355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Элизабет Адлер » Бремя прошлого » Текст книги (страница 23)
Бремя прошлого
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 19:50

Текст книги "Бремя прошлого"


Автор книги: Элизабет Адлер



сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 33 страниц)

42

Дэн О'Киффи был одним из самых молодых конгрессменов Вашингтона. Гроувер Кливленд был в Белом доме второй срок и по-прежнему ввязывался в непрекращавшуюся борьбу с демократами из Таммани-холла. Склонность Кливленда к независимости восстановила против него даже собственную партию. Но Дэн О'Киффи также был личностью: он высказывал кому угодно собственное мнение, боролся не только за интересы ирландских, но и за попранные права всех других иммигрантов, был борцом против незаконных доходов и чрезмерной защиты тарифов, и тот часто приглашал его пообедать в Белый дом как официально, так и в частном порядке.

Дэн считал Белый дом самым величественным из всех когда-либо построенных зданий. Он родился не в Америке и знал, что ему никогда не бывать Президентом О'Киффи, хозяином всей этой узорчато-бархатной, хрустально-канделябровой, обставленной пальмами в кадках роскоши, но питал надежду, что, может быть, когда-нибудь, когда он женится и будет иметь детей, такая возможность откроется перед его сыном.

Конгресс заседал всего четыре или пять месяцев в году, и когда на Вашингтон наваливалась летняя жара, Дэн возвращался в Бостон, чтобы встретиться со своими избирателями и позаботиться о собственном бизнесе, который разрастался едва ли не быстрее, чем за этим удавалось следить. Он требовал от своих служащих двух вещей: честности и преданности. Благодаря своим мозгам и собственным большим усилиям он теперь держал магазины в сорока крупных городах – от Восточного побережья до Западного.

Дэн считал себя достаточно крепким парнем, прошедшим долгий путь от перепродажи часов на деревенских ярмарках до Конгресса. Но он по-прежнему носил красные подтяжки, ставшие чем-то вроде его фабричной марки, и на каждой фотографии в газетах или на политических плакатах красовался неизменно с большими пальцами, засунутыми за лямки этих подтяжек, со сдвинутым на затылок рыжей головы котелком и с уверенной улыбкой на лице.

У него так и не хватило времени найти себе жену или купить дом. Он по-прежнему жил в двух комнатах над своим магазином в Бикон-Хилле и, подобно большинству конгрессменов, на те несколько месяцев, что проводил в Вашингтоне, снимал меблированную комнату со столом. У него была значительная сумма денег в банке; его бизнес обеспечил ему некоторое состояние, и его политическая карьера имела под собой достаточно прочную основу. Но все же у него до сих пор не было места, которое он мог бы по праву называть своим домом.

Как конгрессмен от Бостона, Дэн ежедневно читал все массачусетские газеты и просто не мог пропустить сообщения о внезапной кончине одного из самых знаменитых бостонских ученых, к тому же принадлежавшего к одному из лучших семейств Бостона. Он с завистью читал о научных достижениях Джона Портера Адамса, его ученых степенях, полученных в Гарварде и Оксфорде, и о почестях, возданных ему коллегами, потому что единственное, что его всегда мучило, так это то, что у него не было образования.

Читая отчет о похоронах в «Бостон геральд», он узнал, что список присутствующих возглавляла госпожа Лилли Адамс и что там же был знаменитый актер Нэд Шеридан, пришедший поддержать ее в горе. А позднее Дэн вычитал в небольшой газетенке, что госпожа Адамс, родившая сына всего за несколько дней до смерти мужа, была не кем иным, как Лилли Молино из Ирландии, а также что она бывшая экономка господина Адамса, унаследовавшая его огромное состояние.

Дэн отодвинул обитое потертой кожей кресло, положил ноги на свой письменный стол, сдвинул на затылок котелок и задумчиво уставился в пространство. Так. Значит, Лилли Молино вернулась, чтобы снова преследовать Финна, разве нет? Он схватил газету и перечитал снова все сказанное об ее роскошном доме на Маунт-Вертон-стрит, о том, что ее покойный муж умер в возрасте шестидесяти лет и что его сын родился всего за несколько дней до его смерти.

