Текст книги "Спальня, в которой ты, он и я"

Автор книги: Эмма Марс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 39 страниц)

34
16 июня 2009 года

Остановка, чтобы сделать пи-пи. Остановка, чтобы перекусить. Чтобы заправиться бензином. На пути в Париж мы часто делаем остановки, как будто хотим отсрочить развязку, ожидающую нас в столице. Мы также не торопимся разобраться в том, что нам стало известно после исследования пыльных ящиков и шкафов в «Рош Брюн», подвести итоги насыщенного событиями дня, проведенного в приморском городе. Если признать, что Аврора родилась и выросла здесь, то где они с Дэвидом могли познакомиться? Что на самом деле случилось двадцать пятого декабря тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, что заставило женщину броситься в бушующее море в ночь накануне Рождества? Почему Дэвид отсутствовал в рождественскую ночь, оставив брата, родителей и молодую жену в состоянии глубокой депрессии? Неужели «уехал по делам», как утверждал Луи? В каких отношениях оба брата были с «Ночными Красавицами»? Возможно ли, что и Аврора… тоже была одной из хотелок?

Мы обе очень устали и решили остановиться на ночлег в придорожной гостинице между Анжером и Мансом. Ни я, ни Соня – никто из нас больше не мог держать руль в руках. Наш ночной отдых был короток, и у Сони он оказался короче, чем у меня. Нам требовалась передышка, иначе мы рисковали устроить аварию на скоростной трассе, заполненной большегрузами.

Я делаю записи в свой дневник почти в полной темноте. Соня, как мне кажется, уже спит на кровати, расположенной рядом с моей. Дыхание подруги ровное, но дышит она тяжело. Я же никак не могу заснуть. Может, от воспоминаний о недавних открытиях? Может, в предчувствии того, что нас ждет в Париже?

Нет. Просто потому, что каждый раз, когда дыхание подруги учащается, мне представляется, что она мастурбирует, вложив средний палец во влагалище, а указательным раздражая капюшон клитора. Это предположение родилось у меня не случайно: с тех пор как мне исполнилось шестнадцать, оставаясь на ночь в одной комнате с какой-нибудь подружкой, я все время задавала себе этот вопрос. Занимается ли она онанизмом? Или иначе: может ли она ласкать себя так, чтобы я не заметила? Этот вопрос мучает меня настолько, что я засовываю руку в собственные трусики и указательным пальцем начинаю теребить клитор до тех пор, пока он не сдается, вырывая у меня несколько глубоких вздохов. Слышала ли меня Соня ночью? Ей самой интересно ли знать, чем я занимаюсь ночью в постели? Если двое не важно какого пола вынуждены провести ночь в одной спальне, стараются ли они избежать этого вопроса: испытывает ли он (она) желание? Хочет ли меня? Или себя?

(Рукописные заметки от 15/06/2009, написано моей рукой)

На следующий день мы отправляемся в путь еще до восхода солнца. Вскоре нас поглощает туннель при въезде в Орлеан, отличительная черта которого – ярко-оранжевое неоновое освещение, которое мне всегда нравилось. Свет начинает пробиваться на востоке, и из темноты не спеша проявляется хитросплетение объездных путей окружной дороги, пролегающей через близкий пригород с южной стороны Орлеана. Навигатор услужливо подсказывает дорогу, но после нескольких туров по кругу, минуя арки, мосты и повороты, мы выбираемся на внутреннее шоссе и едем прямо на восток, покидая город через Порт де ла Мюэтт.

В Париже мы появляемся ранним утром понедельника. В этот час движение на улицах столицы вялое, прохожих на тротуарах почти нет. Открыты только булочные и некоторые кафе. Мусорщики на специальных машинах тоже уже на службе. Цифровые часы на панели автомобиля высвечивают большие зеленые цифры: пять часов пятьдесят минут.

– Мы же не пойдем к ней в такую рань? – беспокоится Соня.

– Нет. Наверное, ты права. По кофейку?

– Давай, – соглашается она.

