Текст книги "Спальня, в которой ты, он и я"

Автор книги: Эмма Марс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 39 страниц)

– Ну ладно, не сердись. Может быть, у тебя есть другое платье? Покажешь?

Я повела ее наверх, но на каждой ступеньке мы ненадолго застревали, так как Соня замирала от восторга, разинув рот, или громко восхищалась роскошью и великолепием интерьера.

– По твоим рассказам об этом особняке я была уверена, что тут – здорово, но и представить себе не могла, что настолько шикарно!

Я пожала плечами, словно извиняясь за роскошь и намекая на то, что я, как и она, здесь в гостях, не более того, и потому не несу ответственности за разгул эстетства в этом доме.

Мне показалось, что Соня по-настоящему чуть не упала в обморок, когда я осторожно разложила на постели чудесное сокровище от Скьяпарелли, достав его из белого пластикового чехла внушительного размера. Выйдя наконец из продолжительного оцепенения, Соня обратилась ко мне с непринужденной просьбой, но по ее интонации можно было догадаться, что за грустным юмором она прячет досаду и зависть:

– Подружка, напомни мне в следующей жизни, чтобы я вышла замуж за миллиардера. Договорились?

– Не волнуйся, напомню, – шутливо пообещала я, улыбнувшись ее фантазиям.

– Давай ты наденешь его прямо сейчас, – настаивала она с видом гурмана, предвкушая удовольствие.

Я смотрела на нее долгим взглядом. Мне вдруг стало весело, как в те студенческие годы, когда мы любили затевать всякие глупости. Я широко улыбнулась, словно предлагая очередную проделку:

– Постой, у меня есть идея.

Я побежала в гардеробную и тут же вернулась, держа в руках нитки, игольник с иголками, ножницы и кучу разноцветных лоскутков.

– Ты что, шутишь? И не вздумай!

Соня сразу догадалась, что за этим последует. Она-то знала, что я люблю рукодельничать и умею шить.

– Вовсе не шучу, – серьезно ответила я, вдевая розовую нитку в игольное ушко.

– Вот дура! Эль, не смей переделывать свадебное платье. С этим не шутят!

– Хм, даже спорить не буду. Я тоже думаю, что это – не шутка.

Она остолбенела, потеряв дар речи от негодования, протянув руку, чтобы остановить меня.

– Ты с ума сошла! Представляешь, сколько может стоить такое платье?

Если честно, я сама не знаю, что на меня нашло в тот момент. Первое, что приходит в голову, самое простое и очень удобное объяснение – мне просто хотелось быть самой собой.

– Да, – согласилась я. – Но в том-то и проблема – я знаю, какова его цена. И я на сто процентов уверена, что не собираюсь платить за него полную стоимость. Ни сегодня, ни потом! Уж лучше я прямо сейчас сделаю эту кучу шелка и кружев более привлекательной. Я добавлю этому платью немного цвета, своего цвета, чтобы не вспоминать о той, которой оно стало погребальным саваном.

Интуиция: наши эротические фантазии похожи на разноцветные лоскутки, которыми я украшаю свое платье. Они приклеены тут и там, на реальном полотне обычных отношений, чтобы обновить цвет, усилить яркость, придать остроту и разогнать монотонность. Благодаря им мы перекраиваем нашу сексуальность.

Примеры: рот, погруженный в мою вульву, торс, прижавшийся к моей пояснице, язык, вылизывающий сверху вниз мои ягодицы, как будто это – мороженое…

(Рукописные заметки от 18/06/2009, написано моей рукой)

Понадобилось несколько искусных взмахов ножницами и иголкой, чтобы платье засверкало всеми красками дикого разноцветья. Лоскутки, нарочно грубоватые и расположенные в хаотическом беспорядке, умышленно заметные настолько, насколько возможно, я прикрепила стежками крест-накрест.

Соня стояла в растерянности, не зная, что предпринять, чтобы помешать мне совершить расправу над сокровищем.

– Ты не боишься, что Дэвид рассердится?

– Боюсь? Нет, – ответила я без тени сомнения. – Я теперь ничего не боюсь.

Я с упоением погрузилась в работу, орудуя ножницами и иголкой, а между делом посвятила ее в почти детективную историю, но на этот раз с полным основанием, обладая вескими доказательствами участия Армана в махинациях братьев Барле. Докопавшись до правды, я теперь могла себе позволить добавить несколько капель фантазии с мятежным оттенком в их безупречный сценарий.