Дэн помнил, что дом Финна стоял на углу Маунт-Вертон-стрит, и задумался над этим совпадением. Разумеется, его брат Финн не мог, живя так близко от Лилли, не встретиться с нею. Но он никогда ему об этом не говорил. Финн жил своей собственной деловой жизнью в Нью-Йорке. Насколько было известно Дэниелу, через его руки прошла целая вереница блестящих леди, но за все годы с его губ ни разу не сорвалось имя Лилли. Он не знал, превратилось ли пламя его любви в ненависть, или полностью выдохлось, но одно знал твердо: он, Дэн, повидается с Лилли.

Несмотря на то, что Лилли заполнила цветами огромный молчаливый дом на Маунт-Вертон-стрит и поддерживала яркий огонь в камине, сидя одна за ужином в освещенной свечами столовой, он по-прежнему казался гробницей всех умерших Адамсов, а не веселым домом нового сына и наследника, которому суждено носить их имя. Потому что, как кратко объяснил Финн, когда снова привел ее жизнь к нулю, у нее не было никакой возможности доказать, что этот ребенок не был сыном ее мужа. Но насколько она не желала признавать своего первого сына, настолько обожала второго. Порой, когда особенно бесконечно тянулись дни ее одиночества, Лилли думала, что ей не для чего было бы жить, не будь у нее ребенка.

Она назвала своего сына Лайэмом, что было ирландским вариантом имени ее брата Уильяма, и дала ему второе имя Джон, по мужу. Она отомстила бостонским аристократам, дав сыну имя одного из знатнейших семейств Ирландии. Она понимала, что они воспримут это как величайшее унижение, тогда как сама гордо считала это шагом наверх.

– Эти жалкие, чопорные, трусливые старые дамы вполне уживаются с изрядной долей ирландской крови в своих венах, – сказала она вслух, так и не прикоснувшись к ужину.

Последнее время она часто разговаривала сама с собой, – с кем ей еще было разговаривать? Разве что с ребенком, однако, пока все, что ему требовалось, это еда. Его няня была довольно бесцеремонной женщиной из Филадельфии, чувствовавшей превосходство над своей пользовавшейся плохой репутацией хозяйкой. Лилли могла бы ее уволить, но она очень хорошо управлялась с ребенком, а Лайэм был ее главной заботой.

Лайэм был ее ставкой на будущее. Теперь у нее было о ком думать, кроме себя самой. Она будет проводить с ним много времени, тщательно планировать его жизнь: обучение в школе, в колледже, его карьеру и светскую жизнь, хотя и не знала, как все будет складываться для него при такой матери, как она. Если, конечно, в период между настоящим и будущим не произойдет какого-нибудь чуда.

Но все это относилось к будущему. Она отодвинула эти проблемы на второй план своего сознания, отставила в сторону тарелку с нетронутой едой и, взяв с собой стакан вина, перешла в библиотеку.

Звон дверного колокольчика заставил ее вскочить со своего места.

– Кто бы это мог быть? – вслух спросила она себя, потому что никто никогда не заходил в ее дом, кроме разве доктора. Лилли услышала мужской голос и в ответ на него приглашение горничной войти. Послышались шаги горничной по направлению к библиотеке.

«Это идет Финн, – с горечью подумала Лилли. – Я убью его».

Горничная подала ей на серебряном подносе визитную карточку конгрессмена Дэниела О'Киффи.

Лилли поправила волосы и нервным движением расправила юбку. Она говорила себе, что если Дэн пришел просить прощения за Финна, то она даст ему ясно понять, что думает о его бессовестном брате. Скажет ему, что ее отец был прав, когда говорил, что все О'Киффи не больше чем кучка сладкоречивых подлецов. С нарастающим раздражением ожидала она появления в библиотеке горничной с Дэном.