Строение № 118 по проспекту Манделя представляло собой большой многоквартирный дом безупречно белого цвета, построенный в семидесятых или восьмидесятых годах. Каждое окно и каждый застекленный проем в нем окружала выступающая вперед бетонная рама с закругленными углами.

В безвкусно оформленном вестибюле нам пришлось потратить минут десять, чтобы найти имя Ребекки Сибони среди длинного списка жильцов. Среди множества фамилий, как я и ожидала, мелькнула фамилия Барле, восьмой этаж.

Мы позвонили в домофон и ждали целую вечность, как мне показалось, пока нам не ответили.

– Да? – Голос у Ребекки был сонный. Конечно, мы ее разбудили.

– Ребекка, это Анабель.

– И София! – рявкнула в микрофон подруга из-за моей спины.

– Открываю, входите, – без колебаний сказала она. – Поднимайтесь на девятый этаж. Первая дверь направо.

Она встретила нас босиком, в розовом шелковом пеньюаре поверх нежно-розовой ночной рубашки. Без прически и макияжа Ребекка выглядела на свои сорок с хвостиком. Я обнаружила на ее лице морщины, которых раньше не замечала под слоем тонального крема и пудры. Но глаза, несмотря на опухшие веки, оставались такими же, как и те, что восхитили фотографа на старом снимке, который я стащила из «Рош Брюн». Кто же мог сделать этот снимок?

– Приготовить вам чего-нибудь? Чай? Кофе? Может, хотите воды?

Она пригласила нас в небольшую гостиную, окна которой выходили на проспект. Мне понравилось: чистенько, кокетливо, в стиле модерн, только многовато безделушек, среди которых большинство – фотографии самой хозяйки рядом со знаменитостями, целая галерея знаменитостей, и со всеми Ребекка запросто – под ручку и улыбается. Соня не могла сдержаться, чтобы не рассмотреть в упор недоверчивым взглядом всех этих известных ведущих, звезд шоу-бизнеса, певцов и их продюсеров.

– Нет, спасибо, мы только что перекусили в кафе, – ответила я за нас обеих.

– Как хотите, а я, если не возражаете, заварю себе чаю.

Пока она готовила свой напиток, я смогла повнимательней рассмотреть интерьер.

Из-под письменного стола, в беспорядке заваленного стопками бумаг, которые грозили в любую минуту рухнуть, торчали серые металлические ящики. Там, как я предположила, могли находиться документы и архивы агентства «Ночные Красавицы». Наверное, все, что когда-то находилось в конторе на улице Руа-де-Сисиль, перекочевало в квартиру к Ребекке…

На противоположной стене я заметила еще одну интересную деталь: несмотря на бледно-желтые обои, которыми была оклеена комната, на поверхности стены тонкой каемочкой ясно проступал прямоугольный каркас двери, связывавшей когда-то эту квартиру с той, что находилась этажом ниже. Доступ в квартиру Луи! – догадалась я, почувствовав легкий укол в сердце, но постаралась справиться с охватившим меня волнением до того, как хозяйка вернулась в гостиную с чашкой чая в руках. Волна аромата «Шалимар» ворвалась вместе с ней, постепенно смешиваясь с запахом жасмина, поднимающегося дымком над горячим напитком. Я смотрела, как она машинально помешивает ложечкой чай, и возвращалась мыслями к нашей последней встрече, а точнее – к истории Ребекки. Она ведь тоже идет по жизни, не ощущая ее реального вкуса, без радости и удовольствий, в которых Луи ей отказал. Решительно и навсегда отвергнутая своим возлюбленным, она с тех пор, судя по всему, так и не смогла оправиться от потрясения. Так и живет себе, но никакая работа, никакие новые любовные отношения не могут залатать брешь в сердце, через которую капля по капле утекает ее энергия.

Мне пришла в голову мысль, но я постаралась тут же ее от себя отогнать: три женщины сидят в одной комнате, и каждая из них была (или, по крайней мере, считала себя) любовницей одного и того же человека. Этот факт меня огорчает? Или забавляет? Меня это возмущает или возбуждает? Какая из нас, в конечном счете, сможет лучше других унять его любовный пыл, удовлетворить его страсть? Самая красивая, самая влюбленная… или, вопреки всем ожиданиям, самая ретивая?

