Текст книги "Королевская Франция. От Людовика XI до Генриха IV. 1460-1610"

Автор книги: Эмманюэль Ле Руа Ладюри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 29 страниц)

Первая часть.
РАСЦВЕТ ВАЛУА

I. ВОЗРОЖДЕНИЕ

В этом томе речь идет не только об истории государства и особенно власти, об олицетворяющих их группах людей, объединениях, партиях и т.д., как это может показаться на первый взгляд. Ибо нет государства без гражданского общества, территории, экономики, религии, культуры… Французское пространство, будучи во времена Людовика XI ромбовидным и обретя еще размытые очертания гексагона при Генрихе IV, сохраняло в 60-х годах XIV века в основном (grosso modo) границы, обозначенные в «разграничительном» Верденском трактате, который, как каждому известно, был подписан в 843 году новой эры, внуками Карла Великого. Но прочерченные в ту эпоху в центре империи линии стали реальными границами значительно позднее, в завершение медленного, растянувшегося на несколько веков приближения к ним при Капетингах.

В год смерти Карла VII (1461 г.) Рона, Сона и Шельда обозначали пунктиром границу, которая оставалась подвижной и легко преодолеваемой. Только дофинский отросток, полученный в 1349 году в качестве апанажа, выходил за пределы этой линии к востоку и на другую сторону Роны. Последующие изменения границ, относящиеся к постсредневековому периоду и до конца XVI века, состоятся в Провансе и Лотарингии. В то же время Франция окончательно утратит Фландрию, которая позднее станет частью современной Бельгии. Эти продвижения и отступления напоминают длительную и изматывающую процедуру, к которой порой прибегают провинциальные нотариусы. Можно ли сегодня, в ретроспективном плане, считать их несущественными? Ведь в ту же эпоху или позднее Испания и Португалия, а затем Россия и Англия готовятся завладеть целыми субконтинентами, каждый из которых в 15 или 30 раз обширнее, чем собственно французское обиталище: речь идет о двух Америках, Австралии, Сибири… Но не будем впадать в анахронизм! Если придерживаться простых критериев эпохи Ренессанса, которые не столь требовательны и строги, как наши, французская территория является гигантской: простому человеку 1550-х годов, если, конечно, он не стремится побить рекорд, потребуется целый месяц, чтобы пересечь ее с севера на юг и три с половиной недели – с востока на запад.

Общая площадь территории колеблется где-то между 425 000 кв. км во времена короля Карла Лысого[13]13
  Карл Лысый (823-877 гг.), внук Карла Великого, в 843 году поделил вместе со своими братьями, в соответствии с Верденским трактатом, империю Каролингов. Часть территории, которая досталась лично ему, под названием Francia occidentalis, к западу от Шельды, Мозеля, Соны и Роны, совпадает с историческими землями, которые географически представляют собой основу традиционной Франции.


[Закрыть], границы королевства которого восстановит Людовик XI, наследник четырехвековых усилий, и 460 000 кв. км «Франции» конца XVI века (против 551 000 кв. км в 1987 г.). Расширение площади, хотя и незначительное, происходит и в силу чисто естественных изменений: в результате аллювиальных наносов Роны и морских течений некоторые средиземноморские и речные порты, такие как Арль, Латт, Монпелье, Нарбонн, оказываются окруженными сушей, хотя в различные периоды Древнего мира и даже Средневековья они принимали крупные суда.

На побережье Атлантики или Ламанша и на реках, которые в них впадают, аналогичные явления (затягивание песком, зарастание водорослями, отступление воды, заиливание водных поверхностей) наблюдаются в Байонне, Люсоне, Ньоре, Бруаже, Лильбонне, Арфлёре и Абвиле или угрожают им. Вода – соленая или пресная – в своей «нормальной» форме отступает. Напротив, начиная со второй половины XVI века, когда она становится льдистой массой, идет наступление. В Савойе (еще не французской), в Дофине в 1590-х годах местные ледники при своем движении даже снесли несколько маленьких деревень. С геологической точки зрения эти явления незначительные. Но они отражают незначительное ухудшение климата. Гнилая погода летом, сильный и все чаще повторяющийся град наносят ущерб урожаю, усугубляют голод или увеличивают число холодных лет. Так было в 1560– 1570 годах, а также в 1709 году и в различные периоды XVII века, в частности в холодные 90-е годы.