Ей показалось, что он заполнил всю комнату, подходя к ней с распростертыми руками и с выражением симпатии и восхищения на красивом рыжебородом лице. Лилли забыла, что Дэн был очень высокого роста. Рыжеволосый, с властной осанкой, он был не менее красив, чем его брат, но по-иному.

– Мисс Лилли, госпожа Адамс… простите мне визит в такой поздний час без предварительного звонка по телефону, – заговорил он так, словно они виделись не далее как накануне. – Но я прочел в «Геральд» о вашей прискорбной утрате и почувствовал себя обязанным снова вас повидать и засвидетельствовать свою симпатию.

– Вы говорите, как настоящий политик, Дэн, – отвечала Лилли, нехотя подавая ему руку. Он склонился к ней с таким светским апломбом, что она невольно рассмеялась. – Когда я видела вас в последний раз, вы были покрыты слоем угольной пыли.

Дэн улыбнулся, в свою очередь, вспоминая тот далекий день.

– Я этого не забыл. А вы выглядели, как беспризорный ребенок. Брошенная, одинокая девочка. Ведь вы были тогда еще ребенком, мисс Лилли.

– Мне было семнадцать лет, достаточно, чтобы понимать, что хорошо, а что плохо, – с горечью в голосе заметила она.

– Вам мешало ваше воспитание. Вы были отгорожены от мира и реальной жизни положением и богатством вашей семьи, и большинство из нас это понимали. Девушки, подобные вам, горя не знали.

Она устало посмотрела на своего собеседника.

– Уж не ваше ли красноречие сделало из вас конгрессмена?

– Оно самое. И еще то, что я обещал бороться за лучшие условия труда, сокращение рабочего дня и за увеличение заработной платы, а также помощь, которую я оказывал рабочим и их детям в улучшении их жизни. Вы, наверное, не слышали о Летнем лагере Дэниела О'Киффи? Туда приезжают дети, живущие в трущобах; пару недель дышат свежим деревенским воздухом и едят здоровую пищу. Они содержатся главным образом за мой счет, и мне удается получать для этих целей кое-что от ирландцев, которые сумели сколотить в Америке свои состояния. И я признателен за это также и вам, – заключил он, поднимая на Лилли взгляд, не оставлявший у нее сомнения в том, что он считает себя в равном с нею положении.

Она вспомнила, что Финн говорил то же самое, и взволнованно заметила:

– Это звучит как что-то очень достойное.

– Разумеется, теперь, когда у вас есть сын, вы понимаете, что значит быть матерью, иметь возможность правильно его воспитать, обеспечить ему достойную жизнь.

Лилли вскинула подбородок и взглянула на Дэна, ожидая, что он скажет, что пришел потому, что Финн просит прощения и хочет быть со своим сыном.

Дэн поколебался, тщательно подбирая слова.

– А тот, другой ребенок, мисс Лилли, – стараясь быть тактичным, спросил он, – он?..

– Умер, – быстро солгала она, отворачиваясь и краснея.

– Простите меня. Разумеется, он не был сыном моего брата…

– Нет, – с горечью отвечала Лилли, – не был.

Дэн все еще не дошел до цели своего визита, и она резко спросила:

– Почему вы здесь, Дэн? Что вам от меня нужно?

– Сказать правду, я хотел увидеться с вами снова. Я никогда вас не забывал, и давно простил вам тот вред, который вы мне причинили. Хотел, чтобы вы просто посмотрели на меня теперь.

Дэн рассмеялся веселым, раскатистым смехом, заполнившим комнату, и она с облегчением рассмеялась в ответ.

– Но я не хочу обременять вас дольше своим присутствием, мисс Лилли, – я вижу, что нарушил ваш мирный вечер. И так скоро после… после всего. Скажите лишь мне, что я могу прийти к вам снова, и я уйду счастливым человеком.

Он снова взял ее руки в свои огромные лапы и улыбнулся ей светлой, улыбкой. Сама того не желая, Лилли почувствовала, что улыбается ему в ответ. Она не была уверена в том, хотелось ли ей этого, но она сказала, что да, конечно, будет рада видеть его снова. Лилли подумала о Финне и быстро добавила:

– Но поскольку я в трауре и, по правде говоря, не была расположена принимать посетителей, то это должно быть нашим секретом. Обещайте мне не говорить об этом ни одной живой душе.