– Теперь я понимаю, откуда Луи так много знал обо мне еще до того, как мы с ним встретились. Все просто: у него были шпионы на месте, как минимум двое.

– А что именно он знал? – заинтересовалась Соня.

– Ты даже не представляешь! Такие вещи если и рассказывают кому-то, то только шепотом и на ушко.

Она была способна услышать и понять многое в плане секса и извращений, но и у нее были ограничения, и даже своя мораль. В отношении неприкосновенности личной жизни, например.

– Думаешь, Дэвид способен рассказать ему о том, какова ты в постели?

– Знала бы ты, что было в некоторых записочках…

Я стала вспоминать о признаниях, которые делала Дэвиду во время близости. Если не он был источником этих сведений, тогда я предпочла бы не знать, как Луи добывал информацию, чтобы сочинять свои гадкие записочки: об исследовании моих собственных интимных мест, о первом сексуальном опыте, о моем специфическом отношении к мужским запахам, об излюбленной позе левретки, о том, что при оргазме я кричу «нет» вместо «да»…

– Дэвид способен, вне всяких сомнений.

– Вот гад! – как-то по-детски, но искренне возмутилась Соня.

Мы обе прыснули со смеху и, стараясь не слишком шуметь, спрятали носы в пышные складки нежного шелка.

Моя работа подходила к концу. Соня не решалась высказать мнение, она знала, что я рассержусь не на шутку, если она опять начнет говорить об этом. Тогда я, как в тот раз, когда Дэвид овладел мной на журнальном столе в гостиной, в тот единственный раз, когда я испытала оргазм благодаря его (и не только) стараниям, надела на себя это воздушное чудо.

– Уау! Просто потрясающе! – воскликнула Соня, рассматривая меня с ног до головы восхищенным взглядом. – Если мой прикид возбуждает желание переспать со мной, то твой – взять тебя в жены!

Меня рассмешило такое сравнение. В это мгновение зазвонил мобильник, который я бросила на кровать, взявшись за работу. Похоже, звонили с городского. Соня обеспокоенно посмотрела на меня, и ее тревога все возрастала по мере того, как в ходе непродолжительного диалога я не произносила никаких других слов, кроме «да… да… да».

– Это из больницы?

– Да, – ответила я шепотом.

– Это…

Конец. Точка. Заключительный аккорд. Финал. Конечная остановка для самого близкого мне человека. Можно выбрать любое слово, чтобы описать мое состояние, но суть от этого не изменится. Она же смогла произнести только одно – мое имя.

Положив трубку, я бросила телефон на кровать, как будто пышная перина могла поглотить его, а вместе с ним и плохие новости.

– Нет, это еще не конец… Но она зовет меня во что бы то ни стало. Я должна ехать.

– Хочешь, я с тобой?

– Нет, нет, оставайся с Арманом. Возможно, ты ему понадобишься, если придется просить гостей обождать.

– О’кей. А в котором часу все собираются?

– К полудню, на аперитив.

Я, не глядя, натянула первые попавшиеся под руку туфли и, ни слова не говоря, побежала к лестнице. Соня кинулась за мной, на ходу спросила:

– Эй! Ты разве не предупредишь Дэвида?

– Скажи ему сама, – бросила я через плечо.

– Но мы с ним даже не знакомы!

Ее беспомощный крик зацепился за шлейф моего платья, но я была уже на улице, бегом спускаясь по Тур-де-Дам к стоянке такси. Каблучки стучали по горячему асфальту, как по натянутому барабану. Каждый стук отзывался во мне глухой волной, и когда она докатывалась до висков, мне казалось, что мой череп вот-вот треснет, как переспелый фрукт.

Ближайшая стоянка находилась около церкви Святой Троицы. Меня дожидался старенький белый «Пежо» с чернокожим водителем. Окна были открыты, и я еще при подходе услышала, как из машины доносятся шум и крики зрителей на соревнованиях «Формулы-1». Так же быстро, как мог бы любой из болидов знаменитой гонки, таксист домчал меня до больницы Макса Фурестье.