«Территориальное» или «пространственное» сознание во Франции пробуждалось медленно. Изобретения Гутенберга позволили начать распространение первых карт королевства. Они поначалу были нечеткими, неполными, посредственными. Издавались они за пределами страны: в Ульме, Нюрнберге и Флоренции в 1480-1500 годах. Собственно французская картография появилась позднее. Важных результатов удается добиться благодаря Оронсу Фине (умер в 1555 г.) и особенно Шарлю Этьенну, издавшему в 1552 году «Путеводитель по дорогам Франции».

С картами или без карт короли и их чиновники имели лишь эмпирические познания и о границах своего собственного домена, который, словно зараженный бактериями роста, стремится постепенно достичь границ всей территории королевства в самом широком смысле этого понятия. Испанская монархия – конфедерация: она объединяет различные короны – Арагонскую, Кастильскую и т.д. Французское королевство – результат аннексий. Оно поглощает различные земли, ранее бывшие княжествами. Постепенно они попадают в административное поле, где напрямую главенствует власть короля. И газ, наполняя шар, обретает его контуры: так была присоединена Бургундия в 1477-1479 годах после насильственной смерти Карла Смелого. С 1470 по 1486 год та же участь постигнет наследство Арманьяка, а также земли доброго короля Рене – Анжу, Мен, Мортен и Прованс. Этот процесс поглощения развивался и в направлении к центру королевства, в результате чего исчезли большие территориальные анклавы, владетели которых в соответствии с духом XV века верили в возможность еще долго сохранять широкую административную автономию и даже независимость. А в XVI, несколько «сдвинутом» веке, который длился с 1515 года до царствования Людовика XIII, под короной короля одно за другим оказались Ангулемское графство, Бретань, провансальские и северофранцузские земли коннетабля Бурбона (Овернь, Бурбонне, Божоле и др.) и, наконец, сложное Бурбон-Наваррское наследство, которое намного выходило за аквитанские границы.

Чтобы найти еще самостоятельные княжества, вскоре потребуется покинуть Францию, пересечь Рейн. И здесь их будет целый легион, вплоть до классической эпохи. По эту сторону Вогезов королевский домен в государственном смысле слова составлял 60% королевства в первые годы правления Людовика XI и в момент прихода к власти Людовика XIII уже контролировал почти 100%.

Демографическая проблема рассматривается здесь в условных границах нашего территориального гексагона в 1700-е годы, формированию которой в середине XV века еще было далеко до завершения. Но эта территориальная условность весьма удобна. Она позволяет на длительном отрезке времени провести сравнения численности населения. «Французское» население, проживавшее на таким образом обозначенной территории, к 1330 году составляло примерно 20 млн. человек. С 1340 по 1440 год целый ряд катастроф (чума, войны, голод, экономические и демографические кризисы, порождавшие и усугублявшие друг друга) обескровил страну: численность населения в обозначенных границах упала до 10 млн. (или меньше?) в самые мрачные годы правления Карла VII. Никогда больше с XII по XX век Франция не будет столь малонаселенной. Период с 1450 по 1560 год – «гипервек» – вклинивается как время медленного, мощного и беспрерывного подъема. Отныне почти все войны ведутся за пределами страны. Хотя короли охотно вступают в войны, они стоят относительно недорого французскому налогоплательщику и не могут разорить страну или сократить ее население (или очень умеренно), как это произойдет позднее, при Людовике XIV, когда будут введены чрезмерные налоги. К 1560 году потолок численности населения достигнет уровня 20 или почти 20 млн. жителей, то есть столько же, сколько было в начале XIV века, до смертоносных войн, эпидемий чумы, всех тех несчастий, начало которым положил 1340 год. Гексагон плотно заселен при Филиппе Красивом; он стал полупустым во времена Жанны д'Арк и вновь заполнился в последние годы правления Генриха II. Что это: история качается, как маятник, или она неподвижна? Оставим в стороне метафору. На самом деле в течение очень длительного исторического периода имело место частичное сокращение населения страны, за которым следовало полное или почти полное восстановление его численности. Обратимся – один раз не в счет – к глубинным процессам: с 1300 по 1715 год численность населения почти постоянно остается на уровне около 20 млн. человек (иногда чуть больше, иногда чуть меньше). Да, она сокращается до 10 млн. в чрезвычайный период катастроф (1340-1450 гг.). Затем теми же темпами возрастает до обычного уровня 20 млн. человек в течение последующего века (1450-1560 гг.). Потом сохраняется на этом уровне, хотя и с незначительными, и чаще всего в положительную сторону, колебаниями, в течение долгого XVII века, точнее с 1560 по 1715 год.