(Рукописные заметки от 16/06/2009, написано моей рукой.)

Как бы она ни подготовилась к тому, что я пойду в атаку, мой вопрос оказался для нее полной неожиданностью:

– Ребекка, в каком году было открыто агентство «Ночные Красавицы»?

Я уже знала ответ. Когда я искала ее адрес на информационном сайте в Интернете, там дата была указана. Но мне хотелось услышать это из ее уст.

– В феврале 1992-го.

Точно. Значит, спустя более двух лет после смерти Авроры. Логичный вывод из этого: она не могла быть одной из нас.

– А до «Ночных Красавиц»?

Соня вмешалась в разговор и, на этот раз вполне уместно, уточнила:

– Что-то подобное вы раньше уже организовывали?

– Нет. Тогда я этим занялась впервые. Прежде я работала в отделе по связям с общественностью в разных отраслях.

– Например?

– В некоторых театральных агентствах, работала в фирме по продаже и распространению художественных фильмов. Но все это было давно.

Дружественные связи, о которых красноречиво свидетельствовали фотографии в ее доме, относились, без всяких сомнений, именно к тому периоду. Можно было догадаться, что те же персоны составили костяк ее клиентуры и обеспечили престиж, когда Ребекка переключилась на оказание услуг другого рода, основав свое агентство «Ночные Красавицы».

– Но я не думаю, что вы пришли сюда, чтобы изучать мой послужной список, – улыбнулась она, хотя в голосе прозвучала и ностальгическая нотка. – Если, конечно, можно так выразиться…

Рассматривая меня в качестве надежного депозитария, куда можно сдать мужчину, с которым она не знала, что делать дальше, Ребекка официально передала Луи в мои руки, и теперь ей остались только воспоминания. И еще – эта квартира, где она вскоре будет жить совсем одна, ведь Луи собирался окончательно отсюда съехать. Когда я увидела Ребекку в первый раз, она показалась мне такой сильной, такой уверенной в себе, а теперь я смотрела на нее, и перед моими глазами вставал образ старого морского суденышка, потрепанного штормами, оставленного в дальнем, заброшенном углу порта, куда никто не зайдет даже посмотреть на него. С облупившейся краской на корме, проржавевший местами, с крепким еще каркасом, но непригодный для дальнего плавания.

– Когда мы с вами встречались в последний раз, – я вновь приступила к допросу, – почему вы мне не сказали, что Дэвид – главный владелец агентства «Ночные Красавицы»?

Разумеется, на справочном сайте в Интернете об этом не было ни слова. Он не хотел, чтобы его настоящая фамилия мелькала среди акционеров, поименный список которых я еще как следует не изучила. Скорее всего Дэвид спрятался там под вымышленным именем.

Ребекка ответила не сразу, но то, что она часто заморгала, придумывая ответ, ясно показало, насколько мой вопрос в очередной раз ее удивил. Она сделала большой глоток горячего чая, прежде чем, закатив глаза к потолку, произнести:

– Даже не буду спрашивать, кто тебе об этом сообщил…

– И правильно, – ответила я с апломбом. – Я бы все равно не ответила. Вы же знаете правило: журналисты всегда защищают свои источники информации.

По правде говоря, у меня не было причин защищать Франсуа Маршадо, да и Дэвид рано или поздно узнал бы, кто его выдал. Но это дело, касающееся только нас троих.

– Дэвид не владелец. Он просто одолжил мне денег в самом начале, когда я организовала фирму, – лениво оправдывалась Ребекка. – Но это было пятнадцать лет тому назад. Вот и все.

– Вы хотите сказать, что ему не принадлежит доля в вашем бизнесе?

– Да нет, он – акционер, но давно уже не основной владелец.

Легко можно было бы перепроверить эту информацию, прибегнув к специальному расследованию в Интернете, но меня утомили административные подробности, которыми Ребекка меня снабжала, мне хотелось знать другое:

– Вы пока не ответили, почему скрывали от меня, что Дэвид имеет непосредственное отношение к «Ночным Красавицам», почему не сказали, что ему известны мои занятия с первого дня нашего знакомства?