– Никому, – согласился он, поднося ее пальцы к губам, и улыбнулся.

Когда Дэн ушел, Лилли снова уселась перед камином, раздумывая над тем, не сошла ли она окончательно с ума.

Она согласилась видеться с Дэном О'Киффи. Она, бывшая любовница его брата, чей сын сейчас спал в детской на втором этаже. Лилли смотрела на огонь, и десятки всяких мыслей о Финне и Дэне проносились в ее мозгу, но ни одна из них не обретала законченной формы. Она устало направилась покормить ребенка, чтобы после этого улечься в свою одинокую постель.

Дэн вернулся домой, в свои две комнаты над магазином, счастливым человеком. Он огляделся, увидел дешевые безвкусные ковры и уродливую подержанную мебель и с удивлением подумал о том, как это раньше не замечал, насколько тесным и убогим было его жилище. И каким бедным в сравнении с величием домов Лилли и его брата. Он сказал себе, что это не место для человека с его положением, и уж во всяком случае не место, где такой человек, как он, мог бы принять какую-нибудь леди.

Утром следующего дня Дэн отправился покупать себе дом. Он хотел иметь его немедленно, готовым, с мебелью и штатом прислуги, которой он, разумеется, платил бы повышенное жалование и которая работала бы лишь в течение рабочего дня, предписанного новыми законами, в издании которых он сам принимал участие.

Это оказалось делом более трудным, чем он мог предположить. К ирландцам, и в особенности к ирландским нуворишам, представители верхушки общества, жившие в богатых кварталах Бостона, относились плохо, и еще хуже к тем из них, кто был политиком, в особенности демократом. Лилли попала в Бэкон-Хилл в результате замужества, а Финн унаследовал дом, но Дэну трудно было проникнуть сюда даже за большие деньги.

Ему сказали, что это возможно в Бэк-Бэй, и к концу того же дня Дэн купил там новый дом из красного кирпича на приятной, обсаженной Деревьями улице. В доме было шесть спален, и он подумал, Что здесь будет достаточно места для его будущих детей. Он уплатил большую требуемую сумму наличными и нанял человека, чтобы приобрести антикварную мебель и обустроить дом.

– И чтобы все было в хорошем вкусе, – напутствовал он его, хотя сам и не знал точно, что это значит.

В тот вечер он снова пришел к Лилли, рассказал ей о своем приобретении, об инструкциях, данных им художнику-декоратору, и она с готовностью предложила свою помощь.

– Это было бы прекрасно! – ответил ей довольный Дэн. – И, может быть, это позволит вам иногда выходить из дому. Здесь все слишком печально, слишком много воспоминаний.

Он с радостью подумал, что теперь у него будет предлог обращаться к ней каждый раз, когда он будет находиться в Бостоне.

Дэн никогда не позволял себе надеяться ни на малейший шанс в отношении Лилли, Прежде всего потому, что она была недосягаема, а во-вторых, потому, что она всегда принадлежала Финну. Теперь же он был богатым человеком, был «кем-то», а Лилли – вдова с ребенком, которому очень нужен отец. Она одинока и уязвима, а он влюблен в нее по уши. Он всегда был в нее влюблен.

Дэн радостно думал о том, что они теперь далеко от Арднаварнхи. Оба они вышли оттуда в мир, и теперь были равны по своему положению. И в один прекрасный день, как ни странно, он решил просить мисс Лилли стать госпожой Дэниел О'Киффи.

43

Мы сделали остановку на полпути и сидели на холме, господствовавшем над плоскими коричневыми торфяными болотами, глядя в сторону Атлантического океана. Сзади нас из какой-то невидимой точки наверху падал ледяной поток, прокладывавший себе путь вниз по склону холма через нагроможденные скалы, чтобы слиться с подобными же потоками в стремительную, цвета коричневого торфа речушку, струившуюся параллельно шоссе внизу, под холмом.

