Текст книги "Печать Забытой Эпохи (СИ)"

Автор книги: Эмбер Скай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава 7. Торжество в столичном салоне (Джулиан)

– Ваша ставка бита, господа! Туз чаш и королевский грифон. Прошу прощения за мою возмутительную удачливость!

Я с наслаждением сгреб холеными пальцами россыпь золотых крон с темно-зеленого сукна карточного стола, позволив монетам со звонким, ласкающим слух перезвоном ссыпаться в расшитый бисером шелковый кошель.

В закрытом игорном салоне «Золотой Фазан» на улице Звездных Врат стоял тот самый густой, дурманящий полумрак, который я любил больше всего на свете. Пахло дорогим виргинским табаком, терпким лавандовым помадом для волос, каплями пролитого шампанского и той сладкой, пьянящей безнаказанностью, которую дают только статус, происхождение и полные карманы золота.

– Вы сегодня чертовски безжалостны, виконт, – кисло усмехнулся барон де ла Тур, бросая свои карты на стол и откидываясь на бархатную спинку кресла. – Говорят, развод обходится мужчине в целое состояние, а вы сияете так, словно сорвали императорский куш.

– Развод с правильной женщиной, мой дорогой барон, – это не расход. Это выгоднейшая санитарная зачистка личного пространства, – я небрежно поправил шейный платок цвета блеклой лаванды, сколотый крупной рубиновой булавкой, и сделал глоток ледяного игристого из узкого хрустального бокала. – Когда избавляешься от сухого бревна, костер семейного благополучия вспыхивает с новой силой.

Сидевшие за столом столичные франты дружно расхохотались.

Сзади к моему плечу прижалось что-то мягкое, пахнущее мускусом и дорогими амбровыми духами. Тонкие, унизанные сапфировыми кольцами пальчики с идеальным полированным маникюром игриво коснулись моего виска.

– Джулиан, милый, ты слишком жесток к бедной Верадель, – промурлыкала баронесса Селеста Дюваль, облокачиваясь на спинку моего кресла так, чтобы глубокий вырез ее шелкового платья цвета утренней лазури предстал перед всеми присутствующими во всем великолепии. – Женщина и так лишилась всего: столичного дома, экипажей, положения в обществе… Каково ей сейчас там, на замерзших болотах? Говорят, на севере дамы кутаются в овечьи тулупы и пьют топленый жир вместо утреннего шоколада. Фу, какая дикость!

Селеста грациозно поморщила свой точеный напудренный носик, и ее прическа, украшенная переливающимися перьями павлина, качнулась в такт притворному сочувствию.

Я перехватил ее руку, поднес к губам и запечатлел поцелуй на тонком запястье, любуясь тем, как вспыхнул новенький сапфировый браслет – мой вчерашний скромный подарок, оплаченный остатками банковских векселей дома фон Райс.

– Поверь, ангел мой, топленый жир – это предел ее кулинарных мечтаний, – усмехнулся я, наслаждаясь вниманием публики. – Верадель всегда была невыносимо пресной. Ни вкуса, ни грации, ни умения подать себя в высшем свете. Два года я пытался вылепить из нее подобие приличной виконтессы, но из деревенской глины тонкий фарфор не обожжешь. Вечно эти ее кислые мины, разговоры об экономии, упреки за невинную партию в вист… Бр-р! Женщина с душой канцелярского счетовода.

– И как же она приняла приговор? – с жирным любопытством осведомился граф Кассиан, лениво крутя в пальцах янтарную мундштучную трубку. – Плакала? Падала в обморок? Умоляла о содержании?

– О, вы бы видели этот спектакль! – я картинно всплеснул руками, откинувшись на мягкие подушки. – Сначала окаменела, словно ее мешком пришибли. Потом пыталась строить из себя оскорбленную невинность, листала законы, сыпала параграфами времен короля Альбрехта… Мой нотариус чуть со смеху не лопнул! Она всерьез решила, что выторговала себе победу, потребовав навечно закрепить за ней «Вересковый Холм» с мораторием на налоги.

