Текст книги "Спальня, в которой ты, он и я"

Автор книги: Эмма Марс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 39 страниц)

Направленные в мою сторону в состоянии полной готовности, трепещущие под моими пальцами фаллосы всколыхнули память. Мне показалось, что я слышу томные вздохи и хриплое дыхание.

– Просто в тот раз вы были не готовы, Анабель… Пока рано. Есть еще многое, что вы должны узнать прежде, чем мы пойдем дальше.

Он перестал притворяться высокомерным снобом, что упорно старался делать на людях. Настоящий Луи не был ни похотливым угодником, ни заносчивым фанфароном. Запах его одеколона щекотал мне ноздри, но уже не раздражал. Смягчившись и стараясь больше не поддаваться гневу, я спросила:

– То есть сначала мне нужно прочитать то, что вы рекомендовали? Так?

Что там было в начале списка? Ах, да: «Тайные женщины»… Мне следовало воспринимать это как программу к действию? Что-то вроде подготовительного курса на первом этапе обучения? Может быть, Луи планировал поручить эту роль мне? Он хотел сделать из меня в конце обучения тайную женщину, с которой забавлялся бы, как с собственной игрушкой, втайне от своего брата, до тех пор, пока не надоест?

– Да, начать нужно с чтения, но это – далеко не все…

Он не закончил фразу, специально сделав интригующую паузу.

Вместо ответа на мой немой вопрос Луи наклонился к микрофону, позволяющему общаться с водителем, и назвал пункт назначения:

– В Тюильри, пожалуйста.

Двигатель заурчал громче, и ускорение прижало нас к сиденью из мягчайшей кожи. Приятно было ощущать скрытую мощь в послушном движении автомобиля, и я с удовольствием отдалась на волю его уверенного хода, наблюдая краешком глаза за Луи. Он явно нервничал, что-то его смущало. В чем он мог подозревать меня? Чего опасался? Он же сам только что разлучил меня с подругой, сам вмешался в мою жизнь и затеял эту игру, словно от нечего делать.

За окном вместо деревьев парка выросли дома. По замедлению хода и раздающимся звукам клаксонов других автомобилей вокруг нас я поняла, что мы въехали в Париж.

– Видите ли, Эль, невозможно продвигаться вперед в познании самого себя, в понимании своих чувств, не обращая внимания на обстановку, в которую погружено наше тело.

Подобные разглагольствования я не могла расценить иначе, как бессмысленный треп, вроде тех глупостей, которые он назидательным тоном проповедовал во время совещания по оформлению студии: «Разве вы не видите, что наша жизнь пуста и лишена возвышенного?»

Но тембр его голоса, манера произносить слова откликались во мне, касаясь невидимых струн, рождая, как нота ля, благотворную волну, постепенно проникающую в каждый орган, в каждую клеточку тела. Нельзя не признать, что Луи имеет надо мной власть, поскольку какие бы слова он ни произносил, что бы ни говорил, о чем бы ни рассуждал, у меня всегда мурашки бегали по спине.

– А дальше? – я решила притвориться дурочкой, которая не понимает туманных формулировок.

– Осмотритесь вокруг! Вы не увидите ни улицы, ни единой калитки, ни скамейки в городском парке, ни даже простого камня на тротуаре, где бы не остался след сладострастных историй разного рода. Можете быть уверены, что каждое место, каким бы маленьким оно ни было, хранит воспоминание о десятке или сотне поцелуев, жарких объятий и даже оргазмов!

Я, не раздумывая, продолжила его мысль:

– Разумеется! Но также и о слезах, криках о помощи, об убийствах и смерти…

– Вот тут вы глубоко заблуждаетесь, Эль. Конечно, наслаждение сопряжено с мучением, ему нужна небольшая доза страданий, чтобы расцвести, но любовь всегда берет верх над смертью. Слышите, Эль? Всегда!

Эрос и Танатос, стремление к жизни и стремление к смерти – их вечное соперничество за власть над человеческой природой: теоретический базис, заимствованный у Фрейда, в воззрениях Луи был понятен и не нов. Но если австрийский психолог имел в виду напряжение между этими силами, приводящее к психическому равновесию, то Луи пошел дальше, усмотрев в финале борьбы победу радости жизни над страхом смерти. А там, где его тезис вводил в сомнения или смущал, он привлекал исторический опыт и планетарное измерение:

– А знаете почему, Эль?

