Текст книги "Последняя женщина в его жизни"

Автор книги: Эллери Куин (Квин)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

– В каком еще тайнике?

– Марш ведет тайную жизнь, не так ли? Это следует из того, что мы знаем о нем. Днем он играет роль нормального мужчины. Но по некоторым ночам и уик-эндам он живет другой жизнью. Значит, у него должен быть тайник для одежды, которую он носит в такие часы.

Инспектор шагнул к стенному шкафу и менее чем за три минуты нашел едва ощутимую кнопку в панели и скрытую пружину. Половина задней стенки шкафа скользнула в сторону.

Марш поднялся с кровати и присоединился к ним. На нем были пижамные брюки шокирующе розового цвета. Глаза его дико вращались.

– Не делайте этого, – взмолился он. – Пожалуйста, не входите туда!

– Сожалею, Эл.

В тайнике была всевозможная женская одежда – модные костюмы, платья для улицы, для коктейлей, вечерние платья, туфли на высоком каблуке, нейлоновые чулки, колготки, шелковые панталоны, бюстгальтеры, комбинации. И не меньше дюжины париков различного фасона и цвета. На туалетном столике лежали полный ассортимент косметики и стопка глянцевых журналов с молодыми и мускулистыми обнаженными мужчинами на обложках.

Среди платьев находился одинокий чужеродный элемент – коричневый мужской костюм, который Джон Леверинг Бенедикт Третий носил в последнюю ночь своей жизни.

* * *

– В соответствии с законом должен предупредить вас… – начал инспектор Квин.

– Это не важно. Я знаю свои права, но хочу объяснить… – отозвался Марш.

Побуждаемый какой-то загадочной эмоцией, Эллери бросил ему халат из стенного шкафа, и теперь он расхаживал в нем по комнате, еще сильнее походя на «ковбоя Мальборо», что только усиливало печаль Эллери.

– Мой отец погиб в авиакатастрофе, когда я был совсем маленьким, – говорил Марш, – а мать, которая больше никогда не выходила замуж, стала моим злым гением. Я был ее единственным ребенком, но она всегда мечтала о дочери. Поэтому мать отвергала мой пол – разумеется, подсознательно; ведь она была пережитком Викторианской эпохи. Верите или нет, но из-за нее я вплоть до школьного возраста носил платья, длинные волосы и играл в куклы. К тому же мать назвала меня Обри. Я ненавидел это имя – можете себе представить, как над ним издевались мальчишки. В школе я избивал каждого, кто надо мной смеялся, – сил мне хватало, – пока ребята не стали называть меня Эл. С тех пор меня все так называют.

В отсутствие мужского влияния, уравновешивающего материнское, – в доме вся прислуга была женская… короче говоря, каковы бы ни были причины, вред уже был причинен. Я узнал правду о себе на первом курсе Гарварда. Меня давно удивляло в себе отсутствие интереса к девушкам, который был свойственен моим друзьям, и который мне приходилось изображать, но вскоре я осознал, что мое чувство к Джонни не является обычной мужской дружбой. Конечно, я скрывал это от Джонни. Необходимость притворяться и постоянно следить за собой стоили мне дорого. Мои ощущения должны были хоть как-то реализоваться. Наконец произошел эпизод в баре, далеко от университета, потом второй и третий… Я превратился в своего рода наркомана. Стыд и вина, которую я чувствовал потом, побуждали меня активно заниматься спортом, особенно борьбой. Но, осознав, почему меня увлекает спорт, предполагающий телесный контакт с другими мужчинами, я забросил его.

Марш подошел к стене у кровати и нажал невидимую кнопку. Секция стены отодвинулась, демонстрируя бар с богатым ассортиментом. Марш взял бутылку бурбона, наполнил стакан и залпом выпил половину.