В больничных коридорах отделения онкологии можно встретить смерть в разных ее проявлениях: исхудавшие лысые старики, еле бредущие вдоль стеночки, словно им двести лет, больные в пижамах, соединенные с капельницей у кровати, усталые медсестры, несильно отличающиеся от своих полуживых пациентов… Все они были настолько погружены в себя, что никто даже внимания не обратил на мой пышный и неуместный наряд. Мне даже не сделали замечания по поводу того, что я проскочила к маме в палату в час, когда посещения не разрешены.

А я смотрела только на нее, изможденную, маленькую, еще более опутанную трубочками и проводами, чем в прошлый раз. Ее ресницы подрагивали, пусть слабо, но все-таки это давало надежду, что она еще в сознании, что ее мозг продолжает работать. Я пододвинула стул к кровати и склонилась над ней, над ее телом, готовящимся к отбытию в иной мир.

– Мама… мам, это я, Эль.

Ресницы дрогнули еще раз, значит, она меня узнала. Мне не нужен был доктор в данный момент, чтобы получить прогноз ее состояния: и так ясно, что мама пришла в чувство в последний раз перед тем, как уйти со сцены насовсем.

Мы никогда вместе не поедем в Америку, мы не отправимся за океан в поисках невозможного. Все закончится здесь

– Я знаю, что ты меня слышишь, но ты можешь со мной поговорить?

Ее «да» оказалось таким слабым. Можно было подумать, что это журчит питательный раствор в какой-то трубочке, тянущейся к ее телу.

– Наклонись ближе, – выговорила она с трудом одними губами, так как ей не хватало дыхания, чтобы произнести слова вслух.

– Это… Луи…

Она умирала, и последними ее словами стало имя человека, которому я обязана своими страданиями – захватывающими, но и мучительными. Человека, имя которого она никогда не решалась произнести при мне, но с которым поддерживала тайные отношения.

– Что Луи? Что он тебе сделал, мама?

– … Он подарил мне это.

Я заметила на окне два огромных букета, а на столике у кровати – большущую коробку шоколадных конфет. Я поняла, что ее признание касается не только этих гостинцев, она считает, что он – анонимный благодетель, долгое время засыпавший ее подарками.

– Я знаю, но как ты…

Она приложила к моим губам тонкий трясущийся палец, призывая меня к молчанию, как бы давая понять, что мои вопросы – излишни, что она сама готова дать ответов больше, чем я могу себе даже вообразить.

– Он приходил ко мне…

– Когда? Сегодня?

– Нет, каждый раз…

– Луи? Он приезжал к тебе в Нантерр?

Мне никогда даже в голову не приходила подобная мысль. То, что он время от времени разговаривал с ней по телефону, я узнала от Фреда (само по себе и это было неожиданно), но чтобы Луи заходил в гости к Мод Лоран в маленький домик на улице Риго в Нантерре!.. Это оказалось выше моего понимания.

Она кивнула.

– Луи часто заходил к тебе?

И тут произошло удивительное. Мама улыбнулась. По мере того как ее губы расплывались в улыбке, черты исхудавшего лица разглаживались, и она просияла.

Но усилия, затраченные на то, чтобы отвечать на мои вопросы, оказались непомерно велики.

– Почти каждый день. Когда Луи не мог прийти, он звонил.

Ах да! Те самые телефонные звонки, которые засек Фред. Вспоминая о них, мама, похоже, забыла о постоянной боли, терзающей и кусающей ее, как злая собака.

Невозможно отрицать, что, какими бы темными ни были причины, побудившие Луи Барле к таким действиям, они облегчили ее страдания в последние минуты жизни, даже принесли радость, которую я сама оказалась неспособна подарить. Я чувствовала, что это – абсурд, что это – несправедливо, я искусала себе губы, лишь бы не вспылить.

– Мам, я хочу спросить об очень важной вещи: как давно Луи стал к тебе приходить? Ты помнишь?

– Да, конечно… я умираю, но не выжила из ума! – слабо возмутилась она, собрав последние силы. – Это началось месяца три назад. Может, больше…

Значит, действительно еще до моей встречи с Дэвидом, в тот период, который теперь я называла не иначе как «подготовительный этап». Стоило им обнаружить такой редкий экземпляр, как я, и оба брата Барле принялись терпеливо обхаживать мое ближайшее окружение – Мод, Софию, Фреда и других. Таким образом, никто из близких мне людей не стал сопротивляться моему замужеству, и инфернальный дуэт приступил к решающим действиям, чтобы заарканить и меня.