В его глазах блестел незнакомый огонь. Сам того не замечая, он придвинулся ко мне совсем близко, так, что я ощущала, какой жар исходит от него в эти минуты.

– Не знаю, – честно ответила я.

– Просто потому, что между смертью, то есть разрушением, и рождением, которое в конечном итоге к ней приводит, тела тысячи раз сближаются для любви, для наслаждения на этом огромном эротическом пространстве, которое вы видите перед глазами. Пейзаж вокруг нас, и здесь, и там – повсюду, усеян воспоминаниями о сотнях и тысячах оргазмов. Тому, кто умеет внимательно смотреть, гораздо проще увидеть следы блаженства, чем отпечатки трагических событий, о которых вы упомянули.

– Может, и так. Но в какой мере это касается нас, вас и меня?

– Потерпите еще некоторое время, я дам исчерпывающий ответ. Вы сами увидите.

Он опять склонился к микрофону, его губы почти коснулись перегородки между передним и задним сиденьями:

– Ришар, прошу, вы не могли бы поторопиться? Спасибо.

В то же мгновение скорость увеличилась, мы пронеслись мимо вереницы автобусов, оставив позади скопление машин, сгрудившихся на улице Сент-Антуан, и на полной скорости выскочили на улицу Риволи, не опасаясь полицейских патрулей, нередких на этом участке дороги.

Он сам, его взгляд, тембр голоса, его запах, небольшое расстояние между нами в салоне автомобиля, его руки, свободно лежащие на тонкой коже сиденья, а ведь они могли бы касаться и другой нежной кожи… Мне стало очень душно, я задыхалась и потому, набравшись решимости, опустила наполовину окно со своей стороны, чтобы струя свежего воздуха привела меня в чувство. Надо взять себя в руки, вернуть самообладание. Нельзя позволить себе оказаться во власти головокружительной слабости.

– Ну, хорошо, посмотрим, – согласилась я. – Но с одним условием: вы все мне расскажете про Аврору, и без врак. Я хочу знать об обстоятельствах ее смерти. Мне нужна правда, Луи, и ничего, кроме правды.

Он посмотрел на меня с некоторым удивлением – неужели я в первый раз назвала его по имени? – и даже с оттенком уважения. С глубоким уважением, я бы сказала, так как в его взгляде я прочитала настоящее и сильное чувство.

Новая волна захлестнула меня, и я не могла этому противиться. Я вдруг подумала, что в тесном и скрытом от посторонних глаз пространстве он мог бы уже тысячу раз, воспользовавшись удобной возможностью, просунуть руку под мои растянувшиеся от времени треники и забраться ко мне в трусы. От этой мысли мышцы влагалища непроизвольно сократились, и мне удалось расслабиться с большим трудом. Страшно представить, а что, если я вдруг начну потеть…

Это даже не сон, а так, скорее просто разыгравшееся от скуки воображение или нескромные мысли, что время от времени приходят мне на ум, когда я стою на светофоре или сижу в поезде метро на остановке. Они тут же рассеиваются, как только движение возобновляется.

В этот короткий промежуток времени я представляю себе, что у всех мужчин, которые меня окружают, одинаковые лица. Разумеется, сначала я выбираю самого симпатичного из них, копирую его лицо и мысленно приклеиваю ко всем остальным, чтобы они все были в равном положении перед моим желанием. Когда все они одинаковые, никто больше не вызывает у меня отвращения, каждый кажется достойным того, чтобы я ему отдалась. И хотя я чувствую, что они разные, не похожие друг на друга, полные всяких специфических особенностей, будь то запах или гладкость кожи, передо мной они все на одно лицо. Когда они таким образом обобщены, но, тем не менее, многочисленны, я не испытываю никакого стыда, готовая позволить им лапать меня, трогать за всякие места, я даже представляю, как они пальцами или пенисами проникают в меня по очереди.