– Ни Джонни, ни другие ничего не подозревали, в том числе и ты, Эллери. Я был очень осторожен и никогда не вступал в связь ни с кем, кто был как-то связан с университетом, – даже с теми, кто были доступными. Все мои знакомства подобного рода, как и первое, происходили вдали от студенческого городка – в основном в южных районах Бостона. Я панически боялся, что меня разоблачат. Мои страдания были неописуемы – постоянное нервное напряжение, усилия скрывать подлинные желания, особенно чувство одиночества, когда мне приходилось притворяться. Я стал много пить – просто чудо, что я не превратился в алкоголика, но полагаю, страх выдать себя действовал как тормоз… Мне никогда и в голову не приходило обратиться к психиатру. Я знал, что должен приспособиться, как приспосабливались многие другие, принимая себя таким, какой я есть. Но мне это не удавалось. За каждый час мира – хотя к чему называть это миром, когда это всего лишь перемирие? – я вел битву, которой не было видно конца.

Когда моя мать умерла и я унаследовал семейное состояние, стало еще хуже. Теперь я обладал независимостью и средствами для расширения сферы моей тайной жизни, но вместе с этим умножились опасности разоблачения, а значит, страхи, стыд и чувство вины. К тому же меня угнетали унизительные поиски партнеров, сделки с мужчинами-проститутками, околачивание возле общественных уборных в отелях, на вокзалах, в аэропортах, предложение денег солдатам и пьяным матросам за час в дешевой гостинице, но самое главное – страх, что за этими занятиями в гей-баре, на пляже или в парке меня застукает кто-то из знакомых, а хуже всего – знающий меня в лицо репортер, и распространит новость повсюду… Знаете, какова первая заповедь в жизни гея? «О тебе не должны знать». Я мог бы вынести все, кроме огласки… Я сказал, что репортер был бы хуже всего, но это не так. Хуже всего был бы детектив из отдела нравов, притворяющийся потенциальным партнером…

Речь Марша, вначале неуверенная и запинающаяся, становилась все более быстрой и гладкой, как постепенно прочищаемый водосток. Его лицо покраснело и конвульсивно подергивалось, а кулаки молотили по воздуху.

– Простите, что вдаюсь в такие детали. Сейчас я перейду к тому, что вы хотите услышать. – Допив остатки бурбона, Марш поставил стакан на стойку и повернулся лицом к Квинам. – С того момента, как мы с Джонни полетели в Лондон на этот аукцион, меня преследовало чувство, что он внезапно разгадал мой секрет, хотя никаких конкретных оснований у меня не было. Теперь я понимаю, что это была иллюзия, порожденная моим влечением к нему. Я говорил себе, что все эти годы, покуда я скрывал от него свою истинную сущность, Джонни скрывал от меня то же самое.

Конечно, это выглядит абсурдом, но желание было таким сильным, что я убедил себя в этом. Я внушил себе, что Джонни подбадривает меня взглядами… приглашает делать авансы… хочет, чтобы я пришел к нему в спальню в тот уик-энд в Райтсвилле, когда остальные будут спать, и занялся с ним любовью.

С самого начала уик-энда во мне быстро нарастало ощущение личностного кризиса, ослаблявшее обычный самоконтроль. В тот вечер в пятницу, когда Одри, Марша и Элис спустились, принарядившись, со мной что-то произошло. Ослепительное вечернее платье Одри, нелепый зеленый парик Марши, перчатки до локтей Элис возбудили во мне неудержимое желание надеть их и показаться в таком виде на людях. Будь мы в Нью-Йорке, я мог бы использовать собственные женские туалеты, но мы находились в этом чертовом захолустном городишке… И рядом был мой любимый Джонни – неудовлетворенная страсть всей моей жизни, – который, как мне казалось, подает мне сигналы приступать к действиям…

Той ночью я почти не сомкнул глаз, а в субботу утром позабыл о благоразумии и осторожности. Когда женщины были внизу или вышли из дома, я украл из их спален платье, парик и перчатки. Я спрятал платье и перчатки под матрас, а парик – на дне моей мусорной корзины под скомканными бумажками.

Казалось, Марш едва сознает присутствие слушателей, и Квины застыли как вкопанные в ожидании критических минут.

– К субботнему вечеру у меня не осталось силы воли. Я мог думать только о Джонни. Не знаю, как я пережил этот бесконечный вечер и кошмарную речь Джонни, обращенную к бывшим женам. Особенно скверно мне стало, когда он пошел спать. Я думал, что женщины никогда не поднимутся в свои комнаты, но наконец они разошлись.

Не забывайте, что мне пришлось много выпить. Я старался не пьянеть, но алкоголь подействовал на меня. Возможно, причиной было растущее возбуждение.