– «Вересковый Холм»? – барон де ла Тур изумленно присвистнул. – Тот самый склеп на Белых Скалах, где крыша рухнула еще при ее покойном батюшке, а земля промерзла на три сажени вглубь?

– Именно! – я довольно потер ладони. – Представляете степень женской глупости? Она подумала, что обхитрила меня, забрав себе груду мертвого базальта! А я одним росчерком пера сбросил с себя вековой фискальный долг перед короной, очистил родовые счета и выставил ее вон с одним чемоданом старого тряпья. Сейчас эта гордячка, небось, сидит в темноте у разбитого очага, дрожит от сквозняков в своем убогом сером платьице и ждет, когда метель занесет двери до самой крыши. Недели через две, когда закончатся ее жалкие сухари, она приползет ко мне на коленях с мольбой о куске хлеба.

– И что ты сделаешь, Джулиан? – захлопала ресницами Селеста, томно прикусив нижнюю губку.

– Велю лакею выставить ее за порог, дорогая. В приюте для умалишенных всегда найдется свободная койка и миска пустой овсянки для бывших графинь, не умеющих ценить щедрость благородных мужей.

Мужчины за столом дружно поддержали тост звоном хрусталя.

Я сделал еще один щедрый глоток игристого. На душе было легко, сладко и просторно. Проблема, тяготившая меня последние месяцы, разрешилась как по мановению волшебной палочки.

Правда, где-то на самом дне сознания, под слоем винных паров и самодовольства, все еще зудел крошечный, неприятный червячок сомнения.

Перед глазами на миг всплыло лицо Верадель в кабинете нотариуса.

Она не была похожа на раздавленную жертву. Ни тени слез, ни дрожи в подбородке. Этот ее взгляд… странный, ледяной, изучающий, словно она смотрела не на законного супруга и дворянина, а на мелкого жулика, пойманного на базарной краже. И эта ее фраза: «О своем разуме побеспокойтесь, Джулиан. Карточные долги растут быстрее самооценки».

Я раздраженно тряхнул головой, отгоняя дурацкое наваждение.

Бред. Бабья бравада. Обычная истерическая маска, за которой скрывалось полное, сокрушительное бессилие. Что может сделать одинокая баба на краю света без денег, без связей, без слуг и без магии? Сдохнет от чахотки или замерзнет в первую же декабрьскую метель. Туда ей и дорога.

– Господин виконт, – раздался за спиной негромкий, сухой голос.

Я обернулся.

Возле игорного стола, чуть в тени тяжелой бархатной портьеры, стоял невысокий плотный мужчина в скромном темном сюртуке без гербов – месье Гронден, главный доверенный казначей столичного вексельного дома «Вайс и Компаньоны».

Настроение мгновенно испортилось, словно в бокал с вином капнули уксуса.

– Господа, прошу меня извинить на пару минут, – небрежно бросил я приятелям, поднимаясь из-за стола и подмигивая надувшейся Селесте. – Дела государственной важности не ждут даже в святилище Фортуны.

Я отошел с казначеем в уединенную нишу под лестницей, где мерцал тусклый масляный бра.

– Гронден, какого черта вы являетесь сюда? – прошипел я, понизив голос до яростного шепота. – Я же велел присылать курьеров в мой особняк! Вы позорите меня перед столичной знатью!

– Прошу прощения, ваша светлость, – без тени почтения, с профессиональной сухостью могильщика отозвался ростовщик, поправляя круглые очки на переносице. – В ваш особняк мы отправляли трех посыльных за эту неделю. Ваши лакеи спускают на них собак. А устав нашего дома строго регламентирует порядок работы с безнадежными обязательствами.

– Какими еще безнадежными?! – я нервно поправил лавандовый платок. – Я выплатил вам две тысячи золотых крон четыре дня назад! Сразу после завершения бракоразводного процесса!

– Эти две тысячи, милорд, покрыли лишь набежавшие проценты и штрафы за просрочку по вашим игорным векселям за прошлый квартал, – Гронден достал из кармана тонкую книжицу в черном переплете и быстро пролистал страницы. – Основное тело долга – пять тысяч золотых крон по распискам барона де ла Тура и три тысячи по обязательствам перед коннозаводчиками – остается открытым. Срок полного погашения истекает через три недели, в канун праздника Зимнего Солнцестояния.