Каждый следующий член, который я принимаю, мне кажется крепче и объемнее, чем предыдущий. Когда, очнувшись от этих мыслей, я прихожу в себя, то испытываю неловкость от того, что у меня недостаточно дырочек, чтобы удовлетворить желание всех. Мне неудобно перед ними, я краснею и ухожу с мокрыми штанишками, на прощание мысленно обещая им, что в следующий раз постараюсь быть лучше.

(Рукописные заметки от 11/06/2009, написано моей рукой.)

Однако, кроме легкого пожатия руки, Луи больше не позволил себе прикоснуться ко мне. Да, надо признать, что в своей манере, сотканной из противоречий и резких перепадов настроения, этот человек все-таки испытывал ко мне уважение. Или же проявленную им сдержанность следует расценить как еще один способ, более изощренный, кстати сказать, обладать мною таким образом и в тот момент, когда ему придет охота, а не только тогда, когда обстоятельства этому способствуют?

– Мы уже подъезжаем, – тихо произнес он, провожая нетерпеливым взглядом картины городского пейзажа. – И вы увидите: то, что я собираюсь продемонстрировать, должно удовлетворить ваше любопытство.

Пока еще я не могла уловить связи между Тюильри и смертью Авроры. Сжавшись в комочек на заднем сиденье, я не стала задавать ему лишних вопросов. Ну и к лучшему. Так как единственное, что сейчас могло сорваться с моих губ, – это призыв, звучавший во мне как набат: обними меня, возьми меня, избавь от мудреных разговоров и, наконец, дай то, в чем упорно отказываешь при каждой встрече!

Слева от нас потянулись серые строения Лувра, и после нескольких сверхмощных ускорений мы, миновав королевский дворец, въезжали через зеленые ворота, образованные фигурно подстриженной живой изгородью, в сад Тюильри, уголок зелени и покоя, вписанный в архитектурный ансамбль центра столицы. Я знала, что когда-то здесь все было иначе. Там, где сейчас растут деревья, раньше стоял королевский дворец Тюильри, сожженный в 1871 году восставшими коммунарами.

– Если кому-то хочется издалека намекнуть о своем характере и привычках, – продолжил разговор Луи, – он может предложить вместо себя исторический персонаж, с которым себя идентифицирует. Это весьма любопытное занятие.

Как издалека он заходит, пытаясь вовлечь меня в новую игру! Я решила не противиться и поддержать его очередную прихоть, умышленно прибегнув к пикантным фривольностям, которые он обожал:

– Мне лично всегда казалось, что ближе всего мне по духу Нинон де Ланкло… Хотя очень может быть, я о себе слишком высокого мнения.

Скрещенные руки Луи теперь наконец обрели покой у него на груди, ревниво удерживая друг друга, чтобы в случае надобности помешать сопернице потянуться ко мне.

– Дэвид, к примеру, – продолжал он свои рассуждения, не придав значения моей ремарке, – обладает качествами, характерными для Бонапарта. Харизматичный, волевой, воин-завоеватель… Мужчина, готовый добиваться своего в открытом бою. Человек, которому все удается, или почти все.

За высоким стилем хвалебных слов скрывалась едва заметная критика, а точнее – непонимание натуры, столь отличной от его собственной. Но я не могла не отметить, что сравнение имеет право на существование, если только не учитывать физическую составляющую, ласковую и приветливую у Дэвида, суровую и нервную – у французского императора.

Автомобиль притормозил и остановился на углу улицы Риволи и проспекта Лемонье, который проходил по саду Тюильри. По-прежнему держась от меня на почтительном расстоянии, Луи продолжал свои заумные речи, попутно ликвидируя пробелы в моих знаниях по истории:

– Архитектурный ансамбль, который сто пятьдесят лет назад еще находился на этом месте, представлял собой центральное место Лувра, если иметь в виду полную версию королевского дворца. Среди его именитых обитателей стоит отметить Наполеона Первого, который посчитал особой честью для себя устроить официальную резиденцию там, где закончилось царствование Людовика XVI. Но на самом деле не это нас здесь интересует…

– А что же?