Шэннон лежала на спине, заложив руки за голову и вперив взгляд в голубое небо, усыпанное ватными клубками облаков с серой окантовкой по краям, обещавших близкий ливень. Эдди лежал рядом с нею, опираясь на локоть, чтобы видеть Шэннон, и возьму на себя смелость сказать, что он наблюдал, как на ее прелестном юном лице сменялось выражение, не уступая по стремительности смене конфигураций облаков на небе.

– Сил часто приходила на это место после смерти Уильяма, – продолжала я свой рассказ, – когда осталась одна ухаживать за па. И спустя годы она привела меня сюда, чтобы сказать мне об этом. Она говорила, что приходит сюда, чтобы побыть одной, чтобы вокруг не было ничего, кроме неба и ветра, да случайного крика чаек вдали, и шелеста крыльев ястреба над головой, и знала, что она оказалась в плену. В плену у па, у Арднаварнхи со всеми ее воспоминаниями и у своей собственной меланхолии.

Она смотрела на эти вот торфяные болота, на белые весенние дороги, на тонувшие в тумане мили, ведущие в никуда, и мечтала, мечтала, совсем как писал Шоу. О бегстве отсюда.

И словно специально, чтобы подчеркнуть ее одиночество, письма от Лилли были переполнены радостным возбуждением. Сначала они были полны Финном, рассказами о том, как она его случайно встретила, как он преуспел в жизни и теперь был ее соседом. Потом написала о рождении ребенка и сообщила ужасную весть о том, что умер Джон. И что к ней пришел Дэн О'Киффи, который был «так красив и очарователен, как это только возможно»

Следующей новостью для Сил стало сообщение о том, что Лилли вышла за него замуж. Она писала, что заперла дом на Маунт-Вернон-стрит «со всеми связанными с ним печальными воспоминаниями» и переехала вместе с ребёнком в новый дом Дэна в Бэк-Бэе.

«Я подумала, что нет смысла продолжать оставаться в трауре и лишать себя счастья, – писала Лилли. – И первой моей мыслью была забота о ребенке. Дэн так добр, так мне во всем помогает и преуспевает как в своем бизнесе, так и в политике, хотя он и не относится к «истинным политикам» в понимании моих знатных соседей – старой республиканской гвардии высших слоев бостонского общества. Но когда он пришел ко мне в те ужасные дни после внезапной смерти Джона, он был как скала, на которую я смогла опереться. Я стала зависеть от него все больше и больше, пока вдруг не поняла, что вообще не могу обойтись без него.

Тебе должно показаться странным, дорогая Сил, запертой все эти годы в Арднаварнхе с воспоминаниями о братьях О'Киффи лишь как о слугах нашей семьи, что я вышла замуж за одного из них. Но это была прекрасная возможность. Дэн теперь так же богат, как па, если не богаче, и участвует в управлении своей новой страной. Что можно сказать большего для объяснения моего поступка?

Я в ужасе от того, что мой брак вызвал скандал на Бикон-Хилле, но что мне остается делать? Я смеюсь над их глупыми, смешными старомодными нападками, и, кроме того, почему я не должна быть счастливой? В конце концов, бедняжка Джон умер, и мне вообще нет до них никакого дела».

После этого Лилли мало писала о Дэне, и все ее письма были посвящены сыну Лайэму. Она писала, что он красивый мальчик с такими же черными волосами, как у нее самой, но что он очень хрупок и она беспокоится о том, как отразятся на его здоровье ледяные бостонские зимы.

Но у Сил не было времени, чтобы вдумываться в странный брак сестры, потому что па сдавал все больше и больше. Он не выносил ее отсутствия хотя бы на минуту.

– Где ты пропадаешь? – громко спрашивал он ее каждый раз, когда она ухитрялась сесть за книгу, прогулять собак или же проехать верхом на лошади. – Поторопись, – постоянно требовал он с тревогой в голосе.

Сил уже исполнился двадцать один год. У нее было много друзей, но она теперь не приглашала их в Арднаварнху из-за состояния па. Она была накрепко привязана к отцу невидимыми нитями любви и преданности, опасений и эгоизма.

