет интереснее. Только сначала надо ещё кое-что доделать и кое-что проверить. В тысячный раз проверить… А пока, Верящий, вот какая у меня к тебе просьба. – Он серьёзно посмотрел на Лёву и вытащил из кармана очень тонкий винтик. – Попадётся тебе такой, – принеси. Случайно может попасться во дворе, возле дома, где угодно. Нет сейчас этого размера в магазинах. И ты, Шевелёва Марина, поищи, пожалуйста.

Лёва обрадовался, посмотрел преданными глазами на этого непонятного – и весёлого и сердитого на себя человека, и только головой закивал. Маринка пообещала:

– Мы будем везде искать, спрашивать у всех будем, скажем, что для вас!

– Пожалуйста, не надо, – попросил Журавленко. – Хватит с меня тех, кто глазеет и судачит. Можете так: об этом – ни одной душе?

– Смогу, – ответил Лёва.

– И я смогу. Честное слово! – ответила Маринка и добавила: – Вот как папу люблю!

Журавленко отворил им дверь в чистую, светлую прихожую, потом парадную дверь. Они спустились на четыре ступеньки и вышли на улицу.

Глава седьмая. Как Маринка и Лёва молчат

Михаил Шевелёв и Сергей Кудрявцев возвращались с работы. Они спокойно прошли мимо окна над подвалом, в которое не так давно залезли Маринка и Лёва. Окно было уже закрыто и ничем особенным не отличалось от других.

Через полчаса после Михаила Шевелёва и Сергея Кудрявцева пришли домой Лёва с Маринкой.

Лёва стоял перед мамой и папой. Мама с огорчением на него смотрела, а папа сразу начал кричать:

– Волнуйся тут из-за него! Голову ломай! А он является как ни в чём не бывало, с задумчивым видом. Где столько времени был? Что делал?

Лёва не опускал головы, не прятал глаз. Он невиноватым, каким-то даже мечтательным взглядом смотрел на маму, на папу и упорно молчал.

– Нечего героем смотреть! Тебя спрашивают: где был?

Лёва молчал.

– Ты меня не доводи. Отвечай, а то попадёт!

– Пусть, – ответил Лёва. – Всё равно сказать не могу.

– Это что ещё за «не могу»? Я тебе такое покажу «не могу», – своих не узнаешь!

– Погоди, Серёжа, – вмешалась мама. – Почему ты не можешь? Что у тебя, в конце концов, государственная тайна?

– Государственная или не государственная, – это я ещё не знаю, а тайна.

И, как ни кричал на Лёву папа, как ни расспрашивала его мама, и как ему ни было трудно, – он больше ничего не сказал.

Маринке тоже было нелегко.

Оказывается, её мама уже бегала на розыски, не знала, что́ думать, и плакала.

Но Маринка вышла из положения иначе. Она сказала, что погода очень хорошая, просто замечательная, красиво летят первые снежинки… Вот она гуляла, гуляла – и сама не заметила, как прошло так много времени.

Всё это она говорила очень быстро и смотрела в пол.

– Как же я тебя не встретила? – удивилась мама. – Я всё вокруг обошла.

Маринка мигом объяснила:

– Наверно, когда ты в ту сторону шла, – я в эту шла. И когда ты была в том месте, – я уже была в другом месте.

Мама успокоилась и пошла подогревать обед.

Как только Маринка осталась с папой вдвоём, – ей стало не по себе и очень захотелось рассказать ему про Журавленко.

А она ведь обещала, что не скажет. Она ещё добавила: «Вот как папу люблю!» Что ж теперь делать?

Но, пока думала Маринка и, может быть, думаете об этом вы, папа подошёл к ней и тихо попросил:

– Не обижай. Говори правду. А уж если не можешь, – молчи.

И Маринка ему ответила:

– Ну как ты не видишь? Я же тебе молчу!

Глава восьмая. Тёмным утром

Перед сном Маринка с Лёвой обыскали весь двор и не нашли подходящего винтика. Им попался большой винт и зубчатое колёсико. Они решили, что это тоже может пригодиться Журавленко, сговорились выйти в школу пораньше и по дороге занести ему эти находки.