– Все любовные истории Наполеона Бонапарта, или почти все, протекали здесь. Еще когда он был молодым офицером, без средств и имени, он лишился девственности именно в королевском дворце. Недалеко отсюда Наполеон впервые встретил Жозефину. И именно в этом дворце, которого сегодня уже нет, он устраивал свидания со своими многочисленными любовницами.

У меня возникло желание тряхнуть его хорошенько, чтобы он вспомнил: какое отношение имеет все это к Дэвиду и Авроре? И главное: при чем тут мы? Это желание умножало другое, возникшее у меня в тесном пространстве салона автомобиля, желание, от которого задрожали все клеточки тела.

Но мне не пришлось прерывать Луи, он и без меня знал, куда могла нас привести его эрудиция:

– Равно как и Наполеон с Жозефиной на первых этапах их любовных отношений, Дэвид тоже очутился в плену и полностью подчинился Авроре. Она могла делать с ним все, что хотела. Вы помните, я рассказывал, эти знаменитые кризисы пограничного состояния… Она даже изменяла ему время от времени без зазрения совести.

Мне стало не по себе, как только я представила себе Дэвида, грустного, обманутого, с воображаемыми рогами на голове.

– Позже, уже после свадьбы, когда он занял в группе более важный пост и стал исполнять ответственные функции, в точности как Бонапарт, дослужившийся от простого офицера до генерала, потом до Консула, разделение ролей между супругами постепенно началось меняться. Теперь он играл первую скрипку, был на виду, теперь к нему липли женщины.

– А Аврора?

– Она быстро сдалась, сникла. Целыми днями скучала дома одна и постепенно погружалась в пучину депрессии.

– Тогда в свою очередь и Дэвид начал ей изменять? Правда?

Как и я, между прочим! Я ведь тоже его обманывала, по-своему…

– Дэвид был практически вынужден, он и не скрывал этого, – подтвердил Луи мою догадку, похоже, не осуждая брата. – В Тюильри имелась черная лестница, по которой с улицы можно было попасть сразу в спальню, в маленькую спальню, из неофициальных апартаментов. Она располагалась прямо над рабочим кабинетом императора, и Констан, личный слуга Наполеона, приводил туда девушек из свиты, на которых остановил свой выбор император.

– Зачем вы все это мне рассказываете?

Он обернулся ко мне, суровый и надменный, как хищник, уверенный в своих силах, могущий себе позволить по прихоти наслаждаться забавой: смотреть, как жертва томится от вожделения, ни секунды не сомневаясь при этом, что рано или поздно он ее сожрет. Можно сказать, что он уже пожирал меня взглядом.

– В то время Дэвид еще не поселился в особняке Дюшенуа. Он жил в той квартире, где сейчас живу я, в доме номер шестнадцать, на проспекте Жоржа Манделя. Эту квартиру в каком-то смысле вполне можно сравнить с замком Тюильри: нам в этом доме принадлежат апартаменты, а также небольшая квартирка из двух комнат над ними, куда можно, конечно, попасть с парадной лестницы, но есть также и черный вход, куда ведут несколько ступенек из нижней квартиры. Я уже давно замуровал его, а в те времена Дэвид довольно часто им пользовался, вы же понимаете…

Что это были за женщины на одну ночь?

Сколько их было у него до меня? Мы никогда об этом не говорили. Надо ли вести счет на десятки, на сотни? Еще больше? Как можно ревновать к прошлому? Стоит ли? Возможно ли очистить память, уничтожить воспоминания о тех, кем он обладал?

(Рукописные заметки от 11/06/2009, написано моей рукой.)

Каков по натуре Дэвид, в чем его сущность? Неутомимый охотник, всегда в поисках новой добычи, в отличие от Луи, который сосредоточил свое внимание только на одной: на мне?

Я задумалась – а где может находиться потайная лестница в особняке Дюшенуа?

– Он вам о них рассказывал?

– Да, Дэвид всегда хвастался передо мной. Он считал свои победы дополнительными очками в нашем маленьком соревновании.

Его до сих пор невозмутимое лицо на мгновение омрачила гримаса обиды.

– Вы не одобряли его поведение?