У меня внутри все похолодело.

Восемь тысяч золотых крон.

Куда, во имя всех демонов бездны, делись деньги Верадель?! Ведь ее приданое казалось неисчерпаемым! Я же только на прошлой неделе купил Селесте открытый выезд, оплатил счета модисток, снял для нее ложу в Королевской опере…

– Вы… вы с ума сошли, Гронден, – выдавил я, пытаясь сохранить надменный вид. – Вы забываете, с кем говорите! Я – виконт Джулиан Моро, придворный советник по этикету! Мой род…

– Ваш род, ваша светлость, заложил столичный особняк до фундамента еще два года назад, – невозмутимо перебил ростовщик, глядя на меня холодными рыбьими глазами. – Если восемь тысяч крон не поступят на наш счет до первого удара колокола в день Солнцестояния, мы передаем дело в Имперский фискальный трибунал. Они наложат арест на ваше движимое имущество, включая выезды, гардероб и фамильные реликвии. А самого виконта отправят в долговую башню Святого Мартина. До полного удовлетворения требований кредиторов.

Каждое его слово падало, как удар кузнечного молота по наковальне.

Долговая башня.

Сырой каземат, баланда, соломенный тюфяк и несмываемый позор на всю империю. При дворе от меня отвернутся все – от министров до последнего лакея. Селеста сбежит к первому же богатому графу в тот же вечер.

– Я… я найду средства, – сглотнув ком в пересохшем горле, процедил я. – Я вступлю в права на некоторые провинциальные активы… Продам пару доходных домов в порту…

– У вас нет доходных домов в порту, милорд, – мягко напомнил Гронден, захлопывая книжицу. – Они ушли с молотка еще весной. Три недели. Ни днем больше. Честь имею.

Коротышка сухо поклонился и растворился в полумраке коридора, оставив меня одного с бешено колотящимся сердцем.

Я опперся спиной о холодную стену, тяжело дыша.

Проклятая Верадель! Это все из-за нее! Если бы эта никчемная дура не переписала брачный договор, если бы не выбила себе эту дурацкую автономию на северные камни, у меня оставалось бы право продать ее родовые пустоши какому-нибудь безумному купцу-рудознатцу хотя бы за пару тысяч золотых! А теперь я сижу на мели, с долгами на шее, пока эта тварь…

– Джулиан, милый! Ну где ты пропал? – капризный голосок Селесты разбил тишину.

Баронесса выплыла из-за портьеры, шурша шелками, и повисла на моей руке:

– Модистка мадам Лебрен прислала образцы бархата для бального платья к Зимнему Салону у вдовствующей герцогини Сазерленд. Темно-рубиновый лионский бархат с отделкой из горностая! Всего каких-то четыреста золотых крон за наряд! Ты ведь оплатишь счет завтра утром, правда, дорогой? Я не могу появиться на главном приеме сезона в прошлогодней парче!

Четыреста золотых. За кусок тряпки с беличьим хвостом.

Внутри меня все вскипело от слепой, удушающей ярости, но я натянул на лицо привычную маску щедрого покровителя и криво улыбнулся:

– Конечно, душа моя. Разве для моей королевы жалко каких-то жалких четырехсот монет? Завтра же пошлю лакея с чеком.

– Ах, ты у меня самый щедрый мужчина в столице! – пропела она, целуя меня в щеку и оставляя на коже густой слой белой пудры.

Мы вернулись к столу, но карты больше не радовали. Вино казалось кислым пойлом, а смех приятелей – издевательским.

В разгар очередного кона за соседний столик опустился старый граф Вейн, только что вернувшийся из почтового ведомства.

– Слыхали последние сплетни с Северного тракта, господа? – громко, на весь зал произнес старик, требуя у слуги коньяка. – Гонцы с перевала байки травят, одна краше другой. Говорят, над ущельем Белых Скал вторые сутки небо стоит чистое, как в мае, а над старым замком фон Райсов поднимается столп белого дыма и марево, будто там вулкан проснулся! Снег с отрогов сходит водопадами, а ледники трещат!