Однако, несмотря на свою физическую слабость, лорд Молино вовсе не собирался умирать. В один из весенних дней он поднялся со своего кресла и твердо заявил:

– Я устал от Арднаварнхи. Мне нужно переменить обстановку. Скажи, Сил, чтобы упаковали наши вещи. Мы едем в Лондон.

К их приезду довольно запущенный, но по-прежнему роскошный особняк на Белгрейв-сквер проветрили, почистили и подновили. Едва приехав, па тут же направился в свой клуб. Он заказал себе новые очки и снова стал читать газеты, по вечерам в клубе играл в бридж. Перед обедом он пил со своими закадычными друзьями вино в клубе, но обедал всегда один, за специальным столиком у окна, выходящего в Грин-парк, а затем, опираясь на можжевеловую палку, ковылял за угол, в частный игорный дом, где постоянно проигрывал в карты деньги.

Пока па проигрывал немалую часть своих денег, Сил тратила остальные. Она устраивала вечера и давала обеды со щедростью в духе лучших традиций Молино, делая для гостей все возможное. Разумеется, тот факт, что рядом с нею никогда никого не было, представлялся скандальным.

Сил была, как говорят французы, «хорошенькой дурнушкой», девушкой некрасивой, но тем не менее привлекательной. Она была умна и жизнерадостна, и это привлекало к ней людей. У нее была хорошая фигура, а одевалась она экстравагантно, хотя, может быть, и с недостаточным вкусом, но, по крайней мере, у нее был свой стиль. Она была остроумной и веселой, и с нею не было скучно. У нее не было недостатка в ухажерах, но пока она не встретила ни одного, которого могла бы представить себе в качестве спутника жизни. Когда бы па ни спрашивал Сил о ее поклонниках, с надеждой глядя на дочь и думая о внуке, которому мог бы передать свое имя, она жаловалась на то, что один был слишком большим книжником, другой лошадником, третий слишком стар, четвертый слишком молод.

– Всегда-то ты найдешь в каждом какой-нибудь недостаток, Сил! – ворчал отец, проявляя свою старческую мудрость. – Черт побери, девочка, но они же все из хороших семейств, у всех дома, и земля, и деньги. И все они джентльмены. Чего еще может желать женщина?

Сил грустно смотрела в глаза отцу и с сожалением отвечала:

– О па, я не знаю… Думаю, что мне хочется любви.

Когда Сил освободилась от меланхолии па и от Арднаварнхи, снова проснулась ее кипучая натура.

«Боже мой, Лилли, – радостно писала она сестре, – я отбросила все ограничения и как в дикое прежнее время летаю с вечеринки на вечеринку, с приема на прием. Здесь много свободных молодых людей приятной наружности, но среди них так мало таких, кто мог бы заинтересовать твою сестренку. Да я и не готова пока еще к замужеству. Я только-только начала пользоваться плодами своей первой свободы. Запомни, у меня не было торжественного выхода в свет в семнадцать лет, как у тебя, и после окончания школы я была заперта в Арднаварнхе, как монахиня в келье».

Сил ежедневно делала разные покупки в магазинах, выбирая прекрасные туалеты, которых так долго была лишена. Она сделала из своих буйных рыжих локонов прическу у самого модного парижского парикмахера и купила с десяток шляпок, которые по очереди надевала на свою по-новому элегантную голову. Сил прикалывала себе на грудь материнские фамильные бриллиантовые броши, сверкавшие всеми цветами радуги. Теперь она всегда носила знаменитую материнскую нитку жемчуга, крупного, как перепелиное яйцо, с массивным бриллиантовым фермуаром – свадебный подарок мамми от мужа. Она порхала с приема на бал, сверкая бриллиантами, в ярких шелках и атласах, с широкой радостной улыбкой на очаровательной мордочке обезьянки, и едва появлялась в залах, как ее тут же окружали молодые люди.