– Это так важно? – спросила она, глядя на меня сквозь ресницы, прищурив глаза.

– Да! – сурово настаивала я.

Трудно сказать, что меня подталкивало к этому. У меня в руках было совсем мало фактов: фрагменты информации, кое-какие уточненные даты, и все базировалось исключительно на интуиции. У меня не имелось доказательств того, что деятельность агентства Ребекки как-то связана с драматической судьбой Авроры Дельбар. Я сама себе не могла объяснить, какую роль играет моя персона в сложных отношениях между братьями Барле. Я интуитивно чувствовала, что между этими двумя тайнами есть связь, но она оставалась для меня загадкой.

Ребекка поежилась и запахнула плотнее пеньюар, не столько от холода или смущения, сколько от желания себя защитить, прикрыв нежной шелковой броней свое худое тело.

– Видит бог, Дэвид был для Авроры совсем не таким мужем, на которого она рассчитывала. Но после того как ее не стало, он чуть с ума не сошел.

Речь о повязке на руке, конечно! Чтобы скрыть шрамы на левом запястье. Мне об этом уже было давно известно, зачем повторяться? Я усмехнулась про себя, но тут же сосредоточилась и предложила Ребекке продолжить рассказ.

– … Годы шли, а Дэвиду никак не удавалось поставить на этом крест. И тогда ему пришла в голову идея. Может быть, не ему, а Луи, я точно не знаю.

– Какая идея?

Вот, еще проблема: зачем задавать вопросы, на которые ты заранее знаешь ответ?

– Идея о «Ночных Красавицах», конечно!

А вот и решение: потому что ответ, прозвучавший из чужих уст, ранит больнее. Слова, произнесенные другими, они как бритва; мы же вытягиваем себе жилы в наивных поисках правды, а их слова действуют в лоб, от них не убежать.

– Я ничего не понимаю, – встрепенулась Соня. – Какое отношение это имеет к его бывшей?

– Видите ли, Дэвид не может жить один. Но он не мог себе позволить еще раз завязать серьезные отношения, которые привели бы к краху, как получилось с Авророй. Дэвид устал от истерик, от сумасшедших выходок…

– И тогда он придумал агентство в качестве грандиозного кастинга, – тихо сказала я, глубоко вздохнув.

Соня все поняла и больше не задавала вопросов. Ребекка тоже не стала возвращаться к этой теме, сидя с прямой спиной на краешке дивана, мысленно продолжая, видимо, вспоминать былое. Я же, ошеломленная открытием, сжалась в комок.

– А он не думал о том, что и на его плечах лежит вина за происшедшее?

– Дэвид не из тех, кто предъявляет к себе претензии.

Тут я с ней согласилась. Теперь все приобрело новый смысл. Все события, происшедшие в последнее время, все, что я собрала по крупицам, выстроилось в новом порядке, заняв свое место, и картина, в общем, сложилась достаточно ясная. Как только он меня нашел и решил, что я достойна занять место Авроры, надобность в агентстве, служившем ему прикрытием для бесконечных поисков, отпала сама собой.

Несколько раз глубоко вздохнув, чтобы взять себя в руки, я спросила:

– А почему он доверил эту миссию именно вам?

– В то время я осталась без работы. К тому же, думаю, Луи чувствовал себя виноватым передо мной, так как в очередной раз ушел к другой…

Она чувствовала и себя отчасти виноватой, почти извиняясь за то, что оказалась не на высоте и не оправдала ожиданий старшего брата.

– Однако вы все равно не имели права, – резко напомнила ей Соня.

– Конечно, но я поняла это позже. К тому же на тот момент мои предыдущие связи обеспечили мне солидную клиентуру.

Она подтвердила мои прежние предположения, скользнув взглядом по экспонатам, выставленным на полках в личном музее.

– Полагаю, все-таки это был блеф. Немногие пошли по вашим стопам.