Насколько можно судить, это «правило» 20 миллионов, просуществовавшее более четырех веков, диктовалось и экологическими причинами: учитывая агротехнику (еще достаточно примитивную), определенную регулярность эпидемий заразных болезней в течение этой продолжительной эпохи, воздействие нищеты, голода, фактического нормирования продовольствия, смертоносные инфекции и поздние браки, используемые, за неимением лучшего, как «контрацептивное оружие», – все это обусловливало невозможность существенного превышения роковой цифры «20 млн. душ». Лишь в XVIII веке этот казавшийся непреодолимым барьер был наконец взят. С 1700-1715 годов численность населения начала действительно расти. И это не было, как в XVI веке, просто возвратом к прежнему рекорду. Потолок будет преодолен. В период от Регентства до 1815 года население возрастет до 30 млн. Совсем другое дело по сравнению с периодом от Людовика XI до Людовика XIV. С 1340-х до 1560-х годов демографическая кривая напоминала трассу бобслея. Она то спускалась до самой низкой отметки, то взлетала вверх. К 1450 году процесс начал существенно меняться. Тенденция к повышению постепенно вытесняла тенденцию к понижению.

Если говорить о втором периоде, периоде роста и восстановления численности населения (1450-1560 гг.), то следует учитывать действие трех факторов, а именно: более высокая рождаемость; более ранние браки (что, естественно, продлевает период эффективной деторождаемости у замужних женщин); снижение смертности. В реальности первый фактор как таковой почти не сыграл своей роли. Если измерить приблизительно деторождаемость у женщин интервалом между двумя родами, то прекрасный XVI век мало чем отличался от мрачноватого XVII века. При Франциске I, как и при Людовике XIV, в отсутствие широкого применения противозачаточных средств, молодые супруги не могли рожать больше одного раза в два года. Один ребенок рождался каждые 24 или 30 месяцев – с учетом времени беременности, кормления ребенка грудью, а затем зачатия и вынашивания следующего.

Напротив, под влиянием временно благоприятного экономического развития или в силу старинных обычаев браки при Франциске I были более ранними, чем во времена Короля-Солнца. Нормандские девушки периода Возрождения выходили замуж в среднем уже в 21 год, тогда как в годы Великого века – в 24-25 лет. Эти четыре года разницы позволяли рожать уже на два ребенка больше. Такая прибавка сыграла существенную роль в демографическом буме, наблюдавшемся в первые 60 лет XVI века.