В салоне на миг стало тихо.

– Вулкан? В базальтовых скалах? – недоверчиво фыркнул барон де ла Тур. – Да там вечная мерзлота со времен Первой Эпохи! Там даже мхи зимой не растут!

– Сам знаю, что не растут, – крякнул граф Вейн. – Однако же крестьяне из нижней долины на тракте говорят, что старая цитадель ожила. Дым валит из всех труб, а крыши блестят, словно их кипятком ошпарили. Уж не раскопали ли там тайные штольни Древних Зодчих?

Я замер с бокалом в руке.

Сердце пропустило удар.

«Столп белого дыма… Ожившая цитадель…»

В памяти с пугающей четкостью вспыхнула уверенная, спокойная улыбка Верадель, когда она забирала свой экземпляр соглашения: «Вы не беспокойтесь о моем разуме, Джулиан…»

– Чушь собачья! – громко, с нарочито грубым смехом выкрикнул я, поднимаясь на ноги и расплескивая вино на скатерть. – Граф, вам на старости лет везде мерещатся сказки! Какая цитадель? Какое марево? Там сидит моя бывшая женушка со старым слугой-хромоножкой! Небось, спалила остатки стропил в камине от дикого холода, чтобы не околеть до рассвета, вот вам и дым над башнями! Через пару дней там останутся одни головешки да два замерзших трупа!

Дворяне за столом с облегчением подхватили мой смех:

– И то верно! Виконт прав! Какое золото на Севере? Бабьи сказки!

Я снова наполнил бокал до краев и высоко поднял его над головой:

– За здравый смысл, господа! И за то, чтобы каждая глупая баба получала по заслугам!

Зал дружно загремел бокалами.

Я пил жадно, залпом, чувствуя, как алкоголь обжигает пищевод, но не приносит привычного забвения.

Рука, державшая тонкую хрустальную ножку, мелко, предательски подрагивала.

«Она не могла… – лихорадочно билась в висках одна-единственная паническая мысль. – Она ничего не знала… Она просто дура… Обычная брошенная дура…»

Но глубоко внутри, под шелковым жилетом и фальшивой спесью, уже зарождался липкий, ледяной страх: я совершил самую страшную ошибку в своей никчемной жизни.

Глава 8. Оранжерея среди сугробов

– Если этот брус положить плашмя, а не на ребро, господин Томас, под первым же мокрым мартовским снегом стропила лопнут, как сухие спагетти. То есть, как сухая солома, – я вовремя прикусила язык, не дав земным словечкам смутить пожилого мастера.

Угольный карандаш в моих пальцах уверенно провел жирную черту по краю плотного листа бумаги, отсекая лишнее на схематичном чертеже кровельной фермы.

В малой гостиной замка «Вересковый Холм», где благодаря ожившему камину теперь стояло сухое, ровное тепло, было непривычно многолюдно.

Часы на каминной полке показывали ровно девять утра. Как я и назначала, староста нижней деревни, коренастый седобородый Гордон в добротном бараньем тулупе, привел с собой старших деревенских мастеров: плотника Томаса с руками, похожими на узловатые дубовые корни, угрюмого каменщика Бруно и худенького подростка лет четырнадцати, жавшегося к дверному косяку.

Мужики поначалу топтались у порога, не решаясь ступить валенками на начищенные Арчибальдом базальтовые плиты, и с опаской поглядывали на меня. Они ждали надменную столичную вертихвостку, которая будет брезгливо зажимать нос надушенным платком и требовать золотых шпилей за медный грош.

Но вместо капризной барыни их встретила женщина в строгом темно-сливовом шерстяном платье с закатанными до локтей рукавами, которая за двадцать минут разложила всю смету ремонта западного крыла с точностью опытного прораба.

– Слыхал, Томас? – хмыкнул староста Гордон, одобрительно приглаживая окладистую бороду. – Графиня-то в балках получше твоего разбирается. А ты всё норовил потоньше осину пустить, чтоб топором меньше махать.