Утром Лёва спустился на площадку третьего этажа и ждал.

Маринка вышла сияющая и поднесла к его носу крепко сжатый кулак:

– Я вчера попросила у папы. Сказала, очень надо для одного дела. А он сразу: «Что ж, надо – значит, надо», – поискал в своей хозяйственной шкатулке, и вот они!

Маринка разжала кулак. На ладони лежали два тонких винтика.

Ребята быстро шли по тёмной улице. Темнота была особенная, какая бывает поздней осенью по утрам в Ленинграде. Солнца не видно. Небо густое, тяжёлое. Кажется, что лежит оно прямо на крышах домов. Убери дома – и вяло осядет оно на землю. Глазам ещё ничего вокруг не видно. Но уже есть какой-то свет, который мешает электрическим лампочкам освещать улицы. Спросите, как мешает? Делает их тусклыми, бессильными. Горят они ночью – и от них светло. А утром – ничего не получается: хорошо горят, да плохо светят.

У одной из таких лампочек над воротами Лёва остановился.

– Разве в этом доме? – спросила Маринка.

Она в прошлый раз так встревожилась, увидев здесь Лёву, и так к нему бежала, что не запомнила ничего.

Дом был тот самый. Это Лёва хорошо помнил. А вот которое окно? Все они в первом этаже одинаковые, все над оконцами подвала и все теперь закрыты. Как же отличить?

Пришлось Лёве с Маринкой вскакивать на выступ и заглядывать во все окна подряд.

Вот сидят старичок и молодой мужчина. Старушка наливает им чай.

В другом окне опять те же старичок и молодой мужчина. Значит, у них в комнате два окна.

Вот девочка запихивает в портфель мятые тетрадки и хнычет. Ну её!

Вот бреется толстый гражданин в пижаме. Увидел подглядывающих Маринку с Лёвой и замахал на них, как на кур: «Кыш, кыш!» Даже мыльные хлопья со щёк полетели.

А вот тёмное окно…

Ещё одно тёмное… Совсем ничего не видно.

Но следующее, наконец, то, которое Лёва с Маринкой ищут.

Горит красивая зелёная настольная лампа. Белеют простыни на раскладушке. Журавленко в трусах и майке сидит у письменного стола и держит перед собой крохотные аптекарские весы с двумя чашечками. Он кладёт на них какие-то четырёхугольные плитки поменьше спичечной коробки… Взвесил и быстро пишет, пишет…

– Постучи, – шепчет Маринка Лёве.

Лёва стучит.

Журавленко быстро оборачивается и подходит к окну. Он с удивлением смотрит не на ребят, а на улицу и приоткрывает одну створку окна.

– Это мы, – говорит Маринка.

– Уже утро? – удивляется Журавленко.

Потом он рассматривает тонкие винтики из шкатулки Михаила Шевелёва, оставляет их себе, а про большой, толстый винт и зубчатое колёсико, улыбаясь, говорит:

– Клад! Но пусть он хранится у вас. Если понадобится, – ведь дадите?

– Конечно, дадим! – обещает Маринка.

А Лёва догадывается, что этот «клад» не нужен.

И вдруг оба слышат за спиной звучный басок:

– Вот тебе и раз: Ваня Журавленко! Сколько лет, сколько зим!

– Могу сказать точно: шесть лет и шесть зим, – отвечает Журавленко, сразу похолодевшим, сдержанным голосом.

Лёва с Маринкой оборачиваются и видят невысокого человека с розовеньким лицом. Он солидный, представительный. Всё на нём тёплое, добротное, всё – как с иголочки. Новенькие кожаные перчатки даже поскрипывают при малейшем движении пальцев.

– Как же, помню, помню, – говорит розовенький человек таким самодовольным голосом, будто говорит себе «браво, браво» за то, что помнит. – Да, пожалуй, было это лет пять – шесть тому назад. Является ко мне блестящий архитектор Иван Журавленко с немыслимой затеей. Помнишь, я сразу, со всей прямотой тебе сказал: «Брось, Ваня! Что ты в этом деле понимаешь? Куда, брат, суёшься!»

– Совершенно верно, – подтвердил Журавленко. – Выйдя из твоего кабинета, я даже запел:

 
«Эх, куда ты, паренёк.
Эх, куда ты?
Не ходил бы ты, Ванёк,
Во солдаты».
 

– И правильно. Значит, сразу понял.

– Ещё бы! – снова подтвердил Журавленко.

– Я, брат, объясняю людям так, что мою мысль сразу понимают, – с удовлетворением отмстил розовенький человек и оглядел Маринку и Лёву. – Твои? Хорошие ребятки. Только отчего ж ты, товарищ архитектор, выбрал себе квартирку так низко? Лично я ниже второго этажа не люблю. Зато райончик у тебя – красота! Зашёл бы, да спешу. Тут поблизости у меня с утра совещание. А вообще-то, в двух словах, жизнь как?

– Жизнь прекрасна и удивительна, – серьёзно, без малейшей иронии ответил Журавленко.

– Прекрасна не прекрасна, а в общем ничего, обходимся, – сказал розовенький. – Ну, будь здоров!

Он повернулся, через плечо небрежно бросил:

– Может, как-нибудь ещё встретимся, – и пошёл.

– Непременно встретимся! – упрямо сказал ему вслед Журавленко.

Он стоял прислонясь к косяку и о чём-то напряжённо думал, не замечая, что у него голые плечи и руки, а в окно врывается холодный ведер.

Лёва молча, с усилием прикрыл окно, потому что нелегко это сделать снаружи. Маринка проворчала:

– Воспаление лёгких ему надо получить!

И они пошли в школу. Впереди них шагал розовенький, почти круглый человек. Шагал так, что туловище и голова были совершенно неподвижны и, казалось, что вместо живого человека по улице плывёт памятник.

– Интересно, кто он такой? – вслух подумал Лёва.

– А почему Журавленко так пел? Почему сказал «непременно встретимся»? – быстро, горячо спрашивала Маринка.

Но они не могли ответить друг другу на эти вопросы.

Глава девятая. Взрывы

Когда они возвращались из школы, у дома Журавленко стояла толпа любопытных ребят.

К окну было не подойти. Ребята весело галдели и говорили одновременно. Невозможно было понять ни единого слова.

За окном сначала ничего особенного не происходило. Но вот мелькнула короткая вспышка и послышался лёгкий грохоток.

Все заговорили громче. Какой-то мальчишка, прильнув к окну, закричал:

– Ух, красота! Как это у него получается?

– Сам не пойму, – ответил другой.

Мальчишки, стоявшие по соседству, карабкались по цоколю к окну и требовали:

– Дайте посмотреть!

– Подвиньтесь!

Дворник оттаскивал ребят, сам посматривая в окно с большим интересом, и говорил:

– Отойдите! Тут вам не театр!

Лёва с Маринкой увидели недалеко от окна знакомую им уже пухлую женщину в короткой шубе, накинутой на длинный цветастый халат. Можно было подумать, что она так и не уходила со вчерашнего дня.

– Человек светопреставление устраивает, а вы смотрите! – закричала она дворнику. – Немедленно вызовите милиционера!

Ребята засмеялись.

А дворник ответил:

– Нечего нас учить. Сами знаем, когда вызывать.

– Плохо вы знаете!

Лёва схватил Маринку за руку:

– Идём! Надо предупредить!

Открыл им пожилой мужчина, который в прошлый раз защищал.

– Шумят, – сказал он и проводил их в комнату Журавленко. – Иван Григорьевич, принимай, свои.

– Не надо больше, не надо! – испуганно начала Маринка.

– Та самая хочет позвать милиционера, – сказал Лёва. – А что это вы так здо́рово делаете?

– Одну минуту. Сейчас я им объясню. Пусть успокоятся, – сказал Журавленко.