Однако это не объясняло, с какой целью Луи так упорно ездил к маме в гости, почему забрасывал цветами и подарками. Вполне объяснимо, что ей было приятно такое внимание. Но он-то? Какое удовольствие этот холеный денди мог искать в ее обществе? Старенькая бедная провинциалка, мама воплощала все то, от чего он, эстет и вдобавок эротоман, должен был бы бежать как от чумы! Зачем строить из себя соблазнителя в большей мере, чем это необходимо?

– Почему ты мне ничего не говорила?

– Он не хотел. Это был наш маленький секрет. Как и статы.

– Штаты? – я сразу не поняла.

– Да, он должен был поехать со мной, – подтвердила она с гордостью, на которую был способен ее тоненький голосок.

«Мама бредит», – подумала я, решив, что это – побочный эффект от морфия, который в качестве паллиативной меры струился по прозрачным трубочкам и вливался в ее кровоток.

– Ты уверена? – спросила я на всякий случай.

– Загляни в мою сумочку…

Она прикрыла глаза, утомившись от разговора, но слабым жестом указала на маленький столик с другой стороны кровати.

В потертой кожаной сумке было не так уж много вещей, и мне не составило труда обнаружить там сине-бело-красный конверт с овальным прозрачным окошечком в правом нижнем углу. Внутри действительно лежали два билета в Лос-Анджелес, туда и обратно, места в бизнес-классе.

Я вспомнила, как она не хотела, чтобы я летела вместе с ней, и теперь посмотрела на это иначе. Дело не в том, что она не желала меня стеснять и была готова пойти на жертву ради собственного ребенка. Между моим мучителем и моей мамой установились приятельские, близкие отношения, причем настолько, что она сама попалась на эту удочку. Из-за него она пусть ненадолго вернулась в свои двадцать лет и опять угодила в секретный сад, где лишь в нежном возрасте, полном грез и девичьих фантазий, можно позволить себе выращивать цветы. И только за это я была готова все простить Луи.

Мама задышала как-то неровно, я даже испугалась, но она добавила слабым голосом, уже совсем без сил после наших откровений:

– Я думаю, он тебя очень любит, и он тоже…

Я даже не знала, что ответить на это, только спросила:

– Луи сам тебе сказал?

Мама уже ничего не могла мне ответить. Она еле дышала, и даже дыхание давалось ей с трудом. Она только сделала движение головой, и я поняла, что она кивнула.

– Когда?

Вместо слов она глазами указала мне на окно, где стояли цветы. Ответ был очевиден: свежие цветы, нетронутая коробка конфет – все это не могло быть доставлено в палату накануне. Значит, сегодня. Сегодня утром. Может быть, как раз перед тем, как я сама проскользнула в палату.

После этого ее взгляд упал на мое платье. Похоже, она только что заметила, как я одета. Мама долго смотрела на меня, теряя последние силы.

– Ты такая красивая, – прошептала она. – Луи должен быть счастлив…

Я почти не обратила внимания на ошибку в имени. Хотя, возможно, это было не случайно? Может, таким образом мама по-своему хотела укрепить выбор, который, как она чувствовала, постепенно вызревает во мне? И дать мне свое благословение?

Я обняла ее голову и уткнулась носом в шею, от которой остались только кости и посеревшая кожа. Несмотря на стойкий запах лекарств и санитарного мыла, который используют в больницах для ухода за пациентами, я уловила аромат чайной розы, так любимый мамой. Впрочем, возможно, я сама внушила себе это, кто знает? Я так и осталась лежать рядом, прижавшись к тщедушному телу мамы, которая всегда была для меня неиссякаемым источником жизненной силы. Я же так и не смогла облегчить ей страдания. Я, ее родная дочь, так много взяла у нее и так мало сумела дать взамен, даже в последние недели ее жизни слишком занятая построением собственного иллюзорного счастья…

Все это время только Луи был рядом с мамой. Он поддерживал в ней радость жизни, сглаживая ядовитые проявления болезни. Ее губы не так сильно пересыхали, головокружения не казались опасными, с приступами слабости она как будто справлялась.

Он навсегда останется добрым ангелом ее последних дней.