– Ну, не скажите. Ведь всем управлял Дэвид, – возразила она, вздохнув.

Иначе говоря, с предварительными намерениями или по обстоятельствам, но агентство, как и любой другой филиал или фирма группы Барле, должно было вписаться в общий перечень предприятий и приносить доход.

Но вся эта хорошо продуманная затея содержала в себе явное противоречие, и оно не давало мне покоя:

– Скажите, неужели вам понадобилось целых семнадцать лет, чтобы обнаружить среди многих такую девушку, как я? И вы никого не смогли найти за это время?

Я-то считала себя вполне обычной девушкой, что во мне особенного? Сколько за эти годы таких, как я, прошли кастинг, организованный по приказу Дэвида? Наверное, длиннющая вереница хорошеньких, свеженьких, готовых на все, лишь бы получить свою роль.

– Не смогли, – сказала она, не сморгнув на этот раз. – Я же вам говорила уже: Дэвид – очень требовательный ко всему. Тем более он привередлив по отношению к женщинам, с которыми проводит время. А представьте, если речь идет о будущей жене!

– Если уж он хотел подобрать для себя идеальный вариант, мог бы заглянуть на сайт знакомств, – Соня пришла мне на выручку. – Там можно искать, закладывая тысячи критериев, какие хотите. И, уж поверьте, кандидаток, которые стремятся выйти замуж, на таком сайте предостаточно.

– Хочу тебе также напомнить, что Дэвид привлекает к себе взоры многих женщин, их гораздо больше, чем он может уложить к себе в постель. Но в наше время сайтов знакомств еще не существовало.

Я снесла удар и глазом не моргнув. Зачем напоминать об очевидном? Мне ли не знать, что человек, за которого я намереваюсь выйти замуж, один из самых завидных женихов во Франции, а может быть, и во всей Европе. Хотя мне трудно, конечно, оценить, насколько его слава выходит за пределы страны.

Ребекка поставила пустую чашку на журнальный столик, откинула со лба непослушную прядь высветленных волос, словно призывая к порядку:

– В любом случае, проблемы в другом…

– Но это же просто смешно! – взорвалась я. – Что во мне такого исключительного?

Она посмотрела на меня мягким взглядом, полным нежности и сострадания, как и в тот раз, во время нашей предыдущей встречи.

– Ну, скажем… Скажем, это комплекс причин, – уклончиво произнесла она, пытаясь увернуться от ответа. – В двух словах и не объяснишь.

– Необязательно – в двух, можно больше, – заметила Соня. – Рассказывайте! Мы не торопимся.

Ребекка загадочно улыбнулась и кинула на меня взгляд, в котором я прочитала ее нежелание брать на себя ответственность вводить меня в курс дела, она предпочла бы переложить эту обязанность на других. Я не ошиблась, потому что она, демонстративно отвернувшись от Сони, как будто та – пустое место, добавила, обращаясь только ко мне:

– Думаю, пусть лучше они сами тебе все скажут…

От меня не ускользнул двойной смысл ее слов: с одной стороны, Ребекка подтвердила, что ответ ей известен, а с другой – призналась, что его даст не она, а другие. Но она могла бы заявить: «Тебе об этом расскажет Дэвид», однако почему-то предпочла связать двух братьев одной тайной. Неразлучных навеки.

Мой телефон в сумочке дал о себе знать. Я почувствовала вибрацию. Кто-то настойчиво звонил, не оставляя надежду, что я отвечу. Обидно, что в критический момент я кому-то понадобилась так срочно.

– Да? Слушаю, – бросила я сухо.

Звонок поступил от неизвестного абонента. Я не допускала мысли, что в столь ранний час и тем более так настойчиво меня могут беспокоить какие-нибудь маркетинговые службы, социологические опросы или рекламные кампании.

– Анабель?

Этот голос. Он был мне знаком. Я запомнила этот характерный акцент и мягкий тембр. За профессиональной отстраненностью и сухим деловым тоном я не могла не услышать драматическую ноту. Что-то случилось, какая-то беда.

– Да… Это я.

– Людовик Пулэн. Мне, право, неловко вас беспокоить так рано. Я вас не разбудил?

Скажите мне, что вы ошиблись номером, доктор Пулэн. Расскажите о том, какое действие произвели лекарства, которые вы назначили маме накануне. О чем угодно говорите, только не называйте истинную причину этого раннего звонка. Даже еще не озвученная, она уже вытекала из телефонной трубки, как яд.

Слова вонзились в меня, не затронув чувств, не вызвав никаких эмоций. Я даже не могла заплакать, только искала дрожащей рукой в своей сумочке с вензелем в виде двух переплетенных букв что-то, не зная, как его назвать и зачем оно мне нужно. Случайно я выронила на пол фотографию, украденную на вилле «Рош Брюн». Она упала изображением вниз.

Ребекка наклонилась и машинально подняла фотографию с пола. Перевернув ее, она увидела себя, молодую и красивую, на пляже в Динаре, в объятиях Луи. Пусть этот человек исчез из ее жизни, но он остается в памяти, в жестах, в словах, в каждом ее выборе. Избавиться от него невозможно. Это – ее хроническая болезнь, ее рак, до конца жизни.

35

– Мама? Мама, ты слышишь меня?

Никакого ответа. Даже ресницы не дрогнули в подтверждение того, что она меня слышит. Неподвижное тело на белой постели. Во всех больницах есть такая особенность: там умеют сделать неузнаваемыми тех, кто нам близок, чей облик нам привычен и знаком до мельчайших деталей. Грубая ошибка. В больнице они перестают быть детьми, мамой, папой, приятелем. Они превращаются в тела, прикрытые казенной простыней в окружении мигающих аппаратов. Больше не называйте их Мод, Лола или Анри. Отныне называйте это больной или больная. Почти анонимное существо.

Опутанная трубочками, в респираторной маске, мама показалась мне такой малюсенькой. Почти как ребенок. Один из тех, кто рождается раньше срока и чья жизнь поддерживается исключительно благодаря ниточкам, которые тянутся от него к пульсирующим, всасывающим и проводящим жидкость приборам, способным поддержать жизнь искусственным путем хотя бы на уровне простого дыхания.

Это Лора Чаппиус первая забила тревогу. Несносная Чаппиус, несмотря на невыносимый характер и грубые замашки, взяла на себя обязанности ангела-хранителя, оберегая в своем мире тех, кого посчитала нужным, как цепной пес за забором. Она добровольно стала ангелом, пусть сварливым и неуживчивым, но способным в случае крайней необходимости присмотреть за мамой. И она это доказала. Глубокой ночью Лора Чаппиус обратила внимание, что из вентиляционной трубы соседнего дома поднимается черный густой дым. Кто бы мог подумать, что в этот поздний час она не придумает для себя иного занятия, кроме как наблюдать за окрестными домами. Словно ей не хватало телесериалов или магазинов на диване. Впрочем, может быть, она еще раньше заметила «милого доктора», навестившего маму незадолго до этого по моей просьбе, и ее мучило любопытство совсем иного рода.

А дело было так: после вечернего визита доктора Пулэна маме пришло в голову разогреть себе пюре с сыром, которое она приготовила накануне. Вместо того чтобы положить порцию на тарелочку и засунуть в микроволновку, она включила духовку, установив термостат на максимальное значение. Однако прописанное доктором успокоительное пришло в действие, и мама заснула, оставив без присмотра кушанье и плиту, включенную на полную мощность. Через два часа дом наполнился едким серым дымом, в котором она чуть не задохнулась. Прибывшие по вызову мадам Чаппиус пожарные успели как раз вовремя, оказали маме первую помощь и тотчас направили ее в кислородной маске в больницу Макса Форестье, в Нантерре. В результате мама попала как раз в то медицинское заведение, где каждые три недели проходила химиотерапевтические процедуры.

Когда я наконец смогла говорить и объяснила Ребекке и Соне причину раннего звонка, так не ко времени прервавшего наш разговор, моя подруга заявила без колебаний:

– О’кей, я тебя туда отвезу, – она была уже у входной двери.

– Нет, я справлюсь. Тебе нужно отдать машину Пегги…

– Не говори глупостей! Я действительно обещала ей вернуть машину сегодня, но я же не уточнила время. Давай, собирайся скорее!

Ребекка осталась сидеть в кресле, как и сидела, неподвижно, с фотографией в руке, растерянная и подавленная, Вместо прощальных слов она только устало улыбнулась нам. Все потеряло для нее смысл, все осталось позади, даже разоблачение, страшное разоблачение интриги, в которой она сыграла не последнюю роль.

Движение на дорогах к этому времени было гораздо более плотным по сравнению с тем, когда мы въезжали ранним утром в столицу. Нам понадобилось около часа, чтобы вырулить на проспект Республики, прямую транспортную артерию, обычное широкое шоссе без особого шарма, вдоль которого растянулись шеренги гаражей и дряхлых строений. Высокая глухая стена, когда-то служившая ограждением для местной тюрьмы, теперь оберегала лечебное учреждение. Но в приемном отделении городской больницы Нантерра нельзя было не отметить особый благородный облик помещения.

Мы проследовали пешком через двор, прошли арку, за которой увидели карту с внушительным списком расположения местных служб. В самом низу, особо отмеченные красным цветом, две позиции привлекли мой взгляд, и от этого захолодело сердце: «Реанимация» и «Морг». Я с трудом оторвала от них глаза и стала выискивать дальше. Наконец обнаружила позицию «Онкология», что, впрочем, звучало не более обнадеживающе.

Приветливая и предупредительная медицинская сестра проводила нас в мамину палату. Сначала, когда маму только привезли, ее поместили в отделение реанимации, потом, когда врач решил, что состояние Мод больше не внушает опасений, по крайней мере, на ближайшие часы, ее перевели в общее отделение.

Соня оставила меня у изголовья маминой постели, убедившись, что на данный момент оснований для особых волнений нет. За неимением собеседника и от накопившегося нервного напряжения меня потянуло в сон. Я задремала в пластиковом кресле под убаюкивающее попискивание приборов медицинского мониторинга.

– Эль… Ну, как она?

Еще до того как я поняла, чей это голос, я узнала теплую и твердую руку, которая легла мне на плечо. Я не вздрогнула и не удивилась. Сон как рукой сняло, я открыла глаза и поняла, что Дэвид не может мне сниться. Он был частью мерзкой больничной реальности, пропитанной запахом лекарств, болезней, вымытых с хлоркой полов, обветшалых стен.

Не отдавая себе отчета в том, что в эту минуту сорвалось с губ, я с яростным ожесточением, удивившим меня саму, вытолкала Дэвида из палаты, словно сорвавшаяся с цепи фурия:

– Иди отсюда!

Я изо всех сил толкала его в жесткий живот ладонями, как будто старалась отодвинуть от себя кирпичную стену. Сначала он не поддался:

– Дорогая…

– Катись отсюда. Тебе нечего здесь делать!

– Объясни, по крайней мере, что происходит!

– Происходит то, что тебе надо уйти. Понятно?

– Черт побери! Эль… Ты исчезла на два дня, а теперь я нахожу тебя здесь, и ты…

– Исчезни! Слышишь?

– Ладно, ладно…

Он сдался и, пятясь, вывалился в коридор. Закрывая дверь перед носом Дэвида, я заметила выражение сомнения на его лице. Он только успел бросить:

– Я буду ждать тебя во дворе.

Кто донес ему, где меня искать? Я сразу подумала о Ребекке, так как Соня не могла проболтаться, я была уверена, что могу рассчитывать на ее молчание.

Последующие полтора часа я в лепешку разбилась ради того, чтобы разыскать дежурного врача, наблюдающего маму. Где я только не была: в ординаторской, на дежурном посту, повсюду – безрезультатно. После одиннадцати он чудесным образом материализовался сам, эдакий франт с проблеском седины в черных волосах, гордый своим бронзовым загаром, необычным для этого времени года.

– Вы хотели меня видеть, мадемуазель?

– Анабель, – я протянула ему дрожащую руку. – Я дочь Мод Лоран.