Марш снова начал бродить по комнате, сжимая кулаки и опустив голову.

– Я подождал, пока все, как мне казалось, заснули. Потом достал платье и перчатки из-под матраса и парик из мусорной корзины, открыл потайное отделение в чемодане, изготовленном по специальному заказу, и извлек оттуда набор косметики – пудру, румяна, фальшивые ресницы, губную помаду, тушь для ресниц – и… переоделся.

Перед последним словом голос Марша дрогнул, а произнеся его, он сделал такую длительную паузу, что Квины затаили дыхание. Наконец он встряхнулся, как пес.

– Наряд был впору. Вы ведь знаете, что Джонни предпочитал женщин вдвое крупнее его. Но мне пришлось идти босиком. Их туфли были мне малы, а надевать мужскую обувь я не мог. Это выглядело бы нелепо…

Марш снова умолк, и Эллери подумал, насколько проницателен был Эйнштейн с его теорией относительности. Марш сказал, что он выглядел бы нелепо в мужской обуви. Как же, по его мнению, он выглядел в женском платье? Впервые Эллери видел в нем не «ковбоя Мальборо», а трансвестита.

– Я открыл дверь и прислушался. – Марш говорил негромким монотонным голосом, словно общаясь с какой-то потаенной силой. – Дом казался абсолютно тихим. Вы знаете, как это иногда бывает среди ночи. Мне казалось, что мое горло как ликующий гонг. Ощущение было почти приятным. В верхнем коридоре горел ночник, так что я мог хорошо видеть… Я чувствовал себя по-настоящему живым. Это было чудесно.

Я двинулся по коридору к спальне Джонни, почти ожидая, что он встретит меня у открытой двери. Но этого не произошло. Я повернул ручку, дверь открылась со скрипом, как в доме с привидениями, я вошел и закрыл ее. Она скрипнула снова, и послышался сонный голос Джонни: «Кто здесь?» Тогда я нащупал выключатель и включил свет. Джонни сидел на кровати, моргая спросонья, не обнаженный, как я себе представлял, а в пижаме…

Монотонное бормотание Марша становилось все тише. Квины напрягали слух, чтобы разбирать слова.

– Думаю, сначала Джонни принял меня за Одри или Маршу, потому что он вскочил с кровати, схватил халат и надел его. Но потом его глаза привыкли к свету, и он узнал меня…

– Не могли бы вы говорить немного громче? – попросил инспектор Квин.

Марш посмотрел на него, нахмурив брови.

– С тех пор его глаза преследуют меня ночью, а иногда и днем, – продолжал он чуть громче. – Я прочитал в них, как на неоновой вывеске, узнавание, понимание, а потом потрясение. Но в тот момент я был не в состоянии думать – мною владели только чувства.

Я сорвал с себя парик, перчатки и платье и шагнул к нему обнаженный, раскрыв объятия, и тогда потрясение в его взгляде сменилось явным отвращением.

«Грязная свинья, – сказал он мне. – Убирайся из моего дома».

Марш повернулся спиной и откашлялся. Потом заговорил снова, обращаясь в пространство, словно пожелал, чтобы слушатели исчезли, и они повиновались.

– Я стал говорить ему о моей любви… о том, как я годами старался скрыть ее от него. Его взгляд отвечал мне, что это бесполезно, но я не мог остановиться, хотя понимал, что это роковая ошибка, что он, как и вы, не способен понять… Но я надеялся…

Джонни даже не повысил голос – это было особенно жестоко. Он обзывал меня словами, которые нельзя простить воспитанному цивилизованному человеку… Пускай он не мог разделять моих чувств, но мы столько времени были близкими друзьями… Даже если бы я был прокаженным и намеренно заразил его, Джонни не мог бы проявить ко мне большей ненависти. Он говорил со мной как со смертельным врагом, угрожая разоблачением. Меня терзали стыд и страх. Столько лет осторожности пошли насмарку за одну ночь – из-за одного неосмотрительного поступка!