Мама несколько раз моргнула. Как мне показалось, чтобы привлечь мое внимание. Или это было рефлекторное движение, подергивание мускулатуры, предвещающее близкий конец? Тихий щелчок катетера отмерил приличную, как мне показалось, дозу болеутоляющего. На мониторе, фиксирующем работу сердца, все было спокойно. Тем не менее сознание к ней вернулось, я почувствовала. Невозможно сказать заранее, когда это случится снова и сколько еще будет моментов просветления, прежде чем она уйдет навсегда. Я щекой почти касалась ее лица, но мама не смотрела на меня, ее зрачки устремились куда-то в сторону, влево, пока она опять не прикрыла веки.

Я огляделась, словно впервые попала в эту комнату, и проследила, куда могли бы указывать ее глаза. Все вокруг: стены, потолок, жалюзи на окнах – было желтовато-серого цвета, кроме подарков Луи и старенькой шерстяной розовой кофты, которую доктор Пулэн захватил, видимо, на бегу, увозя свою пациентку в больницу на «Скорой помощи».

Напротив кровати в углу стоял шкаф для одежды с приоткрытой дверкой. Я чуть не свалилась со стула, заметив на полке пакет. Серебристый пакет, оставленный самим Луи, в этом не было никаких сомнений, лично для меня.

У меня подкашивались ноги, но я все-таки заставила себя встать, взять пакет с полки и трясущимися руками распечатать его. Там, на дне, лежала карточка на мелованной бумаге, как всегда, с одним-единственным предписанием:

9 – С ЕГО ФАНТАЗИЕЙ ТЫ ВОССОЕДИНИШЬСЯ.

О каких фантазиях речь? А главное, чьи они?

Я положила карточку на желтую простыню, глянцевый блестящий кусочек картона совершенно не вписывался в окружающее пространство. В пакете находился еще один предмет. То был небольшой конверт со старыми фотографиями. То, что я увидела на них, вызвало учащенное сердцебиение и пригвоздило меня к месту на несколько долгих минут. Я внимательно разглядывала старые снимки, не торопясь переходить от одного к другому, стараясь не упустить ни малейшей детали.

На первой фотографии, сделанной у входа в мэрию какого-то города, – может, Динара? – были изображены Дэвид и Аврора, видимо, в день их бракосочетания. Мне показалось, что пелена спала с моих глаз и теперь я наконец прозрела. Очевидное стало явным, туман рассеялся, и с пожелтевшей фотографии вскрывшаяся правда бросилась мне в глаза. Стало ли мне от этого легче? Или я предпочла бы ничего не видеть и не знать?

На разных фотографиях феномен проявлялся по-разному, более или менее ярко, но от этого обнаруженное сходство становилось абсолютно бесспорным, удивительным, потрясающим. Я видела Аврору в многочисленных ракурсах, такой, как она была в жизни: вот она гуляет по берегу моря под руку с Гортензией, вот лежит на песке, на пляже, в купальнике в горошек… И тот факт, каким бы жестким, беспощадным, суровым и неумолимым он ни казался, как скалы, о которые в конечном итоге разбилась ее жизнь, нельзя было не признать: я была ее двойником. Или она – моим. Мы выглядели как сестры-близняшки, родившиеся с интервалом в два десятилетия и попавшие в сети одних и тех же обстоятельств.

Речь не шла об отдаленном сходстве. У нас все совпадало – очертания тела, полная фигура, длинные каштановые волосы, зеленые глаза и веснушки на носу и щеках. Все. По всем пунктам. Вплоть до овала лица, разреза глаз и неприлично пухлых губ. Мы оказались с ней полностью идентичны.

Разве накануне в «Отеле де Шарм» я не обещала Луи, когда угрожала пронзить ему заколкой горло, что «…никогда не буду такой, как Аврора»? Но именно такой я и была с самого начала, когда Дэвид, а может, сам Луи или Ребекка, обнаружили меня в картотеке «Ночных Красавиц»… и в тот момент, да и потом тоже: во время нашей загадочной и якобы случайной встречи на приеме, и позже, ночью, на лодке, когда он делал мне предложение… включая те моменты, когда я чувствовала себя обыкновенным мячом, который отлетает от теннисной ракетки одного брата к другому.

На последних фотографиях Аврора была в коротеньком платье колоколом, с юбочкой чуть выше колен, почти такого же покроя и из такой же ткани с крупными цветами на бело-розовом фоне, что и модель, подобранная мне костюмершей для первой передачи, которую мы готовили на BTV. Неужели Дэвид дал ей указания на этот счет? Или то был мой случайный выбор, основанный на импульсивном решении, подтвердивший совпадение наших вкусов?