Я неопределенно махнула рукой в сторону постели, не решаясь взглянуть на маму.

– Профессор Лоран Пласман, я главный врач этого отделения.

Я восприняла неожиданное совпадение его имени и нашей с мамой фамилии как плоскую шутку, но он смотрел на меня спокойно, без тени улыбки, даже холодно, я бы сказала, далекий от того, чтобы обращать внимание на всякие глупости. Видимо, я подсознательно стремилась к тому, чтобы хоть как-то облегчить сложившуюся тяжелую ситуацию пусть не совсем уместным юмором. Что касается той части моего сознания, которая сохраняла здравомыслие и трезвый взгляд на происходящее, ей нужны были только факты:

– Несчастный случай, который произошел с мамой этой ночью, насколько он осложнил ее состояние?

– Нисколько. Он просто доказал, что ваша мама очень слаба.

– Слаба? В какой степени?

– В той степени, что ваша мама не может больше жить одна, – ответил он, уверенный в своей правоте. – Она нуждается в постоянном уходе.

– Вы знаете, что через четыре дня мама должна лететь в Лос-Анджелес для прохождения там курса лечения?

Он не высказал ни малейшей досады по этому поводу, но одному Богу известно, насколько подобное оскорбление профессиональной чести могло задеть его самолюбие.

– Да, я в курсе. Но, к моему огорчению, должен вам сообщить, что в ближайшее время это не представляется возможным. В данный момент мы ждем результата анализов, которые я запросил ночью, когда ее привезли.

Да уж, этот доктор, что ни говори, вполне добросовестно относится к своей работе. Тоже мне, Джордж Клуни! Скорее, доктор Росс из известного сериала, чем доктор Мабуль. Сколько времени, интересно, он работает на этой должности?

– Поездка в Лос-Анджелес – ее последняя надежда, – возмутилась я. – Вы не имеете права лишать маму этого шанса ради…

Ради чего? Чтобы не нанести ущерб профессиональной репутации? Чтобы оправдать зарплату? Я выбирала самые резкие слова, готовясь бросить их ему в лицо.

Должно быть, он привык к тому, что родственники, обезумев от горя или волнения за своих близких, готовы вцепиться ему в горло. Я почувствовала, что доктор не сердится на меня, более того, он видит, что я в состоянии услышать его аргументы. Он решил изложить их мне более мягким, даже приятным голосом:

– Мадемуазель Лоран, вашей маме не так уж много осталось.

– Знаю! Именно поэтому я хочу…

– Вы меня не понимаете, – перебил он, доверительно положив руку мне на плечо. – Речь идет не о неделях, я говорю о днях.

Как такое возможно? Недавно те же врачи в этой же больнице обещали ей несколько месяцев!

– Думаю, мы оказались слишком оптимистичными в своих недавних прогнозах, – произнес он, а я, осознав, что ему нелегко быть искренним, но он говорит правду, не нашлась, что возразить. – Полное обследование, проведенное этой ночью, скорее всего, подтвердит наши опасения: метастазы распространились на все жизненно важные органы. Даже если бы нам удалось пересадить ей разом новые сердце, легкие и печень, мы не могли бы ее спасти. Все, что сейчас в наших силах, – облегчить ее страдания с помощью принятых в этих случаях медицинских процедур.

Конкретно, клинически точно, без лишних эмоций. Таков был его вердикт. Я же сама хотела правды без прикрас, без снисхождения. Вот и получила.

– Вы знаете, – он решил добавить к своим словам дополнительный аргумент, – я был первым в этой больнице, кто взял на вооружение альтернативные методы лечения, предложенные нашими американскими коллегами. Если пациент получает лечение по данной методике на ранних стадиях заболевания, можно добиться стойкой ремиссии. Но…

– Нужно было начать лечение намного раньше? Вы это хотите сказать?

– Если откровенно, не думаю, что в случае вашей мамы сценарий стал бы другим. Когда она поступила к нам, было уже поздно применять эту методику в расчете на реальный успех. Болезнь уже распространилась глубоко в ее организме.