Не знаю, почему Джонни так бурно реагировал на то, что узнал обо мне. Ведь я ничего ему не сделал – просто продемонстрировал свою истинную сущность. Возможно, в нем глубоко укоренилось предубеждение против гомосексуализма. Такое испытывают многие мужчины, словно боясь, что в них глубоко скрыты те же наклонности, и поэтому осуждая их в других…

Тогда у меня не было времени анализировать поведение Джонни. Я был объят паникой. Огласка погубила бы меня. В тот момент я мог думать лишь о том, как заткнуть ему рот. На его комоде стояла чугунная статуэтка трех обезьян, и в следующий момент я обнаружил, что бью его ею по голове. Это был чисто рефлекторный поступок – без всяких рациональных мыслей. Я знал только то, что должен помешать ему говорить…

Марш снова повернулся, и Квины увидели в его глазах сначала удивление, а затем презрение, как будто он застал их подслушивающими. Но эти эмоции быстро исчезли, и его взгляд стал пустым.

– Мне не пришло в голову, что Джонни еще не умер. Он выглядел мертвым, лежа неподвижно, с бледным, почти зеленым лицом, залитым кровью…

Я приоткрыл дверь, выглянул, и у меня душа ушла в пятки. На площадке стояла высокая девушка в халате, собираясь спуститься вниз. Она слегка повернула голову, и я узнал Одри Уэстон. Застыв как парализованный, я смотрел ей вслед. Минуты через две она поднялась с книгой и вошла к себе в комнату.

Тогда я посмотрел на себя. Я забыл, что остался обнаженным, и задрожал от ужаса. Что, если она меня видела?

Я не успел успокоиться, как из своей спальни вышла Марша. Ее я узнал сразу по рыжим волосам, когда она прошла под ночником. Марша тоже спустилась по лестнице.

Полагаю, отчаяние помогло мне собраться с мыслями. Мне и в голову не приходило, что они будут шляться по дому среди ночи. Я думал лишь о том, как незаметно проскользнуть в свою комнату. Марша была внизу – она могла подняться в любой момент, как Одри. Возвращаться голышом я не осмеливался – это бы выдало меня сразу, – но идти назад в женской одежде было еще опаснее. Что, если одна из бывших жен Джонни увидит меня в своем платье, парике или перчатках?

Единственным выходом казалось воспользоваться одеждой Джонни. Коричневый костюм, который был на нем вечером, лежал на стуле. Я умудрился втиснуться в него…

Эллери кивнул. Плечевые швы пиджака Бенедикта были распороты – этот факт должен был оценить окружной прокурор…

– В последний момент я подумал об отпечатках пальцев – впрочем, мой мозг действовал независимо от меня. Паники больше не было – я ничего не чувствовал. Я нашел в кармане Джонни носовой платок – он все еще внутри – и вытер все, к чему прикасался: трех обезьян там, где держал их, дверную ручку и прочее. Потом я вернулся к себе в спальню, запер дверь, снял костюм, спрятал его на дно чемодана и умылся…

Марш снова закрыл глаза.

– На мне была кровь Джонни, – устало добавил он.

* * *

Этим закончилась основная часть истории. Но было и приложение.

– Почему ты оставил костюм у себя? Потому что он принадлежал Джонни? – спросил Эллери.

– Да.

Квин fils посмотрел на Квина pere. Инспектор мог лишь покачать головой.

– А тебе известно, Эл, что изнанка пиджака испачкана кровью? Несомненно, это кровь Джонни, которая попала на твою кожу, когда ты ударил его, а потом на подкладку, когда ты надел пиджак. Тебе не приходило в голову, что, если костюм найдут и пятна крови сравнят с группой крови Джонни, он станет опаснейшей уликой против тебя?

– Я не думал, что его найдут. Никто, даже Эстебан, не знал о тайнике. В любом случае я не мог заставить себя расстаться с костюмом Джонни.

Эллери отвернулся.

Инспектор Квин хотел знать о браке.

– Это не соответствует тому, что вы только что рассказали нам о себе, Марш.

Но это соответствовало.

В ночь убийства Марша, которая занимала соседнюю спальню с комнатой Эла, услышала, как его дверь открылась, и выглянула в коридор. Одержимый своей навязчивой идеей, Марш не слышал и не видел ее. Когда он проходил под ночником в коридоре, направляясь в комнату Бенедикта, свет упал на его лицо, и Марша, несмотря на женское платье, парик и макияж, узнала его.