Семнадцать лет потрачено на поиски клона. Несомненно, за это время чередой прошли десятки кандидаток, которых Дэвид отклонял одну за другой. Пока я, словно фантом другой женщины, словно отголосок той жизни, которая мне не принадлежала, не возникла на горизонте, и тогда им пришла в голову мысль слепить из меня ее подобие. Но я оказалась такой же несовершенной, как Аврора. Да, она, сумасбродная, хрупкая, фригидная, не была совершенством в том смысле, в каком Дэвид хотел ее видеть. Вот почему к делу подключился Луи, и вот в чем заключалась его миссия: стереть незапятнанный налет святости и чистоты, сделать из меня женщину чувственную, сексуальную, желанную, женщину во всей полноте страстей, способную к оргазму и склонную к эротическим фантазиям. То есть наделить меня теми качествами, которых был лишен оригинал, погрязший в страданиях, неспособный получать удовольствие от жизни, погрузившийся в пучину безумия. Вот на это и было направлено обучение, когда Луи с каждой новой встречей, свидание за свиданием, прилагал усилия, чтобы переделать меня. Ведь он так и сказал однажды в минуту откровенности: «Все, что я хочу от вас… – это пробудить». Он собирался отточить грань чувственности, проявившуюся во мне недостаточно ярко, быть может, и предоставить меня в нетронутом виде своему младшему брату. Вот почему Луи ни разу так и не овладел мной. Вот почему старательно подчеркивал дистанцию между учителем и ученицей.

Самая последняя фотография из конверта шокировала меня не меньше, чем все предыдущие. Она была сделана в галерее Соважа в тот вечер, когда Луи впервые предстал передо мной. Я и не думала, что фотокамера могла поймать тот момент. Мы стоим лицом друг к другу и пристально смотрим глаза в глаза, отрешенные от всего мира, поглощенные невидимым притяжением, установившимся между нами. И хотя это было не лучшее из воспоминаний, связывающих нас обоих, я почувствовала, как оно проникает в меня и, словно живая вода, мало-помалу проявляет забытые воспоминания: Луи ухаживает за моей больной мамой, Луи помогает Софии в тот критический момент, когда ей не на что жить, Луи приходит на выручку Фреду, оказавшемуся без работы, Луи шагами вписывает мое имя в улицы города. Луи, несмотря на трудную миссию, порученную ему Дэвидом, становится ангелом-хранителем и защищает меня в это страшное время. Луи, который делает все, как выразилась Ребекка, только ради меня. Просто для меня. Вопреки своему брату.

– Что с вами, мадемуазель?

Медсестра, увидевшая меня, бредущую как во сне по коридору, заплаканную, в помятом подвенечном платье, лохматую, с пачкой фотографий в руке, застала меня врасплох. Рыдания сотрясали грудь, слезы текли потоком, обильные слезы горя и… облегчения. Перед тем как покинуть палату, я попрощалась с мамой с такой нежностью, на которую только была способна. Я запечатлела долгие-долгие поцелуи у нее на лбу и на обеих щеках. Я больше ничего не могла сделать для нее. И не могла заставить себя быть рядом до самого конца. Я опустила ей веки, еще дрожащие, теплые, закрыла глаза, в которых, я помню, всегда сияло столько света, столько огня, но которые смерть уже успела потушить.

Медсестра не отставала:

– Вам плохо? Принести воды? Хотите присесть? Вы в порядке?

Что я могла ей ответить? Что я нашла любовь и потеряла мать в один и тот же миг? Что должна покинуть ее на смертном одре и тут же устремиться к своему счастью? Что наконец мое лоно заживет в согласии с сердцем? Что наконец-то я смогу целиком отдаться тому, что смутно почувствовала во время наших прогулок, но еще с большей силой ощутила во время свиданий в «Отеле де Шарм»? И чем яснее проступало настоящее лицо Луи, неожиданное, отличное от маски циника, которую он постоянно носил, а близкое к тому, что набросала Ребекка, тем быстрее рассеивались мои сомнения. Могла ли я рассказать медсестре о прошлом? Я предпочла ответить банально, решив выбрать настоящее и будущее.

Я посмотрела на нее, на моих мокрых от слез губах появилась мягкая улыбка:

– Все хорошо, спасибо. Теперь все будет в порядке.