– Не одобрял? Он бесил меня своими выходками! Я и представить себе не мог, что Дэвид избавится от Авроры, как от сломанной игрушки, просто потому, что она более уязвима, чем он. Только для того, чтобы…

Он дотронулся рукой до стекла со своей стороны, будто хотел стереть пейзаж, который открывался нашему взгляду.

– Для того, чтобы..?

– Чтобы оправдать свое непристойное поведение. Дэвид утверждал, что Аврора не обладает достаточными талантами. И, так как его не удовлетворяет то, что она может предложить, он хоть и старается не поддаваться соблазнам, но безуспешно.

Луи не стал вдаваться в подробности и объяснять, что за таланты имеются в виду.

– Вы просто по-разному смотрели на вещи, – рискнула предположить я.

При этих словах я положила руку ему на колено. Он посмотрел на нее, и я заметила в его глазах желание, смешанное с грустью. Я тут же убрала руку, так как мне не хотелось портить это мгновение, я боялась, что спугну его готовность излить душу, и неожиданная близость, возникшая между нами, исчезнет навсегда.

Порочный и развращенный Луи на моих глазах превратился в тонкого и страдающего человека, разрываемого своими чувственными желаниями и мучительными воспоминаниями, лежащими тяжким камнем на сердце. В то же время я понимала, что он старается пощадить меня. Его новая ипостась удивила и даже в какой-то степени сбила меня с толку.

– Да, думаю, Дэвид ее подавлял. Когда они только встретились, мой брат возвел ее на пьедестал, он боготворил Аврору. Он настолько ее идеализировал, что… когда узнал о ее похождениях, то сделал все, чтобы изолировать ее от общества.

– Он ей отплатил за измены.

– Да нет, я бы так не сказал. Скорее, он хотел взять все под контроль, навести порядок в их отношениях. Хочу напомнить: Дэвид – это Наполеон. Вы можете все отнять у него, кроме власти. Он выбрал самый подходящий способ восстановить свой авторитет, а именно – запер Аврору в четырех стенах. Он все валил на ее здоровье, а оплаченные им услужливые доктора рекомендовали ей постоянный отдых.

– Так Аврора что, совсем не выходила из дому?

– Под конец, почти совсем… Может быть, ненадолго, чтобы прогуляться по проспекту Манделя или съездить в Динар. Аврора постоянно находилась под колпаком. Самое страшное, что она и не возражала. Со временем она сделалась абсолютно зависимой от него.

Наполеон и Жозефина, господин и его старая покинутая любовница. В случае Дэвида и Авроры разница в возрасте не могла стать причиной охлаждения их страсти. Что же тогда? Оставалось сделать горькое предположение, что к размолвке привели разные потребности в сексуальном плане.

– А что дальше?

Луи опять постучал в перегородку, и водитель Ришар неспешно тронулся с места.

– В тот день, когда Аврора умерла, мы все находились в Динаре, в «Рош Брюн» – так называлась большая вилла, которую папа купил на скалистом берегу на мысе Малуин еще лет за двадцать до этих событий. Ему пришлось продать часть доли в «Океане», чтобы расплатиться за свой каприз.

Динар.

«На море, но не на край света», – так сказал Дэвид, когда мы планировали наш медовый месяц. Так вот, значит, куда он хотел меня отвезти.

– Вы все еще посещаете эти места?

– Я – нет, – негромко ответил он. – Я никогда больше не возвращался туда. Там все так и осталось, почти не изменилось, наверное. Я думаю, что Арман ездит туда время от времени, где-то раз в год, чтобы поддерживать порядок. Вот и все.

– А в тот день, – настаивала я. – Что же тогда произошло?

– Дэвид спешно уехал, как обычно. По делам, так он сказал. Аврора закрылась в своей комнате. Она все время плакала. Она обнаружила письмо от его очередной любовницы. Одним словом…

– Вы тоже там были?

– Да, с моей тогдашней подружкой.

Луи Барле в те времена имел, оказывается, свою «подружку». Он, дикий, нелюдимый зверь, степной волк! Он позволил на время запереть себя в темнице брака, так, по крайней мере, он должен был себя чувствовать. Интересно, по доброй воле он когда-нибудь еще раз отважится на подобный шаг?

– Ей тогда удалось поговорить с Авророй через дверь, моя подруга и рассказала нам, что именно произошло. Банальный водевиль, увы, один из многих, которые случались и раньше.

Я больше не перебивала. Выражение лица его стало суровым и мрачным, словно черные тучи скопились над морем, я чувствовала, что наступил момент, когда ему надо излить душу полностью.

– Потом мы вдвоем пошли обедать в Сен-Мало, родители уже были там, Арман с ними. У нас не было повода беспокоиться.

Видимо, повод все-таки был…

– Она убежала тайком, одна, ночью. Вы сами увидите, когда будете там…

Неужели Дэвид сказал ему по секрету, куда мы собираемся в свадебное путешествие?

– Наш дом расположен на краю скалистого берега. Со стороны моря к пляжу можно спуститься только по узенькой крутой лестнице. Она выходит на проложенную когда-то таможенниками тропинку, которая полностью скрывается под водой во время прилива.

Я не могла избавиться от мрачной картины, возникшей вдруг перед глазами:

– Она там и утонула?

– Да… Хотя не совсем понятно, что же произошло. Чуть ниже этой тропинки, у кромки моря, есть очень острые скалистые уступы. Когда уровень воды поднимается во время прилива, кажется, что по ним легко пройти, но на самом деле они покрыты выбоинами и расщелинами, можно случайно попасть в них, и, если нога застрянет, ты очутишься в ловушке.

– Почему?

– Прибывающая вода действует как насос. Она затягивает. Как только начинается прилив, вода прибывает очень быстро. Если никто не поможет выбраться, то нескольких минут достаточно, чтобы…

Его история значительно отличалась от той, что он поведал мне несколькими днями раньше, когда мы пили чай.

Краем глаза я заметила, что мы едем теперь на запад, минуя площадь Конкорд, потом Этуаль, но я не решилась поинтересоваться, куда лежит наш путь.

– Вы полагаете, что речь идет о несчастном случае?

– Честно говоря, нет. Я так не думаю.

Слова были сказаны искренне.

Он долго смотрел в окно, не задерживая взгляд на проплывающих мимо строениях, машинах, прохожих. Потом обернулся ко мне и кротко улыбнулся. Возможно, я была первой, кому он доверился, облегчив душу своим повествованием.

– Что бы там ни случилось, мы никогда об этом не узнаем… Когда я пришел на место трагедии, было уже слишком поздно. На поверхности воды волны трепали только белую ночную рубашку. Я не нашел ничего лучше, как броситься туда… Все, что мне удалось сделать, это угодить в такую же ловушку. Мне, правда, повезло немного больше. Я получил в наказание только это…

И он небрежным жестом похлопал себя по искалеченной ноге.

– А как же вы выбрались?

– Какой-то рыбак, возвращаясь в порт, заметил меня. Он рискнул приблизиться к скалистому берегу, хотя это было очень опасно, но вытащил меня.

– Вы должны быть благодарны ему за это!

– Должен, но я даже не знаю его имени. Этот дурак наотрез отказался назвать себя в больнице в Сен-Мало. Как пришел, так и ушел.

– А Аврора?

– Когда я пришел в себя, моя подружка рассказала, что тело так и не нашли. Останки Авроры, без сомнения, еще там, среди скал, на дне моря, наверное, уже смешались с песком и осколками ракушечника.

– А Дэвид… Как он реагировал на происшедшее?

– В точности так, как я вам рассказывал, Эль. Он уже слишком мало любил тогда Аврору, но не мог вынести ее исчезновения. Несколько лет спустя Дэвид вскрыл себе вены, и теперь носит на руке под повязкой воспоминание об этом. Было время, когда он ни с того ни с сего принялся всем говорить, что я столкнул его жену с обрыва в море, на скалы.

Вот еще одно доказательство правдивости его слов. Он точь-в-точь повторил то, о чем говорил Дэвид мне.

– Разумеется, это – бред. Моя подруга могла подтвердить, что я был с ней в машине, когда все случилось.