– Марша – единственная из тех, кого я знал, давно питала подозрения на мой счет, – сказал адвокат. – Она очень проницательна в подобных делах благодаря работе в шоу-бизнесе и годам, проведенным в Лас-Вегасе. Позднее Марша рассказала мне, что увиденное той ночью в коридоре подтвердило ее подозрения. Если бы она сообщила об этом, когда шеф Ньюби и вы расспрашивали нас, дело было бы раскрыто немедленно.

Но Марша надеялась, что молчание даст ей преимущества, и дальнейшие события оправдали ее надежды. Смерть Бенедикта лишила Маршу еженедельного дохода, а отсутствие обещанного миллиона в рукописном завещании Джонни оставило ее без гроша. Она доверила свой секрет мелкому жулику, за которого вышла замуж после развода с Бенедиктом, и Лис Фокс ухватился за благоприятную возможность.

– Подходящая ситуация для шантажа, – кивнул инспектор Квин. – Она видела вас в женском наряде, догадалась, что вы убили Бенедикта, и знала, что вы богаты. Неудивительно, что вы убили Фокса. Ведь это вы его убили, не так ли?

– А что еще мне оставалось? – Марш пожал плечами. – Мне незачем объяснять вам, как действуют шантажисты. Они бы выдоили меня досуха, а я так и не избавился бы от угрозы разоблачения.

Марш договорился встретиться с Фоксом за Музеем искусств в Центральном парке поздно ночью, якобы для выплаты денег, но вместо этого пырнул супруга Марши ножом в живот.

– Я думал, что это отпугнет Маршу, – продолжал адвокат. – Она должна была осознать, что если я смог прикончить Фокса, то не поколеблюсь убить и ее и уйти со сцены. Но Марша выдвинула весьма изобретательный встречный план. Она предложила, чтобы я на ней женился. Наш брак обеспечил бы ей финансовое благополучие, а мне – дымовую завесу, в которой я нуждался, чтобы скрыть свою сущность. Многие геи женятся именно по этой причине. И ей было незачем напоминать мне, что жена не может свидетельствовать против мужа, если даже дело дойдет до этого. Благодаря тебе, Эллери, наша супружеская жизнь так и не началась. Она еще готовится переехать сюда.

Эллери молчал.

– Интересно, – промолвил Марш, – что у тебя на уме?

– Не то, о чем ты думаешь, Эл, – ответил Эллери.

– Тогда ты исключение. Если бы люди перестали смотреть на нас как на чудовищ и относились бы к нам без предубеждения, позволив жить той жизнью, для которой мы предназначены, я не думаю, что это бы произошло. Я бы мог предложить, а Джонни – отказаться без гнева и отвращения с его стороны и паники с моей. Он не стал бы ругать меня и осыпать угрозами, а я бы не потерял голову. Мы даже могли бы оставаться друзьями. В любом случае он был бы жив. Бедный Джонни…

Марш умолк. Квины тоже молчали. За последние несколько минут Марш очень изменился. Казалось, из него выжали все жизненные соки – он выглядел постаревшим на много лет.

Наконец инспектор Квин прочистил горло:

– Вам лучше одеться, Марш. Вы поедете с нами.

Адвокат кивнул:

– Я только умоюсь.

Он направился в ванную.

* * *

Им пришлось ломать дверь.

Марш лежал на выложенном плитками полу. Он принял цианид.

* * *

Ночью, последовавшей за самоубийством Марша, Эллери внезапно проснулся, включил ночник, сбросил одеяло и побежал в спальню отца.

– Папа!

Инспектор перестал храпеть и открыл один глаз.

– М-м-м?

– Винсентина Астор!

– Ну и что с ней такое?

– Ни у кого не может быть подобного имени. Наверняка оно вымышленное – кому-то это казалось свидетельством о принадлежности к высшему свету. Держу пари, она и есть Лора! Лора Ман… и так далее!

– Иди спать, сынок! – посоветовал старик.

