Текст книги "Королевская Франция. От Людовика XI до Генриха IV. 1460-1610"

Автор книги: Эмманюэль Ле Руа Ладюри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 29 страниц)

Вторая часть.
УПАДОК ВАЛУА

VI. РАСКОЛ

Период между 1340 и 1560 годами совпал, как мы помним, с двухвековым демографическим циклом, когда численность населения во всех провинциях сначала упала с 20 млн. человек в 1340 году до 12 млн. к 1450 году, а затем достигла прежнего уровня в канун Религиозных войн. В течение этого периода основные переменные величины, характеризовавшие условия жизни, а проще говоря – доходы сельского населения, столь же головокружительно взлетали и падали. В первой фазе цикла – фазе демографического спада (примерно до 1440-1450 гг.) – одновременно наблюдался соответственный рост реальных доходов. Однако при этом снижались объемы сельскохозяйственной продукции и земельная рента (наклон кривых этого спада – пока он происходил – был различен), а также и цены (в разной степени) на сельские и промышленные товары. Сельскохозяйственная продукция дешевела быстрее, чем промышленная. Для больших земельных владений и сельских хозяйств этого периода характерна тенденция к концентрации и, следовательно, к сокращению численности как тех, так и других при росте их площадей.

В течение следующей фазы цикла (с 1450 по 1560 г.) картина кардинально меняется – вместо спада наблюдаются подъем сельскохозяйственного производства (хотя, естественно, недостаточный), рост земельной ренты и цен, снижение (временами катастрофическое) реальной заработной платы и постепенное дробление земельных участков (как следствие увеличения численности земледельцев, сельских арендаторов и иных держателей земель, в результате демографического подъема).

После 1560 года и вплоть до 1715 года острота и размах этих – до той поры чрезвычайно резких – пиков и спадов значительно сглаживаются, хотя они отнюдь не исчезают полностью. Другими словами, резкие взлеты и падения демографических, экономических, социальных показателей, свойственные этому двухвековому периоду (1340-1560 гг.), не имеют продолжения после смерти Генриха II. И, разумеется, цифра 20 млн. человек остается более или менее стабильной на протяжении всех ста пятидесяти пяти лет, отделяющих правление Франциска II от времени смерти Короля-Солнца. С этого наивысшего уровня – 20 млн. – уже не будет впредь столь же катастрофических спадов и апокалипсических провалов, как затяжной кризис во времена раннего Средневековья. Естественно, религиозные столкновения в 1560-1590 годах несколько снизили общую численность населения королевства. Но спад в этот период – при отягчавших его эпидемиях, военных конфликтах и голодных годах – не был чрезмерно значительным, и его нельзя сравнивать с ужасающими итогами второй четверти XV века. К тому же и возврат к средней норме совершался достаточно быстро. Так, на основе сложных расчетов историк-демограф Жак Дюпакье определяет численность населения в начале XVII века для территории, лежащей в границах современной Франции, примерно в 18-20 млн. человек. Само собой разумеется, что в годы тяжелых испытаний периода Фронды и непосредственно до и после нее, в голодные времена вступления на престол Людовика XIV (1661 г.), и, наконец, во многие годы из последних 25 лет его правления эти цифры более или менее существенно уменьшались. Достаточно напомнить о двух завершающих этот период катастрофах, вызванных неурожаем зерновых в 1694 и 1709 годах, когда численность населения в различных регионах снижалась (впрочем, ненадолго) на 15% в первом случае и на 9% во втором. Однако эти эпизоды не меняют общей картины. В целом численность населения Франции времен четырнадцатого Людовика не только достигла высших показателей эпохи, но даже росла, хотя очень медленно и неравномерно. Прирост был скромным, но ощутимым. Жак Дюпакье, опираясь на результаты работ Национального института демографических исследований, определяет численность населения в тех же географических рамках в 21 млн. при Кольбере и в 22 млн. человек к моменту смерти «Великого монарха». А если брать весь долгий XVII век, то результаты окажутся не столь уж далекими от «нулевого демографического роста», правда, с очень небольшим знаком «плюс». Наши демографы, которые так встревожены нынешним быстрым и бесконтрольным ростом населения стран «третьего мира», смогли бы, конечно, вздохнуть спокойно, если бы этот рост шел теми же сверхмедленными темпами, как во Франции времен четырнадцатого Людовика. Правда, скажем по справедливости, они вряд ли признали бы приемлемыми для нашего времени сами причины, следствием которых были эти «разумные» темпы прироста населения (аскетическое воздержание в добрачный период, поздние браки и, самое главное, голод, эпидемии, налоговые тяготы, войны и нищета).

Добавим, что пока речь идет о «классическом» периоде (1560-1715 гг.), сельская экосистема того времени сохраняла относительную стабильность или же, самое большее, проявлялись некоторые признаки чрезвычайно медленных положительных сдвигов. Спады сельскохозяйственного производства, отмеченные на протяжении этих 150 лет в кризисные периоды, при кратковременных депрессиях, в военное время или при неблагоприятных погодных условиях, временами весьма глубоки (хотя отнюдь не столь катастрофичны, как в бедственном XV в. вплоть до 1450-х годов). Конечно, между 1560 и 1715 годами также неоднократно отмечались неурожаи зерновых, и в частности во время Религиозных войн, Тридцатилетней войны и Фронды, в первые годы личного правления Людовика XIV, войны Аугсбургской лиги и войны за Испанское наследство, «приправленных» голодом 1693-1694 и 1709-1710 годов. В эти периоды производство зерновых ненадолго сокращалось. В некоторые годы производство, видимо, могло снижаться до объемов, равных 80% нормального, «обычного» для тех лет, уровня. Затем возникала необходимость как можно быстрее компенсировать такой спад. Наивысшие объемы производства зерновых, отмеченные в XVI веке, вновь были достигнуты, а временами превышены во времена Кольбера. Но чего-либо похожего на постоянный рост не наблюдалось по меньшей мере до 1715-1720 годов. Так, например, хорошие результаты, которыми были ознаменованы 1665-1685 годы, были сведены на нет новыми спадами, отмечавшимися в последнее десятилетие XVII века и в два первых десятилетия следующего века… Мы остаемся, таким образом, в пределах «нормы» долгого XVII века: катастрофические периоды не столь уж продолжительны, но и подъемы ни разу не оказывались непрерывными, «неуклонными». Однако в некоторых отраслях сельскохозяйственного производства, в частности в виноградарстве Лангедока и в окрестностях Бордо, наблюдался заметный рост. Он обеспечивал подъем или сохранение жизненного уровня сельского населения тех южных областей, где сельскохозяйственное производство было товарным.

На протяжении длительного времени постоянство основных тенденций развития имело своим следствием смягчение, а порой обращение вспять процессов передела земельной собственности. Периоду «галопирующей демографии» между 1450 и 1560 годами сопутствовало ускоренное дробление земельной собственности простолюдинов, тягловых земель, мелких земельных участков. Этот период дробления, в свою очередь, был резким контрастом предшествующей ему фазы концентрации земельных владений, обусловленной в период между 1348 и 1450 годами снижением численности сельского населения.

Ничего подобного не происходило или, во всяком случае, не проявлялось в столь острой форме в период с 1560 по 1715 год. Численность населения все это время остается стабильной при небольших подъемах и спадах, а может быть, и несколько растет к концу этого периода. Но это не идет в сравнение с тем, что происходило в период с конца правления Карла VII до смерти Генриха II, когда наблюдались чрезвычайно резкие демографические спады и всплески. В новых условиях топор наследований перестанет оказывать свое разрушительное действие в XVII веке. В некоторых случаях дело доходит до появления обратных процессов. Так, например, действие новых факторов дает себя знать в Парижском районе: здесь динамизм демографического, экономического, финансового влияния столицы, подкрепленного вскоре воздействием ее версальского сателлита, предоставляет широчайший рынок сбыта для продуктов земледелия территории, равной площади нескольких департаментов нынешней Франции. В том же направлении действует и фактор наличия в самом Париже богатых и могущественных собирателей земельных владений (дворянства, духовенства, чиновников и военачальников и даже купцов), которые стремятся укрупнять свои владения за счет изрядных кусков земель Парижского бассейна.

Так возникают в этих краях новые или расширяются старые латифундии – площадью до ста, а иногда и более гектаров – во времена Генриха IV, Людовика XIII и Людовика XIV; их обладатели-накопители сдают эти земли крупным фермерским хозяйствам в аренду, получая ежегодно земельную ренту, ставки которой устанавливаются по согласию сторон раз в три, шесть или девять лет. Эти хозяйства уже довольно эффективны экономически, хотя из-за недостаточного количества рогатого скота и навоза их продуктивность не поднимается до уровня, достигнутого английскими коллегами – крупными фермерами окрестных земель Лондона. Будучи, по французским меркам, прекрасными сельскими хозяевами, фермеры парижских окрестностей остались известными в нашей истории также и под своими прозвищами «сборщиков платежей для сеньоров» и «деревенских выскочек».

На протяжении длительного времени в эту эпоху складывается система норм для основных источников доходов в сельском хозяйстве и всевозможных вычетов из них. После катастрофического падения уровня реальной заработной платы в аграрном секторе экономики XVI века дальнейшего снижения не происходит и временами отмечаются некоторые положительные сдвиги, в частности, во времена правления Людовика XIII и Людовика XIV. Во всяком случае, этот уровень больше ни разу не опускается ниже рекордно низкой цифры, отмеченной в канун и во время Религиозных войн. Надо ли уточнять, что ниже опуститься ему было бы трудно… Дальнейшее снижение привело бы в конце концов к гибели всего сельского пролетариата от голода.

Если заработки стабилизируются на низшем предельном уровне, то удержания становятся «нормальными», лишь достигнув своего потолка. Сказав это, мы рискуем столкнуться с одним веским возражением. Дело в том, что в XVII веке отмечался несколько повышенный рост земельной ренты, иначе говоря – арендной платы, относительно ее уровня в XVI веке. Отметим, однако, что это повышение, хоть и в самом деле ложилось тяжелым бременем на плательщика, имело сугубо локальный, региональный характер и коснулось, как известно сегодня, лишь областей Лангедока и, может быть, Средиземноморья или Юга в целом, где арендная плата становится чрезвычайно высокой во времена правления Людовика XIII и молодого Людовика XIV. Но разве не происходит это потому, что в этих краях, где налоги взимаются в натуральной форме, что ущемляет интересы землевладельцев, последние находят выход, перекладывая на плечи своих арендаторов, уже несущих непосильную ношу, растущий гнет тягот, увеличенный стараниями министров-кардиналов, Ришелье или Мазарини… В других местах, там, где существует иная налоговая система, и в частности в главных областях Парижского бассейна, земельная рента оказывается во времена трех первых королей Бурбонов совершенно неспособной побить те рекорды, которые она поставила на протяжении прекрасного XVI века, века расцвета Ренессанса, во времена Франциска I и даже Генриха II. Тут можно было бы только отметить, что в тех областях, где преобладали крупные хозяйства, эта земельная рента росла почти автоматически вместе с расширением обрабатываемых площадей, поскольку такие земли включались в сельскохозяйственный оборот в обширных поместьях, принадлежащих представителям «имущего класса» – дворянам, военным и гражданским чинам, высшему городскому сословию. Что же касается денежной ренты, которую можно уподобить процентам, выплачиваемым по своим долгам заемщиком заимодавцу, то она продолжала – на протяжении всего XVII века – тяжко обременять крестьян и их «казну» (она вряд ли заслуживала такого названия – настолько тощими были крестьянские кошельки). Действительно, большинство селян – крестьян и прочих – как и прежде, увязают в долгах, занимая у богатых и не очень богатых, располагающих как в городе, так и в деревне драгоценными запасами звонкой монеты. Однако и в этом отношении положение в XVII веке отнюдь не представляется значительно ухудшившимся по сравнению с предшествующим столетием. Действительно, от века к веку происходило заметное снижение общепринятых долговых процентных ставок, и с 10% в XVI веке они упали в XVII веке до 5,5%, что облегчало положение столь многочисленных на селе должников. Но, с другой стороны, снижались и темпы инфляции. В самом деле, тот продолжительный период роста, «революции» цен, который растянулся почти на весь XVI век, захватив годы правления шести последних королей династии Валуа, в годы первых Бурбонов стал лишь полузабытым и уже далеким воспоминанием. Эти Бурбоны стали современниками процесса остановки роста цен, достигших определенного потолка, и даже некоторого их снижения (при Кольбере), особенно заметного при исчислении цен в граммах серебра. Началась череда периодов с низкой или нулевой инфляцией, короче говоря – фаза дефляции. Первыми ее жертвами как на селе, так и в городе становятся должники: их задолженность не сокращается теперь от удешевления денежных знаков, которое больше не происходит. Дефляция закрепляет эту задолженность. Если сопоставить действие обоих этих процессов – снижения ссудного процента и дефляции, то можно заметить, что результатом становится их взаимная компенсация. Прекрасная операция! Задолженность сельских жителей закрепляется снижением уровня инфляции и тут же облегчается снижением ссудного процента. Подводя итог, можно утверждать, что эта задолженность, хотя и была тяжелым, а порой и невыносимым бременем в своих абсолютных размерах, видимо, не выросла значительно в XVII веке по сравнению с предшествующим столетием. И мы снова приходим к нашей мысли об определенной стабилизации вычетов.

И наконец, рассмотрим последнюю по счету, но не последнюю по значению церковную десятину. Она чаще всего взималась с урожая зерновых. В XVII веке размер десятины также не мог заметно расти ни абсолютно, ни относительно. У нее мог быть прирост только в результате окончания движения за отказ от выплаты десятины, начавшегося в шестом десятилетии XVI века среди крестьян-гугенотов, к которым примкнуло и немало недовольных селян, остававшихся притом добрыми католиками. Конец бойкота десятины и успокоение образумившегося крестьянства, наступившие в классическом веке (после опасных крайностей эпохи Религиозных войн, обостривших все противоречия), пошли, очевидно, на пользу духовенству, главному получателю десятины. По существу, однако, в течение этих двух веков положение мало изменилось и в абсолютных цифрах, и в относительных величинах. В самом деле, в процентном отношении, согласно обычаю, десятина составляла в большинстве областей Франции 8 или 9, а иногда и 10%. Эти цифры меняются от места к месту, но чаще всего остаются в пределах этого коридора. Утверждение, что эти цифры, даже и столь высокие, мало способны к росту в период между правлениями Франциска I и Людовика XIV, означает подчеркивание относительной стабильности реальных доходов духовенства: просто оно возвращает себе в течение боголюбивого XVII века – после бойкота десятины 60-х годов XVI века – тот уровень или объем десятины, которыми его дальние предшественники пользовались в годы Ренессанса, до начала отказов от уплаты десятины. Тем более что общее количество собранного зерна (за вычетом твердой ставки десятины после уборки урожая) не выросло сколько-нибудь заметно с XVI по XVII век.

В отношении этой массы замерших на высшей точке своего подъема удержаний, включающих и выплаты сеньорам, мне известно лишь одно исключение, но оно имеет огромное значение. Речь идет о налоге, и в этом случае можно говорить об очевидном его росте и даже взлете в плане и концептуальном и количественном. Чистые доходы государства около 1560 года достигали почти 200 т в серебряном эквиваленте, затем снова 200 т между 1600 и 1630 годами. При Ришелье и Мазарини они постепенно доходят до 500 т к 1645 году и до 800 т около 1690 года. Достаточно, чтобы толкнуть крестьянство (и горожан) на налоговые бунты. Бунтовщики выступали в особенности против прямых налогов, против косвенных налогов, получаемых через откупщиков, и, наконец, против обременительной постойной повинности – предоставления постоя двигающимся по стране армиям.

Охватывая взглядом в целом весь период с 1340 по 1715 год – а его мы рассмотрим позднее полностью или частично, – приходим к выводу, что общим знаменателем для него с самого начала является становление полнонаселенной Франции, где число жителей в лучшие годы достигало 20 млн. душ, из которых 85-90% – сельское население. Но такой высокий демографический показатель отмечался лишь несколько раз в течение двух первых веков (1340-1560 гг.) рассмотренного периода. Он выглядел чем-то вроде идеальной нормы для того времени или своего рода экологическим потолком, но отнюдь не такой константой, какой он станет на длительный срок позднее, начиная с 1550-1560 годов и вплоть до 1700-1715 годов. В любом случае за этот период технические параметры орудий труда, положение дел в формировании единого языка (резкие диалектические различия), ситуация с религией (доминирующий в крестьянской массе католицизм, несмотря на локальный рост островков распространения сельского кальвинизма) изменяются довольно медленно. Может быть, только намечается медленное и ограниченное движение к товарному сельскому хозяйству, к крупному сельскохозяйственному производству современного, скажем даже – капиталистического, типа. Добавим, чтобы точнее охарактеризовать изложенную здесь периодизацию, охватывающую столь длительные отрезки истории: годы с 1340-го по 1560-й сложились в «большой двухвековой цикл», которому ранее мы дали более подробную характеристику, показав его исключительное значение и скрытые в нем корни дальнейшего исторического развития. Теперь продолжим. Период с 1560 по 1715 год является (по завершении этого «большого цикла»), скорее всего, просто временем закрепления на тех основах, которые были названы: теперь есть надежная демографическая стабильность или очень медленный прирост населения, нередко возникающая депрессивная атмосфера с кризисами тяжелыми, но не продолжительными. И при этом, однако, никаких катастрофических провалов.

Что касается уровня жизни, который остается весьма низким у большинства селян, то в эти годы наблюдается установление некоторых общих средних норм и по населенности территорий, и по уровню доходов и высоких обложений. Даже при преимущественном росте государства и его налоговой системы (следовало бы добавить: и при росте грамотности населения и некоторой капитализации сельского хозяйства) продолжают действовать неизменные правила: чтобы консолидировать общество, необходимо утвердить и как можно шире распространить принцип силы и социального единства, который реально воплотится после трагических Религиозных войн в разросшихся на всех уровнях властных структурах эпохи Бурбонов со времени прихода к власти Генриха IV и до смерти Людовика XIV.

Уточним, что Религиозные войны 1560-1595 годов нанесли довольно чувствительный удар по экономике Франции и ее населению. Конечно, речь не идет в этом случае о катастрофическом провале, как это случилось около 1450 года, когда население страны было сведено к 12 млн. душ (а может быть, и менее того?), о чем мы уже неоднократно упоминали.

В самом деле, к 1600 году, после трех или четырех военных десятилетий, население Франции все еще насчитывает 19 млн. душ в рамках ее нынешних границ и 17 млн. в границах «королевства» того времени. Таким образом, общий итог потерь, если таковые и были, не намного превышает 1-2 млн. человек, считая от демографических максимумов 1560 года. Бурный демографический рост в первые годы XVI века оказался сломленным несколькими бедственными десятилетиями в период между Карлом IX и временем Лиги, но затем уступил место стагнации с несколькими периодами очень плавных спадов и отнюдь не таких провалов, какие случились во времена Изабеллы Баварской и Карла VII.

Тем не менее в тяжелых испытаниях не было недостатка и во второй половине XVI века. Массовые беспорядки, истребление скота и разрушение построек, гибель людей, реквизиция лошадей, прекращение торговли сельскохозяйственными продуктами нанесли существенный ущерб сельскому производству. Конечно, мы не можем судить об этом ущербе по «статистическим данным» той эпохи – их тогда не существовало. Некоторое представление о кризисе, поразившем в то время сельский мир, можно составить, рассмотрев результаты взыскания десятины и арендной платы – двух форм изъятия духовенством и землевладельцами части продукта труда у сельского производителя. Снижение продуктивности сельского хозяйства должно было неизбежно приводить к сокращению объемов и десятины, и арендной платы. И если взглянуть с этой точки зрения на несколько средних цифр, известных для земель, протянувшихся с севера на юг от Камбре до Арля через Париж, Дижон, Клермон-Ферран и Монпелье, то можно убедиться, что в годы низшей точки кризисного периода и в послекризисные годы, то есть с 1580 по 1600 год, по сравнению с высшими показателями предшествующих лет (1550-1570 гг.), сбор десятины и арендной платы упал в северных районах на 30%, на 20-25% вокруг Парижа и на 35-43% на востоке центральных областей и на средиземноморском юге – согласно имеющимся у нас данным по Бургундии, Оверни, Лионне, средиземноморскому югу. Этот спад, как можно заметить, весьма значителен в провансальских землях, поскольку там протестантизм принял особенно острые формы и они стали ареной кровопролитной войны, порожденной религиозным фанатизмом.

Не будем забывать также и о бойкотировании десятины. Мы уже отметили, что эти выступления против десятины выражались в том, что, побуждаемые каким-либо гугенотским или просто антиклерикальным демоном, крестьяне отказывались в 1570-1585 годах от выдачи духовенству некоторой части зерна и иной продукции, которую они обязаны были выплачивать. При этом, однако, арендные выплаты, которые никак не затрагивались антидесятинными стачками, в свою очередь, оказывались уменьшенными в объеме. Следовательно, такое сокращение отражает сокращение общего количества производимого продукта, которым производились выплаты, иначе говоря – снижение валовых сборов сельскохозяйственной продукции. Они снизились по меньшей мере на 10%, а может быть, и на 15% и более по мере того, как Религиозные войны, десятилетие за десятилетием, оказывали свое если не опустошительное, то уж далеко не благоприятное воздействие на обитателей сел и деревень. Следовательно, даже если эти кризисные явления и неглубоки – особенно если сравнить их с ужасающими катаклизмами предшествующего века, – они абсолютно реальны, и, можно сказать, пугающе реальны. Их последствия бывали весьма серьезными: например, периодически наступавшие голодные годы, объяснимые, помимо прочих причин, также и падением объемов валовой продукции. Поскольку ее едва хватало для населения в обычные годы, достаточно было одного неурожайного сезона, обусловленного неблагоприятной погодой, чтобы начался настоящий голод. Снижение валового производства ниже определенной критической черты происходит теперь и чаще, и проще, чем во времена гражданского мира, подобного тому, который царил с 1490 по 1560 год. И нетрудно понять, почему голодные годы учащаются в 1560-1575 и в 1584-1595 годах. При этом некоторая часть бедноты бунтует, поскольку падение производства и доходов само по себе становится причиной недовольства, но действует и косвенным образом: положение бедноты усугубляется под воздействием самых различных факторов, свойственных той эпохе. Так, например, достаточно было незначительно увеличиться налоговому бремени в течение трех последних десятилетий XVI века, чтобы снижение доходов налогоплательщики восприняли как совершенно невыносимое, что привело к «жакерии» и «босяцким бунтам».

Если рассмотреть экономику не сел, а городов, торговлю, промышленность, ремесленное производство, то здесь негативное воздействие Религиозных войн чувствуется значительно сильнее. Перерывы в движении товаропотоков и повреждение дорог воюющими армиями – все это для крестьян было только полбеды, хотя они и лишались при этом части доходов, получаемых в мирное время от продажи своей продукции городу. Но крестьянство способно даже в таких условиях обеспечить свое относительно нормальное выживание или хотя бы нищенское прозябание за счет более или менее полной местной хозяйственной автаркии и меновой торговли. Но в городах, которые могут жить лишь за счет товарообмена или, в крайнем случае, за счет изъятия части продукта, поступающего извне, а иногда и очень издалека, положение складывалось совершенно иначе.