Он открыл окно и показал что-то, похожее на крохотный гриб с толстой шляпкой на толстой ножке:

– Товарищи, мне осталось вбить всего два таких. Будет два коротеньких взрыва. Потом обещаю долгую тишину!

И, не слушая, что ему кричат в ответ, он затворил окно. Лицо у него было очень возбуждённое.

– Вот что мне разрешили взять на одном заводе, – сказал он Лёве и Маринке. – Смотрите, это и вам интересно.

Он пододвинул к себе две длинные железные пластины. На краях у одной и у другой были просверлены дырки. Он положил край на край, дырку над дыркой, вставил грибок и ударил по шляпке молотком.

В ту же секунду Лёва с Маринкой увидели яркую вспышку и раздался взрыв.

– Отчего это? – удивился Лёва.

А Журавленко взял уже второй грибок и показал на толстую ножку:

– Там, в середине чуть-чуть взрывчатки. Удар – и она взрывается, ножка мгновенно превращается во вторую шляпку, как бутон в цветок, и накрепко соединяет пластины.

– Это да! – сказал Лёва.

Настроение у всех троих было отличное.

Но зазвонил звонок и всё-таки пришёл милиционер.

За ним – виноватый и смущённый дворник, потому что он милиционера не вызывал.

За ним женщина в короткой чёрной шубе, у которой лицо прямо-таки раздувалось от любопытства и от злости.

И за нею – сосед.

– Здравствуйте, – сказал милиционер, молоденький, подтянутый, как с картинки. Он быстро оглядел комнату и, увидев башню, смотрел на неё с таким же интересом, как Лёва в первый раз. Потом с явным уважением посмотрел на Журавленко и хотел что-то о башне спросить.

Но тут женщина с яростью сказала:

– Видали, что делается! Разве мыслимо такое терпеть?! Вот призовёте его к порядку, – тогда узнает!

И милиционер будто посерьёзнел. Мгновенно куда-то исчезли его дружелюбие и живой интерес. Лицо стало непроницаемым, каменным.

Он официально спросил:

– Вы будете гражданин Журавленко?

– Да, есть и буду гражданин Журавленко.

– Где работаете?

Журавленко показал свой служебный пропуск и объяснил:

– Сейчас я в длительном отпуску.

– Работает в должности архитектора, – прочитал милиционер, и снова спросил: – Вы почему взрывы в жилом помещении устраиваете?

– Какие там взрывы! Вот такие взрывчики! – закричала Маринка и показала, что вспышечка-то с мизинец.

– Важное дело для людей человек делает, – понимаете? – сказал сосед.

– Важные дела для людей производят на каких полагается предприятиях, а не в жилых домах! – многозначительно заявила женщина.

Милиционер посмотрел на неё долгим взглядом и сказал Журавленко:

– Захватите документы. Давайте пройдёмте в милицию.

Журавленко ничего не ответил и направился к парадной, на ходу надевая пальто.

Все пошли за ним. Маринка и Лёва тоже.

– А вы куда? – спросил их на улице милиционер.

Журавленко обернулся и сказал:

– Идите домой.

Потом он обернулся ещё раз и увидел, что Маринка и Лёва всё ещё стоят и смотрят ему вслед.

Глава десятая. Тревога

Можете себе представить, как рвались из дому Лёва и Маринка, чтобы посмотреть, вернулся ли Журавленко и всё ли у него благополучно.

До обеда их не отпустили. После обеда, как назло, пошёл дождь, потом мокрый снег.

– Ну кто в такую погоду гуляет? – сказала Лёве мама. – Сделай сегодня пораньше уроки, почитай. И, может быть, тебе захочется раскрыть мне наконец свою тайну. Может быть, я тебе пригожусь?

– Давно хочу, да не могу.

– Это пионерская тайна?

– Нет, – ответил Лёва и тяжело вздохнул.

Мама притянула его к себе:

– Понимаешь, что я беспокоюсь?

– Ты так не говори, – попросил Лёва. – Сам беспокоюсь, знаешь, как?

– Может быть, ты связался с плохими ребятами?

– Нет, не связался. Можно, я пойду?