Но «Лора Ман… и так далее» действительно оказалась исчезнувшей гардеробщицей клуба «Бой-герл». Они нашли мисс Мандзони в ее родном Чилликоте, штат Огайо, в тени горы Логан среди таинственных курганов, ставящей книги на полки библиотеки Карнеги. Она жила с отцом, мачехой и родными и сводными братьями и сестрами в симпатичном каркасном доме на улице, усаженной старыми вязами. Ее отец, Бертон Стивенсон Мандзони, уже двадцать семь лет работал на одной из бумажных фабрик Чилликота.

Внешность Лоры Мандзони оказалась сюрпризом. Она была не вульгарной, накрашенной и жующей резинку дамочкой, которую они ожидали увидеть, а хорошенькой шатенкой с мягкими глазами и голосом и вежливыми манерами. Лора изучала драматические искусства в колледже Оберлин и отправилась в Нью-Йорк по вполне понятной причине и с вполне предсказуемым результатом.

Чтобы зарабатывать на еду и кров, когда ее скудные средства истощились, она покрасила волосы, купила мини-юбку и прозрачные чулки, наложила толстый слой макияжа на свежее среднезападное личико и устроилась гардеробщицей в ночной клуб, где познакомилась с Джонни Бенедиктом.

По словам Лоры, он заявил, что сразу же разглядел сквозь маскарад ее подлинное «я». Три недели она сопротивлялась его приглашениям. Потом они начали встречаться тайно, что устраивало обоих.

– Наконец Джонни признался, что любит меня и что у него в отношении меня вполне серьезные намерения, – продолжала Лора. – Конечно, я ему не поверила – ведь я знала его репутацию. Но Джонни был необычайно обаятельным. Он знал, как заставить женщину чувствовать себя центром вселенной. К тому же самое большее, что он когда-либо пытался сделать, – это поцеловать меня. Тем не менее что-то в нем меня настораживало. Полагаю, я очень хотела, чтобы меня убедили, но я все еще держала его на расстоянии. Девушке вроде меня трудно поверить тому, что говорит ей молодой и красивый мультимиллионер, даже если он и не делает ей непристойных предложений. Джонни твердил о свадьбе, как о решенном вопросе. Он не мог себе представить, чтобы какая-нибудь девушка его отвергла. Я говорила ему, что мне нужно время, дабы убедиться в своих чувствах, но он отвечал, что время существует для часовщиков, что он уже все решил и что мы должны пожениться немедленно.

– Мистер Бенедикт не просил вас подписать определенное соглашение? – спросил детектив, которого шеф Ньюби прислал в Чилликот расспросить ее.

– Соглашение? – Лора покачала головой. – Я бы не стала ничего подписывать. Как я говорила, я была не вполне уверена в себе. Или, если на то пошло, в Джонни. А когда он сказал мне, что должен ехать в Райтсвилл…

– Так вы знали о встрече мистера Бенедикта с его бывшими женами на уик-энд 28 марта?

– Джонни не говорил, с кем и почему он там будет встречаться, – только что ему нужно завершить какое-то дело. Тогда и начались неприятности.

– Неприятности? Какие, мисс Мандзони?

Оказалось, что неуверенность Лоры в искренности Бенедикта побудила ее к поступку, который до сих пор тяготил ее совесть. Уклончивые ответы Джонни относительно райтсвиллского уик-энда стали пищей для подозрений – Лора с ее принадлежностью к среднему классу и среднезападным воспитанием (хотя она всегда претендовала на эмансипацию от того и от другого) могла думать только о «любовном гнездышке» и «другой женщине». Ненавидя собственную подозрительность, но говоря себе, что это станет проверкой надежности Джонни Бенедикта, она в ту же субботу взяла напрокат машину и поехала в Райтсвилл.

– Вряд ли я представляла себе, что буду делать, когда доберусь туда, – продолжала девушка. – Возможно, у меня в голове мелькали грандиозные видения того, как я застану его с другой, произнесу обличительную речь и гордо уйду со сцены. Но когда я уже сворачивала на подъездную аллею к дому Джонни, меня внезапно охватил стыд. Я поняла, что если сейчас не доверяю Джонни, то не смогу доверять ему и в будущем. Поэтому я развернула машину и поехала назад в Нью-Йорк. А в воскресенье утром – я была слишком расстроена, чтобы ложиться спать, – услышала по радио, что ночью Джонни убили.