Наконец, смертность в рассматриваемую эпоху, согласно статистическим данным, была меньше, чем в другие времена. Были, естественно, и достаточно благоприятные периоды между 1455 и 1560 годами, в частности до 1520 года. В этот период в отдельные благоприятные годы смертность падала до сравнительно низкого уровня – 30-31%. В результате произошел довольно значительный демографический прирост, на который не смогли повлиять мелкие (?) несчастья последующих десятилетий (после 1520 г.). С 1460 по 1520 год, вследствие сохранения разумного спроса на зерновые со стороны населения, которое благодаря обилию еще свободных земель остается сравнительно разбросанным, голодные годы случаются довольно редко (позднее их станет во много раз больше в связи с достижением демографического пика). Заработки, которые с конца XV века в течение длительного периода были высокими, также подтверждают, что уровень жизни народа оставался «приличным». Это способствует росту числа «простонародья» и снижает некоторые угрозы жизни, поскольку население относительно хорошо питается и, следовательно, менее подвержено физиологической нищете и болезням. Позднее, в 1520-м и последующие годы, когда наступит голод, доходы упадут, питание ухудшится. Но вместе с тем улучшится эпидемическая обстановка. С 1536 года резко на убыль пойдут заболевания проказой, а с 1525 года все реже и реже случаются катастрофические эпидемии чумы. Более длительные промежутки между эпидемиями чумы при Франциске I и Генрихе II объясняются, возможно, принятием строгих карантинных мер в городах. Они оказались сравнительно эффективными, что принесло пользу и крестьянам.

Констатируем, без претензий на детальное объяснение причин, что в период между последними годами правления Карла VII и началом царствования Карла IX в стране произошел резкий демографический рост. Было нормальным, что вслед за веком (с 1340 по 1450 г.) значительного сокращения населения наступил (после 1450 г.) период его спасительного роста.

Вследствие этого навязчивая боязнь смерти, хотя и не исчезнет полностью, перестает беспокоить высших представителей культуры, религии или светского общества – счастливые перемены по сравнению с XV веком, веком погребальных танцев, трупов и мрачных медитаций над разлагающимися останками.

На более скромном уровне населением овладевает броуновское движение. Став более многочисленным, оно не желает жить скученно в одном месте. Оно не знает, куда податься, и бросается во все стороны. Миграционные перемещения обретают различные формы: рост городского населения; транзитная миграция (ремесленники, паломники, школьники или студенты); миграция нищеты (нищие и просто обездоленные большими массами покидают бедные земли Бретани и Руэрга, направляясь к плодородным землям Лангедока, Вексена, Нормандии); заселение деревень; наконец, иммиграция в ранее покинутые, порой многообещающие земли, например в виноградарскую Бордоскую область: многие деревни Жиронды были покинуты во время войн с англичанами. Но начиная с эпохи Людовика XI сюда энергично направляются новые переселенцы, покинув окситанские или франкофонские зоны. Наконец, иногда возникали и эмиграционные потоки. Так, выходцы из Франции (ее южных и центральных районов) заселяли Испанию, и именно в тот момент, когда выходцы из Испании, в свою очередь, эмигрировали в только что открытые земли Америки.

* * *

Весь этот народ надо было кормить, обеспечивать ему минимальный жизненный уровень, за исключением голодных лет. Традиционная агрикультура дает максимум возможного. Производство зерна с 1450 по 1500 год быстро растет. Этот зерновой прорыв стал возможен в результате довольно легко достигнутого освоения земель, заброшенных во времена Столетней войны. Надо было просто выкорчевать кустарники, что не было непреодолимым препятствием. Позднее производство зерна стало возрастать значительно медленнее, и к 1550-1565 годам оно достигло своего потолка. Последние участки поддающейся освоению или свободной земли оказывались окраинными, малоплодородными, труднодоступными, удаленными от путей сообщения и рынков сбыта. Отсюда резкое повышение цен на зерно в XVI веке. Оно усугублялось возросшим спросом, зачастую не находящим удовлетворения. С другой стороны, рост цен стимулировался наличием большого количества золота и серебра (поступавшего из Центральной Европы, а затем с нового континента). Рост дороговизны время от времени порождал голод: он вновь появился после 1520 года. Что касается других отраслей, то растительная продукция становится разнообразнее, но не слишком: виноградники расширяются вблизи портов, через которые идет экспорт (Нант, например), и крупных центров потребления, насчитывающих десятки или сотни тысяч пьющих (Лион, Париж…). В городских зонах растет потребление мяса. В других местах животноводство пребывает в летаргии. Здесь пастбища уступают место посевным культурам, в которых испытывается срочная нужда, поскольку их производство в обычные годы позволяет удовлетворить только минимальные национальные потребности из-за невысокой производительности труда. Но слабое развитие животноводства ведет к недостатку навоза, что, в свою очередь, снижает производство зерновых. Это – пресловутый порочный круг устаревшей агрикультуры, от которой в это время начинают избавляться фламандцы (но не французы) во имя круга добродетельного. Наконец, лесные массивы и к 1550 году остаются огромными. Не исключено, что в это время леса покрывали треть национальной территории. В будущем такое обилие лесов становится удушающим и, напротив, ставит проблемы, так как человек жив не лесом единым. Кузницы, стекольные фабрики, общие потребности в топливе и деловой древесине приведут в последующие века к сокращению лесов. В результате расширятся пахотные земли, легче станет с продуктами питания.

* * *

На селе социальные группы, от которых зависит несколько неадекватное развитие сельского хозяйства, по-разному переносят последствия этого. В регионе от Лангедока до Иль-де-Франса на земельные участки обрушилась волна их дробления. Парцеллы становятся все мельче и мельче. Таков неотвратимый результат демографического роста в «прекрасный» XVI век. При появлении каждого нового поколения происходит новый раздел земельных наделов, так как выживающих детей становится больше умирающих родителей. Наследственное право, базировавшееся на местных обычаях, которые были скомпрометированы в период Возрождения, склоняется к преимуществу одного из сыновей – чаще всего старшего – и в ущерб его братьям и сестрам. Но это лишь в незначительной мере сдерживает топор наследственного права. Отсюда процесс пауперизации, от которого страдают прежде всего мелкие собственники и арендаторы: у каждого из них все меньше гектаров или доли гектара, чем у их предшественников. Во всяком случае, без технологического прогресса производительность гектара земли почти не растет. Количественный дефицит земли не компенсируется качественным улучшением приемов ее обработки, за исключением той или иной локальной ситуации, как, например, в случае с виноградарством вокруг Нанта. Тенденции к обнищанию на селе per capita усугубляются снижением реальной заработной платы: она снижается обыкновенно из-за роста цен, но особенно в результате возрастающего предложения труда, что, с учетом отсутствия заметного увеличения рабочих мест, снижало его оплату. В целом эта двойная тенденция к обнищанию затронула прежде всего сельскохозяйственных поденщиков, прислугу и других разнорабочих, а с другой стороны – мелких землевладельцев, наделы которых сокращаются при переходе от отца к сыну до нескольких гектаров и даже соток. Напротив, крупные фермеры – «аристократы плуга» – оказались на гребне достаточно приличного процветания: состояние рынка им благоприятствует, реальная заработная плата, которую они платят своим батракам, снижается, а рента, которую они обязаны выплачивать земельным собственникам, остается порой стабильной или повышается, но, как правило, в разумных пределах.

* * *

Классу собственников (знать, королевские служилые люди, сеньоры, высшее духовенство, крупные купцы, состоятельные буржуа) принадлежит примерно половина земли (другая половина – крестьянам). Доля этой господствующей группы имеет тенденцию к увеличению в результате политики приобретения новых земель, которую проводят крупные землевладельцы или те, которые хотят стать таковыми. Право старшего сына в дворянской среде и порядок наследования[14]14
  Право наследования имущества умершего крепостного, не имеющего законных сыновей, принадлежит его сеньору. Имущество Церкви не может быть предметом наследования, поскольку принадлежит вечным юридическим лицам, каковыми являются аббатства, архиепископства и т.д.


[Закрыть] церковного имущества позволяют этому высшему классу избегать угрозы распыления наследственных земельных владений. Он теряет в результате девальвации сеньориальных податей, которые иногда падают почти до нуля. Но восполняет эти потери благодаря частым повышениям реальной арендной платы; благодаря индексации десятины[15]15
  Десятина, взимавшаяся в пользу духовенства, составляла определенную долю урожая: как правило – 10%, а иногда – 9%… Вследствие этого объем десятины со временем менялся в зависимости от изменений объема сельскохозяйственного производства, то есть десятина «индексировалась».


[Закрыть]; эволюция последней сопровождает, и не более того, рост (скромный) сельскохозяйственного производства, а иногда само ее существование ставится под угрозу, например, в 1530-1560 годах, в результате первых забастовок[16]16
  Крестьянские выступления против десятины во второй трети XVI века состояли в том, что «забастовщики», продолжая полевые работы, отказывались отдавать духовенству зерно в счет десятины. Таким образом, эти крестьянские выступления отличались от первых классических рабочих забастовок, например тех, которые устраивали типографские рабочие Лиона уже с XVI века.


[Закрыть] крестьян, обязанных выплачивать десятину. Причем в той или иной мере крестьян на это толкают гугеноты.

Сеньории, однако, умели менять регистр: от доминирования сеньориальных податей[17]17
  Доходы сеньоров в земельной области подразделялись на две части: собственно доходы от самого домена (как и сегодня), который передавался фермеру, платившему арендную плату, и платежи натурой или деньгами, взимавшиеся с ленников мелких парцелл, окружавших основное земельное владение сеньора.


[Закрыть] они перешли к господству земельной ренты, базировавшейся на размере арендных платежей. Скорее организатор, чем паразит, сеньориальная система порой играет роль направляющей силы во времена возрождения деревень и в период Ренессанса вплоть до начала Религиозных войн.

* * *

Ситуация в городах, в торговле, промышленности по сути не отличалась от положения дел на селе и в сельском хозяйстве. Поразителен хронологический параллелизм: начало роста городов с середины XV века и последовавшее затем их быстрое развитие; некоторое замедление к 1515 году при сохранении до 1560 года весьма заметного процветания торговли и мануфактур. Но процветания не для всех! Демографический рост, лежавший в основе этого процветания, выбросил на рынок труда рабочую силу в избыточном количестве, что привело к снижению реальной заработной платы. Обнищание наемных рабочих увеличивало, конечно, прибыли предпринимателей, но в долгосрочной перспективе мешало существенно увеличить массовое потребление, то есть сдерживало массовое производство. (Хотя производство предметов роскоши, например шелка и изделий из него, резко возросло.)

Даже умеренный подъем торговли, городов, мануфактур продлится недолго. Религиозные войны прервали его. Первые бои в 1560-1565 годах были достаточно благополучно пережиты, но в 1567-1575 годах былое оживление городской экономики станет далеким воспоминанием. Оно уступает место застою или крушению. Имеющаяся разрозненная статистика (соляной налог, портовые сборы в Марселе, торговля пряностями в Лионе, экспорт вин из Бордо, пастелевых лепестков из Тулузы, доходы от налогов на судоходство по рекам Луара и Рона) подтверждает эту периодизацию: подъем в течение ста лет, затем стагнация и спад. Общий подъем западных стран, связанный с улучшением в демографии и других областях, обусловил подъем начиная с 1450-х годов деловой активности городов, магазинов, лавочек. И в этом деле роль драгоценных металлов, поступивших из Америки – главного поставщика валютных средств, – была лишь второстепенной (с 1500 г.). Основной прирост импорта серебра из Перу, а точнее – Потоси, действительно произошел примерно в 1560 году.