– Тебе кто-нибудь дал поручение?

– Никто, я сам. Ну пусти! Я бегом. Я в пять минут!

– Нет. Ты не можешь мне сказать, а я не могу тебя отпустить.

На этом разговор кончился.

А у Маринки было так.

Дядя Серёжа уговаривал папу пойти в поликлинику показать доктору руки. Папа ни разу в жизни там не был, ни разу в жизни не брал бюллетень и не хотел идти. Мама его просила, чтобы пошёл, Маринка просила, а он ни за что.

Тогда дядя Серёжа раскипятился, нахлобучил на него шапку, напялил на него пальто и, чуть не силком, потащил его, как маленького.

Только они ушли, Маринка сказала:

– Я пойду немного погуляю.

– Да ты что? – закричала мама. – Ноги надо промочить? Пуховую шапочку испортить?

– Хочешь, я калоши надену? Даже те противные боты надену! Я очень люблю, когда идёт снег…

Мама отодвинула кисейную занавеску.

– Ой, что на улице делается! Самой надо в булочную идти, и неохота.

Маринка затараторила:

– Что купить? Батон? Халу? Хлеба? Зачем тебе идти, если тебе неохота. Лучше я пойду! Мне же охота!

– Ладно, надевай старую шапку, боты и быстренько сбегай. Купишь халу и круглый хлеб.

Маринка сначала побежала к Журавленко.

Посмотрела на его окно – оно тёмное. Вбежала в парадную, позвонила – никто не открыл.

Дворника не было видно. У кого же спросить?

Валит и валит противный липкий снег. А на земле черно́, мокро. Во дворе и возле дома ни души.

«Не отпустили его из милиции, – подумала Маринка. – И соседа не отпустили за то, что заступался. И дворника, наверно, не отпустили. Он тоже немного заступался».

Маринка прибежала домой, бросила на стул сумку с хлебом и не разделась:

– Мне надо к Лёве. Будем вместе делать уроки.

– Новости какие! Самой надо делать. Начала с этим Лёвкой водиться, – скоро до двоек докатишься.

– Не докачусь! – крикнула Маринка и, схватив портфель, поднялась на пятый этаж.

– Его не отпустили из милиции! И соседа тоже, и дворника! – начала она с порога, не подумав о том, что тётя Наташа в комнате и всё слышит.

После этого уже никак невозможно было отвертеться. Пришлось рассказать ей всё, начиная с того, как они в первый раз увидели Ивана Григорьевича Журавленко, и кончая тем, как его повели в милицию.

Но, прежде чем рассказать, они взяли с неё слово, что она никому об этом даже не заикнётся.

– Да, здесь что-то неладно, – выслушав, проговорила тётя Наташа. – Но что же всё-таки, по-вашему, делает этот Журавленко?

– Сперва я думал, – какую-то особенную башню. Только, если башню, – при чём тут на стенах баяны? А если баяны, – при чём тут весы с маленькими чашечками?

– Что же ты не спросил?

– Я спросил. А он говорит, что сначала хочет в тысячный раз что-то там проверить. Я бы ещё спросил, да всё время то одно, то другое. И на него кричат. Человек что-то такое хорошее делает, а ему вот как!

Тётя Наташа прислонилась головой к Лёвиному плечу, задумалась и немного погодя спросила:

– Если человек делает хорошее дело, почему же ему приходится строить башню в комнате?

Маринка и Лёва не знали, что на это ответить.

Вопрос, сами видите, не пустяковый. Только тогда, когда мы хорошенько разберёмся в судьбе Ивана Журавленко и ещё во многих таких судьбах, мы все вместе этот вопрос решим.

Вместе – значит, и с тобой. Непременно с тобой.

Если у тебя под самым носом с кем-нибудь неладно, а ты будешь думать: без меня дело обойдётся, и твои товарищи так будут думать, и я так, и мои товарищи, – что тогда получится?

Маринка и Лёва ломали голову: что ж им предпринять? С чего начать? Они решили встать завтра пораньше и выйти на разведку. Им хотелось, чтобы скорее наступило утро.