Страх, что ее могли видеть неподалеку от дома Бенедикта или в Райтсвилле, побудил Лору вернуться домой в Чилликот. Она никогда не рассказывала родным о ее отношениях с молодым человеком из высшего общества, чье имя и фотографии постоянно появлялись в газетах и передачах новостей. Когда стало известно о таинственной Лоре, поименованной в рукописном завещании Бенедикта в качестве его наследницы в случае их брака, ей не понадобился адвокат, чтобы понять, что у нее нет никаких прав на состояние Бенедикта, поскольку брак так и не имел места.

Лора Мандзони сказала, что, если бы убийство Бенедикта не было раскрыто, она сопротивлялась бы когтями и зубами против своего отождествления с исчезнувшей Лорой.

– У меня есть друг детства в соседнем квартале, – сообщила Лора посланцу Ньюби, – который хотел жениться на мне с тех пор, как мы окончили школу. Сейчас мы уже собираемся назначить дату свадьбы. Но его родители – твердолобые баптисты, и, хотя Бьюэлл не отказался бы от меня, если бы мое имя стали трепать в газетах и по телевидению, они создали бы нам немало осложнений. Не могли бы вы не упоминать обо мне?

Ее просьбу выполнили.

– Последняя женщина в жизни Бенедикта, – промолвил инспектор Квин. – Кажется, так он назвал ее тем субботним вечером?

– Он был не прав, – мрачно отозвался Эллери. – Лора Мандзони не была последней женщиной в жизни Джонни.

– Тогда кто же, если не она?

Эллери поднес к свету стакан с неразбавленным бурбоном, прищурился и выпил его залпом, как лекарство.

– Эл Марш, – ответил он.

– Марш… – Инспектор Квин отшвырнул газету. Он читал о похоронах Марша и о событиях, приведших к ним. Благодаря свободе выражений, которой ныне наслаждается пресса, статья получилась чересчур откровенной на старомодный вкус инспектора. – Мне все это по-прежнему кажется не вполне реальным.

– Почему? – осведомился Эллери. – В свое время ты, как и все полицейские офицеры, расследовал дела, связанные с целыми зоопарками людей вроде Марша, папа.

– Но я впервые сталкиваюсь с таким человеком лично, а не по долгу профессии. Марш выглядел и вел себя как мужчина из мужчин, если ты понимаешь, о чем я. Будь он очевидным…

– По-своему, он таким и был.

Старик уставился на него.

– Его квартира, – объяснил Эллери. – Там секрет Марша практически бросался в глаза.

– Если так, то я его не заметил.

– У тебя есть оправдание. Ты не был там в качестве гостя.

– Ты имеешь в виду чисто мужской тип мебели, спортивное оборудование и так далее? Маскировку?

Эллери слабо улыбнулся:

– В случае Марша это, безусловно, была маскировка, но такие вещи не являются указателем на ориентацию их владельца, иначе у многих возникли бы проблемы. Нет, указатель был огромным, как секвойя, – поэтому я едва его не упустил. В его фонотеке в основном присутствовали Бетховен и Чайковский. В коллекции редких и первых изданий – Пруст, Мелвилл, Крис Марло, Жид, Верлен, Генри Джеймс, Уайльд, Рембо, Уолт Уитмен. Среди книг по изобразительному искусству – главным образом да Винчи и Микеланджело. Наконец, на всеобщее обозрение были выставлены бюсты Александра Великого, Платона, Сократа, Лоренса Аравийского, Вергилия, Юлия Цезаря, Катулла, Горация, Фридриха Великого, фон Гумбольдта, лорда Китченера.

– Ну и что? – ошеломленно спросил инспектор.

– Ох уж эта твоя викторианская невинность! Все упомянутые джентльмены имели одну общую черту с Обри, или Элом Маршем, – во всяком случае, пользовались такой репутацией.[57]57
  Мнение о гомосексуальных наклонностях исторических лиц зачастую возникает благодаря скандальной хронике и сплетням. Так, сведения о якобы имевшем место гомосексуализме Бетховена почерпнуты авторами из бульварной околомузыкальной литературы и не имеют под собой никаких серьезных оснований.


[Закрыть]

Последовала долгая пауза.

– Юлий Цезарь? – наконец заговорил инспектор. – О нем я такого не знал.