– Так ведь… отродясь на ребро не клали, тяжеле ведь поднимать… – виновато забасил плотник, с нескрываемым уважением разглядывая мои наброски узлов сопряжения. – Но коли лебедку поставить, как ее сиятельство нарисовали, оно конечно… Намертво встанет. Век простоит.

– Вот и отлично, – я отложила уголь, вытерла пальцы чистой льняной тряпицей и посмотрела на старосту. – Условия повторяю один раз, чтобы потом не было кривотолков. Оплата – серебром, каждую субботу перед закатом, лично из моих рук. Горячий обед из двух блюд и хлеб – за счет замковой кухни. С вас – трезвость на лесах, соблюдение моих чертежей и аккуратность. Если кто-то явится на работу с похмелья – расчет в тот же день без права возвращения. По рукам?

– По рукам, миледи Верадель! – крякнул Гордон, с размаху ударив своей мозолистой лапищей по столу. – За такие деньги и за такое отношение мужики из шкуры вон вылезут. Завтра на рассвете шестеро плотников и четверо каменщиков будут на галерее.

Мой взгляд скользнул к дверям, где переминался с ноги на ногу щуплый мальчишка в полинялой куртке из грубого сукна. Большие серые глаза паренька буквально пожирали лежащие на столе чертежи.

– А это кто? – поинтересовалась я, кивнув в сторону подростка. – Тоже плотник?

– Племянник мой, Лео, – вздохнул плотник Томас, потрепав мальчишку по вихрастому затылку. – Сирота он, покойного брата-кузнеца сынок. Руки золотые, с железом шельма ладит, замки любые чинит, да вот беда – в плотницком деле силенок маловато, бревно не удержит. Я его подручным взял, инструмент таскать да опилки мести…

– Подойди сюда, Лео, – позвала я.

Мальчик вздрогнул, смущенно шмыгнул носом, но подошел к столу твердым, уверенным шагом. Страха в его глазах не было – только жгучее, ненасытное любопытство.

Я пододвинула к нему лист с наброском подъемного ворота:

– Скажи мне, юноша. Если я увеличу диаметр этого барабана вдвое, что произойдет с усилием на рукояти?

Лео впился взглядом в рисунок, его тонкие пальцы непроизвольно дернулись, повторяя контур передачи:

– Крутить станет легче в два раза, миледи. Но веревку придется тянуть вдвое дольше, чтобы поднять бадью на ту же высоту. Выигрыш в силе – проигрыш в расстоянии.

В комнате повисла тишина. Старый Арчибальд, стоявший у буфета, удивленно вскинул брови, а плотник Томас с гордостью расправил плечи.

Я улыбнулась. Самородок. Настоящий, чистый технический склад ума, за который в любом проектном институте на Земле дрались бы с руками и ногами.

– Опилки мести ты всегда успеешь, Лео, – спокойно произнесла я. – С сегодняшнего дня ты поступаешь в мое личное распоряжение. Будешь моим чертежником, помощником по механике и учетчиком материалов. Жалование – как у взрослого подмастерья. Томас, не возражаешь?

– Да помилуйте, барыня! – расплылся в улыбке плотник. – Да я только перекрещусь! Парню в люди выбиться – счастье великое!

– Договорились. Мужчины – за работу, готовьте инструмент на завтра. А ты, Лео, пойдешь со мной. Нам предстоит запустить объект номер один.

Через десять минут мы вышли во внутренний двор.

Я накинула на плечи свою тяжелую шерстяную накидку, плотно завязав шнуры у горла, натянула кожаные рабочие перчатки и зашагала по расчищенной дорожке к восточному крылу.

Разница между тем, что творилось внутри замка и за его стенами, поражала воображение. За зубчатыми парапетами высились двухметровые сугробы, трещал лютый северный мороз, а здесь, во внутреннем периметре, базальтовые плиты оттаяли досуха, а вдоль каменных стен весело журчали ручьи талой воды, уходящие в дренажные решетки.

Мы подошли к исполинскому сооружению, пристроенному к южной базальтовой скале.