В этом отношении показателен пример Лиона. Этот город подобен зеркалу, которое почти мгновенно, верно, хоть и не очень точно, отражает состояние, колебания и беды рынка не только регионального, но даже и общенационального. Здесь катастрофа наступила очень быстро: взятие города протестантами в 1562-1563 годах привело к волнениям, которые вызвали резкий спад товарооборота, но… только до наступления успокоения в 1564-1569 годах. В свою очередь, это успокоение продлилось недолго. В 70-е годы XVI века, с возобновлением военных действий, депрессия охватывает все новые и новые территории. Вывоз тканей из разгромленных земель Пуату и Лангедока в направлении Соны и Роны сокращается. Основные наземные и водные пути перекрыты из-за действий разбойничьих шаек. На грани разорения лионские купцы умоляют своих кредиторов «предоставить им отсрочку платежей или признать их несостоятельными должниками». И экономика города неумолимо клонится к упадку. «С 1580 года суммы откупных 2,5% на ввозимые товары упали до ³/₅ уровня 1571-1575 годов, составляя лишь половину того, что было выручено в 1565-1570 годах и лишь треть рекордных 1522-1523 и 1543-1545 годов». К тому же, здесь речь идет о счете в турских ливрах, которые все это время теряли стоимость. Если считать в стабильных ценах, эти результаты были бы еще хуже. В других местах положение было отнюдь не лучше, будь то к северу, или к югу, в Арле или Шалоне. Если рассматривать положение по отраслям и опять обратиться к примеру Лиона и его области, можно отметить, что торговля сукном и шелком продолжала сокращаться и дошла до самого низкого уровня. Торговля пряностями, которая была столь активной еще в 1573 году, оказалась свернутой в течение тех четырех последних десятилетий века, пока длилась война. Не лучшее положение сложилось в области финансов. К 1560 году в Лионе после многих лет постепенного и прочного обустройства обосновалось множество итальянских и немецких банков. В следующие годы ³/₄ их разоряются, и до 1590 года доживает всего два десятка банков. Денежные поступления из Америки, заметно возросшие после 1570 года, мало повлияли на процессы, повлекшие крах первейшей банковской сети королевства. В других местах Западной Европы (в мирное время) эти средства, конечно, стимулировали экономику. Но в государстве времен Валуа, в тех нездоровых условиях, причиной которых на местах являлся затяжной военный конфликт, приток этих средств сопровождался прежде всего стабилизацией или «застоем», иначе говоря – отсутствием уверенного и постоянного роста производства, притом что этот относительный спад совпал по времени с ростом цен, как и повсюду на Западе в XVI веке. Но он был дополнен еще и падением или, если не брать худший вариант, длительным сохранением на низшем уровне реальной заработной платы. Необычайно обильный приток белого металла из Потоси обеспечивает тем временем столь высокую привлекательность золотому экю, что в 1577 году монархия обязывает своих подданных производить сделки в экю (но не в ливрах). Такими мерами надеялись остановить обесценение денег. «Но это была лишь небольшая задержка на пути к инфляции».

Для Лиона, судьба которого в этой ситуации весьма типична, а также и для других французских городов, попавших в аналогичные условия, результатом были 35 лет бедствий или по меньшей мере тяжелых испытаний. Но повторим еще раз: французская экономика избежала полного краха, хотя и не смогла – в отличие от экономик других – стран в полной мере воспользоваться теми условиями, которые сами по себе были бы для нее благотворными, – обильным притоком американских денег и приростом населения, а этот прирост продолжался во многих регионах Старого Света, на долю которых выпала удача сохранить гражданский мир (удача, впрочем, весьма относительная – в Испании, например, отсутствие внутренних волнений сохраняет человеческие жизни, но и свидетельствует о действенности проводимых там против еретических меньшинств репрессий, что в конечном итоге причинит ущерб развитию культуры и общему прогрессу иберийского полуострова). Несмотря на то что кое-где, и в особенности в приморских областях, существовали очаги роста, питаемые развитием крупных международных торговых потоков, характерных для последних лет этого века, можно констатировать, что в целом население и производство во Франции оставались вплоть до конца 90-х годов в продолжительном демографическом и экономическом застое. Были и отдельные моменты регресса, впрочем, незначительные. С возвращением в страну мира при Генрихе IV выявилось, что эти потери легко возместимы.

Итак, начиная с 1560 года для системы характерно отсутствие роста или умеренный регресс (или же по меньшей мере приостановка подъема) прежде всего в результате появления мощного тормозящего воздействия (прямого или косвенного) экзогенного фактора – протестантизма. Этот фактор возник на идеологической почве, точнее – на почве религиозной. В глубинной Франции этот фактор вызывает резкое противодействие. Протестантизм пытаются сокрушить ударами в самое сердце, но искоренить его не удается. Отпор протестантизму дают (далеко не всегда руководствуясь недобрыми побуждениями) адепты воинствующего католицизма, его экстремистского крыла, которые не могут, однако, заглушить голоса тех, кто выражает мнение умеренных кругов галликанской церкви. И вскоре первым результатом этого конфликта становится война, точнее, череда Религиозных войн. А ранее мы отметили, сколь негативными последствиями обернулись эти войны для демографии и экономики страны.