– Мы не знаем такого о большинстве. Англичанин по имени Брайан Маги несколько лет назад написал книгу, которую назвал «Один из двадцати». В ней он опровергает утверждение, что людей нетрадиционной сексуальной ориентации всегда можно узнать. Подавляющее их большинство, пишет Маги, который проделал большую исследовательскую работу, готовя два документальных телефильма на эту тему, внешне неотличимо от лиц с нормальной сексуальной ориентацией. Таким может оказаться любой – крепкий парень, работающий рядом с тобой в офисе, твой бармен, твой сосед, твой друг, с которым ты играешь в бридж вечером по четвергам, патрульный коп в твоем участке и даже твой ничем не примечательный кузен. Один из двадцати, папа, – такова нынешняя статистика. Возможно, действительный процент куда больше. Кинси[58]58
  Кинси, Элфред Чарлз (1894–1956) – английский сексолог.


[Закрыть] утверждал, что каждый десятый… Как бы то ни было, указатель был налицо в гостиной Марша. А также в его спальне – лишенный фигового листка Давид, обнаженный, как в тот день, когда Микеланджело любовно изваял оригинал… Не могу сказать, что горжусь своей ролью в этом деле, папа. И не только по этой причине.

– Ты имеешь в виду, что был еще один указатель?

– Указатель не то слово, папа. Джонни сам назвал мне своего убийцу.

– Назвал тебе? – Инспектор Квин сердито потянул себя за ус. – Как? Когда?

– Когда умирал. Придя в себя после полученного удара, Джонни осознал, что жить ему недолго. В последние минуты перед смертью мысли иногда чудесным образом проясняются, а время растягивается, позволяя умирающему мозгу творить чудеса. Джонни знал, что в комнате нет никаких письменных принадлежностей, – ты помнишь, что мы искали их и не нашли. Но он отчаянно стремился сообщить нам, кто на него напал и почему. Поэтому он позвонил в коттедж по внутреннему телефону…

Эллери нахмурился, вспоминая прошлое.

– Джонни понимал, что моим первым вопросом – как и любого в подобных обстоятельствах – будет «кто это сделал?». Но он оказался в фантастической ситуации.

– В фантастической? – Инспектор нахмурился над настоящим. – О чем ты?

– Как он мог сообщить мне, кто убил его?

– Что за чушь ты порешь, Эллери? Ему достаточно было назвать имя убийцы.

– Хорошо, – кивнул Эллери. – Назови его.

– Эл.

– Но это могло быть незавершенной попыткой сказать «Элис». Как бы мы догадались, что это не так?

– Ну тогда Марш.

– А это могло быть началом имени Марша.

Старик выглядел заинтригованным.

– Теперь я понимаю… Но почему он не назвал подлинное имя Марша – Обри? Ты бы это понял.

– Разве, папа? Учитывая затрудненную речь Джонни, как я мог бы быть уверен, что он не хотел сказать «Одри»?

– Хм! – Инспектор внезапно встрепенулся. – Придержите коней, профессор! Бенедикт мог произнести слово, которое ты наверняка бы понял правильно. Это было бы все равно что при свидетелях указать на Марша пальцем. Кроме Бенедикта, Марш был единственным мужчиной в доме – все остальные были женщинами. Почему же Бенедикт просто не сказал «мужчина»?

– Я задавал себе тот же вопрос, папа. Конечно, это могло не прийти ему в голову. Но, предположим, пришло? Если он подумал о том, чтобы сказать «мужчина», но отверг этот вариант, как отверг вариант с именами, значит, это могло внести такую же путаницу.

– Но имя ни одного из замешанных в деле не звучало как «мужчина», – возразил инспектор.

– Да, но разве мы тогда знали имена всех замешанных? Нет, было одно существенное исключение. Мы не знали фамилии Лоры! Это навело меня на мысль, что ее фамилия начинается на «ман»[59]59
  Man – мужчина (англ.).


[Закрыть] – Маннерс, Маннхаймер или что-то вроде этого. Оказалось, что фамилия Лоры – Мандзони. Джонни опасался, что если он сумеет произнести только первый слог, прежде чем умрет или потеряет сознание, то мы, узнав фамилию Лоры, обвиним ее в убийстве.