Привел ли рост несельскохозяйственного сектора экономики, продолжавшийся более века (1450-1560 гг.), лишь к восстановлению высокого уровня, который был отмечен до Великой чумы в 1300-1340 годах? Или речь шла о стремительном преодолении потолка, оставившем далеко позади все рекорды, которые были установлены до наступления «времени несчастий»? В области сельского хозяйства, как было показано выше, речь шла скорее о восстановлении прежнего уровня, чем о подлинном подъеме. Городской сектор из-за большей своей гибкости был ipso facto более динамичным. Однако в некоторых случаях «оживление» даже не было всеобъемлющим. В Бордо, например, объем экспорта вина в «прекрасном» XVI веке оставался ниже, несмотря на внушительный рост, блестящих рекордных показателей начала XIV века. В эти времена этот крупный жирондийский порт регулярно отправлял 850 000 гектолитров в год в северные страны, в частности в Англию. И лишь в середине XVII века эти средневековые рекорды были наконец превзойдены. Напротив, в других районах наблюдались настоящие прорывы, которые оставляли далеко позади показатели времен Средневековья, до времен Великой чумы. Руан, например, включая собственно город и пригороды за пределами городских стен, насчитывал в XIII веке 35 000 жителей, а в 1347 году – возможно, 41 000. Начиная же с 1560 года соответствующий показатель, похоже, достигал 70 000 человек и оставался, с некоторыми взлетами и падениями, примерно на этом уровне вплоть до Революции. Таким образом, с XIII по XVI век имел место подлинный рост, отклонение от многовекового необратимого курса, когда вышеупомянутые мальтузианские потолки, столь разрушительные в аграрной отрасли, почти не сказывались или сказывались незначительно. Беспрецедентные превышения прежнего уровня, о которых идет речь, были особенно очевидны в динамичных областях с большой гибкостью: государственное строительство, культура… Но не будем преувеличивать значение этих скачков, по крайней мере для городов: Франция к 1500 году с ее 10% городского населения еще не преодолела определенной «слаборазвитости», даже по отнюдь невысоким критериям того времени. По контрасту, Испания и Португалия в ту же самую эпоху уже штурмовали океаны и континенты. На границах королевства Валуа появились предприятия капиталистического типа, созданные главным образом итальянцами, нидерландцами, немцами и иберийцами, установившими контроль и над деловым Лионом. Королевские же подданные зачастую сдержанно относились к отдаленным предприятиям.

Не следует преувеличивать роль государства и должного управления в развитии промышленности и торговли. Первые «меркантилистские» тенденции появились при Людовике XI, и до 1560 года шел процесс их формирования. Они сводились к проявлениям «умеренного национализма времен процветания». Речь шла о том, чтобы привлечь на территорию королевства и удержать золото и серебро (со времен Средневековья Церковь считала эти металлы бесполезными, тем более что они порождали ростовщичество, т.е. грех). Речь шла также о запрете предметов роскоши, золотого шитья и шелковых тканей, которые в ту эпоху считались синонимом импорта, сопровождавшегося вывозом и потерей валюты. Речь шла, наконец, о поощрении горнорудной отрасли и производства товаров национальной промышленности, предназначенных для экспорта или внутреннего рынка, в надежде, что это поможет вернуть валюту в страну или воспрепятствовать ее вывозу за пределы королевства.

Карл VII был прежде всего не лишенным ловкости «воссоздателем». Людовик XI был первым, кто разработал некоторые меры экономического порядка, направленные на защиту национальных ресурсов и предпринимательства. В этой области он соответствовал своей эпохе, был сыном начала Возрождения: он, скорее всего, размышлял о нехватке наличности, которая стала очевидной еще в 1400 году. Но решения, которые он вынужден был принимать, чтобы выйти из этой ситуации (так же будут поступать и его преемники), были скорее симптоматическими или гомеопатическими, чем реально действенными. Однако подъем экономики произошел бы и без принятия этих решений, поскольку его корни лежали в глубинных демографических и социальных процессах. Что касается Людовика XI или Франциска I, то их целью в этом направлении было оздоровление финансов королевства за счет возможного роста богатств страны. Когда говорили о богатстве государства, на самом деле думали о доходах правительства. При этом совершенно простодушно считали возможным увеличить богатство страны за счет увеличения доходов правительства.