Итак, полиция решила, что это – тривиальный несчастный случай. Конец истории. Конец Авроры. «Любовь всегда берет верх над смертью», – так рассуждал Луи совсем недавно. Но я не могла понять, вот в этом-то конкретном случае, в чем заключается победа любви над своей давней соперницей? Я не находила подтверждений тому, что Эросу удалось взять верх над Танатосом.

У меня затекла спина, подо мной заскрипела кожа, когда я выпрямилась на сиденье, чтобы сменить позу, а Луи опять погрузился в размышления, безучастно разглядывая пейзаж за окном. Грустная история, которую он мне рассказал, почти полностью развеяла чувственную атмосферу, возникшую между нами после отъезда из Ножана.

Мы долго мчались сквозь анфиладу туннелей, пронизывающих район Дефанс во всех направлениях, пока не оказались на шоссе, ведущем за город. Мне хорошо знакома эта дорога, трасса № 13 национального назначения, она ведет через Сюресн и Мон Валерьен дальше, в Нантерр. Меня бросило в дрожь, так как я вообразила, что Луи захочет отвезти меня к маме, но шикарный лимузин продолжал сумасшедшую гонку на запад и не думал нигде останавливаться. Наконец мы прибыли в городок Рюей и, проезжая по центральной улице, увидели с левой стороны аллею ровно посаженных каштанов. Вскоре машина остановилась у высокой кованой ограды, за которой стоял элегантный замок: я без труда узнала Мальмезон, тихую обитель зелени и покоя, прославившуюся в наши дни еще и великолепными розариями. В свое время Бонапарт, как только смог себе позволить, подарил замок Жозефине.

Что Луи собирался мне предложить в этом историческом месте? Еще раз почтить нашим присутствием комнату, точную копию которой я не раз посещала в «Отеле де Шарм»? Не похоже, если судить по его настроению.

Но вдруг он преобразился. После тяжелых для него откровенных воспоминаний, которыми он искренне поделился со мной по дороге, он резко вернулся к своему обычному состоянию: насмешливый, непредсказуемый, легкий и неуловимый, словно игрок на шахматной доске, где фигуры и клеточки без конца меняют цвет и местоположение.

В первый раз за все наше путешествие я повернулась к Луи всем телом и посмотрела ему прямо в глаза, не желая больше быть марионеткой в его руках и приготовившись решительно противостоять его переменчивому настроению:

– Скажите честно, чего вы от меня хотите? В чем смысл вашей игры?

– Я не играю, Анабель, – ответил он совершенно серьезно. – Я никогда не играю. То, что я хочу от вас, – это пробудить, проявить, если хотите…

Еще раз я увидела в его глазах подтверждение искренности своих слов, такие глаза не могут врать! В то же время его взгляд пронизывал меня насквозь.

– Проявить?

– Да, именно так. Представьте, что я – фотографический реагент, который заставляет проявиться невидимое изображение на серебряной дощечке. Вы, вне всяких сомнений, даже не подозреваете, что там может быть изображено… А я это вижу, я могу угадать, как, едва заметное, оно начинает пробуждаться в вас…

Серебристый блокнот – мой дневник «сто-раз-на дню», Луи не случайно выбрал именно такой цвет. И другие его подарки в конвертах – тоже, значит, не совпадение? Серебряный цвет. Цвет проявителя изображения в фотопечати.

– Фотографической печати больше не существует, – высокомерно заявила я. – Никто ее больше не использует. Сейчас у всех цифровые аппараты.

– Только не у меня.

Улыбка появилась у него на устах, как весной расцветает новый цветок в саду. Скромным кивком головы, почти застенчиво, он указал на белокаменное строение в неоклассическом стиле с серым кровельным сланцем на крыше:

– Вы же понимаете, я из другой эпохи!

Сказав, он быстро открыл дверцу и выскочил из машины так быстро, как позволяла ему искалеченная нога. При этом штанина загнулась от резкого движения, и я успела увидеть на лодыжке другую татуировку, а именно – еще одну прописную букву, как эхо той, что была у него на руке, той же гарнитуры, того же шрифта, с такими же вензелями. Этой буквой была «Д». Все вместе – «А» и «Д». Иначе говоря: АД.

– Аврора Дельбар, – прошептала я, потрясенная своей догадкой.