Большая замковая оранжерея.

Издали она напоминала скелет диковинного хрустального кита, выброшенного на скалы. Мощный каркас из темного кованого железа образовывал три высоких стрельчатых купола, перекрытых толстыми шестигранными пластинами из прозрачного горного хрусталя. Часть стекол в верхних ярусах была выбита временем, но основание – массивные каменные грядки-террасы высотой по пояс взрослому человеку – уцелело полностью.

Когда мы толкнули тяжелую кованую дверь и вошли внутрь, Лео пораженно ахнул и стянул шапку.

Здесь царило самое настоящее лето.

Влажный, густой, пьянящий воздух пах прелой землей, минералами и теплым паром. Термальные трубы, которые Грими вчера прочистил в подземельях, проходили прямо под каменными грядками. Темная, жирная земля на террасах парила, жадно впитывая тепло, а сквозь щели в полу доносилось мерное, успокаивающее журчание горячей воды.

– Эй, снизу! Осторожнее там, корявые! – раздался сверху хриплый окрик.

На центральной железной балке под куполом, свесив лапы и подставив круглое каменное пузо струям теплого воздуха, вальяжно раскинулся Грими.

Увидев Лео, горгульчонок спикировал вниз, расправил кожистые крылья и с глухим стуком приземлился на каменный бортик грядки прямо перед носом остолбеневшего подростка.

– Ой… – Лео попятился, споткнулся о черепок цветочного горшка и плюхнулся на пятую точку. – Это… это кто?

– Старший производитель работ, – невозмутимо представила я фамильяра, снимая накидку и вешая ее на железный крюк у входа. – Лео, это Грими. Грими, это Лео, мой помощник. Если он будет совать пальцы куда не надо – можешь слегка укусить, но без членовредительства.

– Еще чего, зубы тупить об деревенщину, – фыркнул каменный зверек, но с любопытством обнюхал сапог мальчика. – Мылом пахнет, железом и честным потом. Сойдет. Хозяйка, я тут вентиляционные жалюзи в куполе проверил – три штуки заклинило наглухо. Если не исправить, летом здесь всё сварится к чертям собачьим.

– Займемся жалюзи позже, – я подошла к деревянному верстаку в углу оранжереи, где стояли старые плетеные короба и глиняные кувшины, запечатанные сургучом. – Сейчас наша главная задача – запустить грунт и высадить культуру, которая даст быстрый доход.

Я взяла маленький топорик и аккуратно сбила сургучную печать с тяжелого глиняного кувшина с надписью «Северная земляника. Сбор шестого года».

Внутри, пересыпанные сухой древесной золой, лежали сморщенные, крошечные семена и высушенные спящие корневища дикой горной ягоды.

Память тела Верадель подсказала: в старину этот сорт славился небывалой сладостью и крупными, размером со сливу, плодами, но рос он только в короткое полярное лето и требовал особого ухода.

– Лео, за работу, – скомандовала я, беря в руки железный совок. – Бери грабли, разбивай комья земли на первой террасе. Грунт должен быть рыхлым, как пуховая перина.

Парень, мгновенно оправившись от шока при виде говорящей горгульи, с юношеским азартом схватился за инструмент. Работа закипела. Мы в четыре руки за полчаса перекопали и разровняли широкую трехметровую грядку. Земля под пальцами была теплой, бархатистой, насыщенной минеральной пылью.

И тут наступил самый ответственный момент.

Я достала из кармана платья плотный кожаный мешочек, в который еще утром набрала серой базальтовой пыли прямо из алтарного зала Печати.

Земные законы агрономии были прекрасны, но здесь требовался синтез науки и древней магии. Я вспомнила структуру рунной решетки, которую «увидела» при пробуждении замка. Печать Архитекторов имела матрицу ускоренной вегетации – древние строители не могли позволить себе годами ждать урожая в условиях вечной мерзлоты.

Я опустилась на колени перед каменным бортиком грядки.

На гладком базальтовом парапете, прямо над каналом с горячей водой, темнели едва заметные желобки – спящие рунические контуры плодородия.

– Грими, дай искру в правый контур, – негромко приказала я.

Горгульчонок посерьезнел, подошел к угловому блоку, прижал когтистую лапу к камню и тихо зарычал. В его янтарных глазах вспыхнул золотистый огонь.

В ту же секунду я высыпала щепотку базальтовой пыли в начало желобка и провела по нему указательным пальцем, мысленно замыкая вектор распределения влаги и минералов.

Камень под моими пальцами дрогнул.

Тонкая изумрудная полоса света побежала по бортику грядки, вспыхивая на каждом повороте геометрического узора. Земля на террасе мягко вздохнула, осела, и от нее повалил густой, сладковатый пар, пахнущий свежескошенной луговой травой и летним дождем.

– Сажай! – крикнула я Лео.

Мальчишка, затаив дыхание, принялся аккуратно опускать в теплые бороздки спящие сухие корешки и семена земляники, присыпая их рыхлой землей. Я шла следом, высаживая семена лекарственного чабреца, перечной мяты и золотого корня.

Едва последняя горсть земли легла на место, оранжерея наполнилась тихим, хрустальным шелестом.

Это было невероятное, завораживающее зрелище, от которого у меня перехватило дыхание.

Прямо на наших глазах темная поверхность грядки зашевелилась.

Сквозь черную землю с тихим треском пробились сотни крошечных изумрудных петелек. Они стремительно вытягивались вверх, расправляли резные трехпалые листочки, наливаясь сочной, глянцевой зеленью. Словно кто-то включил ускоренную киносъемку: стебли сплетались в плотный зеленый ковер, выбрасывали крепкие усы, и буквально через десять минут вся каменная терраса покрылась шапкой цветущих белых бутонов с ярко-желтыми сердцевинами.

Воздух в оранжерее мгновенно наполнился дурманящим, густым ароматом земляничного цвета и цветущего вереска.

Лео выронил грабли и медленно осел на колени, глядя на цветущие кусты круглыми от слез глазами:

– Боги великие… Оно… оно растет… Прямо сейчас растет!

– А ты думал, мы тут в бирюльки играем? – самодовольно хмыкнул Грими, усаживаясь на край грядки и срывая один белый лепесток, чтобы пожевать его каменными зубами. – Матрица Созидателей работает как часы! Через три дня ягода созреет, размером с кулак будет. Хозяйка, а чабрец-то как попер! Завтра Агата может свежий чай заваривать!

Я осторожно коснулась пальцами нежного белого лепестка земляники.

Под ним уже завязывалась крошечная, плотная зеленая ягодка.

Это была не просто магия. Это была безупречная, совершенная биотехнология, способная прокормить не только наш замок, но и весь замерзающий Северный рубеж.

Я выпрямилась, стряхнула с коленей комья влажной земли и посмотрела на Лео:

– Завтра утром проверим завязи, Лео. А сегодня твоя задача – вместе с Арчибальдом спуститься в столярную мастерскую и наколотить три десятка легких берестяных туесков для сбора ягод.

Мальчик вскочил на ноги, вытянулся в струнку и с искренним, сияющим восторгом прижал кулак к груди:

– Сделаю, миледи Верадель! Всё сделаю в лучшем виде! Ни одна ягодка не помнется!

– Вот и умница. Беги к Арчибальду.

Когда парень вихрем умчался к замку, я подошла к высокому стеклянному куполу оранжереи и прижалась ладонью к прозрачному хрусталю.

Снаружи, всего в нескольких сантиметрах от моего лица, бушевала вечная северная зима: ветер гнал по скалам белые смерчи поземки, кружились колючие снежинки, а вдалеке свинцовые тучи закрывали горизонт.

А здесь, у меня за спиной, благоухало настоящее, живое лето.

Я улыбнулась своему отражению в хрустале.

Первый урожай будет готов к субботе. И когда свежая, пахнущая солнцем земляника появится на прилавках сонного Нордтауна посреди зимней стужи, старый мир окончательно поймет: с хозяйкой «Верескового Холма» придется считаться всем – от местных купцов до самого императорского двора.