Особенно ярко эти расчеты государства просматриваются в сельском хозяйстве, которое в этот период было как раз на подъеме. Однако правительственная политика по отношению к крестьянам исчерпывалась предоставлением абсолютной свободы действий, за исключением конфискации через налоговый механизм части сельскохозяйственной прибавочной стоимости (по мере того как она появлялась, благодаря подъему производства в течение длительного времени). Так в различные века формировались «прожорливые» бюджетные стратегии времен Людовика XI и Ришелье. Пришлось ждать… появления в 1760-х годах физиократов, чтобы правительство стало проводить политику поощрения развития сельскохозяйственного производства и чтобы она перестала быть чисто фискальной.

Что касается торговли и промышленности, то здесь робкие шаги правительства попадали на менее благоприятную почву, чем та, которая была у торговых народов фламандского или североитальянского типа. Крупные купцы Франции были, как правило, иностранного происхождения: итальянского – в Лионе, португальского или фламандского – на Атлантическом побережье. Французские коммерсанты занимались в первую очередь внутренней, или «молчаливой», торговлей (silent trade), которая была значительной, конечно, но маломасштабной и о которой мало говорилось. Несмотря на исключительный успех предпринимательства в Лионе (благодаря прежде всего итальянцам и в меньшей мере – немцам), преуспевший коммерсант, а также его сыновья и капиталы довольно быстро «сворачивали» на канонические тропы повышения своего социального положения: покупки королевских должностей, приобретение наследственного дворянства. А для дворян торговать (исключая морскую торговлю, значительную, конечно, по объему) – значит нарушать законы, унижаться.

Во всяком случае, внутренний рынок, имея в виду наиболее прибыльные сделки, оставался узким. После 1500 года в результате обнищания, последовавшего за снижением реальной заработной платы и дроблением земельных участков в ходе наследования, произошло сокращение возможностей роста массового потребления (не устранив их полностью). В то же время рост доходов имущих обусловил рост потребления предметов роскоши. Это, конечно, большой козырь для торговли с дальними странами. Но на пути ее развития возникали труднопреодолимые препятствия. Ведь последовательное развитие «капитализма» потребовало бы постоянного роста массового потребления, как это случится, например, с хлопчатобумажными изделиями после начала промышленной революции. Но ничего подобного не происходило во времена Возрождения.

* * *

Общая картина внешней торговли дает ясное представление об узости ее рамок. Абстрагируемся в данном случае от «импорта» золота и серебра: он лишь указывает на позитивный характер платежного баланса. При таком условии выясняется, что французский импорт в 1551-1556 годах на 54,3% в стоимостном выражении состоял из шелка и шелковых тканей. Этот процент, относящийся только к предметам роскоши, представляется огромным. Он убедительно показывает, что внешняя торговля не имела ничего общего с гигантскими, живущими натуральным хозяйством сельскими массами населения. Действительно, международная торговля более чем наполовину касалась горстки привилегированных потребителей – любителей изделий из шелка. Она оставляла в каменном спокойствии молчаливое большинство подданных короля. Второе место в импорте занимали оружие, изделия металлообрабатывающей промышленности, металлы (на эти три статьи приходилось 20,8% импорта). Эта цифра свидетельствует, конечно, об одной из структурных слабостей Франции, располагавшей меньшими запасами природных ископаемых, чем Германия или Англия (попытки организации горных разработок в Вогезах, серебряных рудников в лионском регионе в период от Людовика XI до Генриха II не могли существенно изменить ситуацию в связи с недостатком геологических ресурсов, хотя королевство и располагало различными месторождениями, в частности, железной руды). Наконец, третьей статьей импорта были пряности, сахар и квасцы (три продукта, также предназначавшиеся для элиты), на долю которых приходилось 8,1% общего объема французского импорта. И это обстоятельство еще раз подчеркивает, что импорт был лишь в незначительной мере связан с массовым потреблением.