Рождество они провели в Лондоне, и па, несмотря на зимний холод, был таким же бодрым и подвижным, каким бывал в пятьдесят лет.

– В конце концов, я ведь с молоком матери впитал в себя сырость ирландских туманов, – говорил он Сил в день Нового года, твердо шагая по улице и лишь слегка опираясь на палку. Видел он лучше, чем в прошлые годы, и глаза его искрились, когда он шел по Белгрейв-сквер в свой клуб, чтобы выпить там утренний кофе и просмотреть «Таймс».

Поэтому Сил крайне удивилась, когда через несколько часов в дверь дома на Белгрейв-сквер позвонил друг отца, доктор Барнет, такой же старик, как и па.

– Боюсь, что у меня для вас плохая новость, – сказал он Сил. Раньше чем доктор успел продолжить, побледневшая Сил поняла, что па умер.

– Это случилось внезапно, – успокаивая ее, говорил старик. – У него всегда было высокое давление, и я подозреваю, что произошло резкое сужение коронарной артерии.

По лицу Сил текли слезы.

– По крайней мере, он развлекся за эти несколько последних месяцев, – вздохнула она. – И уж если ему было суждено умереть, то хорошо, что это случилось в клубе, среди друзей, а не в одиночестве в Арднаварнхе, где его окружали одни воспоминания.

Сил переправила тело отца на пароме в Дублин, а потом поезд долго шел в Голвей. Наконец печальное путешествие завершилось в Арднаварнхе. Сил еще из Лондона распорядилась, чтобы дом вычистили до блеска, приготовили все комнаты для гостей, разожгли огонь во всех каминах и чтобы приготовили достаточное количество еды для сотен друзей дома, которые должны были приехать позднее. Народу собралось так много, что панихида состоялась на открытом воздухе. Стоял сухой мороз, и под ногами поскрипывал снег. Прощание с па сопровождалось громким пением гимнов в церкви и последовавшими за этим воспоминаниями за стаканами виски в Большом Доме.

Но когда все разошлись, дом погрузился в привычное молчание, и Сил уныло бродила из одной комнаты в другую в своем черном траурном платье, на этот раз без всяких драгоценностей. Она обхватила себя руками, тесно прижимая их к телу, чтобы не дать прорваться наружу, рождавшемуся внутри нее холоду. Оглядывая окружающие ее предметы, она видела их новыми глазами. Она, Сил Молиио, теперь хозяйка Арднаварнхи. И была здесь совершенно одна.

Сил вытерла слезы и поднялась к себе, сняла черное платье и закуталась в розовый шерстяной халат, отороченный белым мехом, и уселась за письменный стол, чтобы написать письмо Лилли.

«Дорогая моя Лилли, – писала она, – сегодня мы похоронили па, с любовью, торжественно, как и подобает. Пришли сотни друзей, все арендаторы и крестьяне. Думаю, что он был доволен, – я уверена, что он был среди нас, если не во плоти, то дух его был с нами.

Но теперь я чувствую себя в Арднаварнхе такой одинокой, Лилли, что это становится для меня невыносимо. Понимаешь ли ты, что означает смерть па? Она означает, что я могу снова увидеть тебя. Мы можем быть вместе. О, дорогая Лилли, ты никогда не поймешь, как мне тебя не хватало. Я закажу билеты на первый же лайнер, отплывающий из Ливерпуля, и приеду к тебе еще до конца месяца. Я не могу дождаться дня, когда увижу тебя, своего дорогого маленького племянника и, разумеется, Дэна.

Должна тебе сказать, что па оставил все мне, включая дома и землю. Я знаю, что это тебя не может огорчить, потому что ты и сама не менее богата, да я и не представляю точно размеров этого состояния, хотя знаю, что за этот последний год па много проиграл в карты, и поэтому готова к худшему».

Неделю спустя вместе с полусотней чемоданов, наполненных одеждой, с двумя десятками шляпных коробок и с огромной черной кожаной шкатулкой, набитой драгоценностями до самого верха, Сил отплыла на лайнере «Этрурия» в Нью-Йорк, где ее должна была встретить Лилли.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю