Текст книги "Очарование зла"

Автор книги: Елена Толстая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Глава девятая

За несколько дней Вера успела возненавидеть Антиб, кажется, до конца своей жизни. Ни в чем не повинный курорт на берегу Лазурного моря старался, как умел. Он облачался в синее и туманно-лиловое, украшался обильным солнечным золотом, он умело чередовал зовущий аромат моря, прилетавший вместе с ветром, и печальный запах пыльной листвы, таящийся в неподвижном полуденном воздухе.

Ни все эти ухищрения, ни прелестная белая набережная, полная гуляющей публики, ни дансинги с тягучими танго и рассыпчатыми фокстротами – ничто не могло смягчить сердца Веры.

Она занималась ерундой, и при том в компании скучнейшего спутника на свете.

Спутника звали Кондратьев. Его навязали ей «шпионы». Внешне он как будто соответствовал эталонам «прекрасного молодого человека»: был высок и хорошо сложен, спортивно упруг, не без изящества носил белый чесучовый костюм, умел танцевать и, прогуливаясь с дамой, держался вполне элегантно. На пляже он блистал бронзовыми мышцами, в отеле являл надлежащую сдержанную скуку. Выглядел отчасти как англоман средней руки. Словом, ничем не выделялся из множества себе подобных.

Вера практически мгновенно перестала воспринимать его как мужчину. В номере при нем поправляла чулки. Не поглядывала на него искоса, не прижималась к нему во время прогулок, как делала, инстинктивно, практически со всеми.

«Нет, дело совершенно не в том, что он – не мужчина», – думала она, лежа на горячем песке и подставляя тело благодатным солнечным лучам. Кондратьев находился где-то рядом и, надвинув на глаза козырек, с деланно-безразличным видом стоял – руки на поясе, голова чуть откинута назад – лицом к одной веселой компании молодых людей.

Их заданием как раз и было – следить за этой компанией. Не выпускать их из виду ни на мгновение. Разумеется, не все интересовали Центр, а главным образом один: Лев Седов. Это был старшин сын Троцкого от второго брака. Сейчас ему было тридцать лет. Седов входил в центральное руководство Российского коммунистического союза молодежи, а затем, выехав вместе с отцом из Советского Союза за рубеж, стал одним из активных создателей и участников Четвертого (троцкистского) Интернационала. Сейчас Седов руководил французской секцией Четвертого Интернационала.

Веру совершенно не интересовала личность Седова. Она вообще не понимала, как такое возможно: взять и по приказу кем-то заинтересоваться. Собирать малейшие сведения о перемещениях «объекта», радоваться крупице знаний о нем.

Кондратьев это умел. Он как будто изголодался по информации, самой ничтожной, самой, казалось бы, несущественной. «Вечер провел в дансинге. Гулял один по набережной, выпил бутылку белого вина. Утром недолго читал на пляже газету „Фигаро“. Купил в киоске сигары…» Вере казалось, что Кондратьев испытывает какое-то противоестественное наслаждение, занося эти «данные» в блокнот.

«Он какое-то насекомое, – думала Вера, с отвращением поглядывая в сторону безупречного Кондратьева. – Вроде жука».

Им приходилось изображать влюбленную парочку, каких на Антибе было много. Кондратьев сопровождал Веру повсюду и демонстрировал красоты своей фигуры во всех ракурсах любому желающему. Вере приходилось труднее: по роли, отведенной ей Кондратьевым, она должна была льнуть к «безупречному» кавалеру. Клониться к нему, как стебелек к столбу.

В гостинице, слава богу, можно было расслабиться и побыть немного собой. От бесконечных хождений в туфлях на каблуке у Веры болели ноги. В номере она скидывала обувь и поднимала ноги в чулках на спинку кровати. Следует ли упоминать о том, что на Кондратьева сие зрелище не производило ни малейшего впечатления! Бедный Святополк-Мирский, наверное, умер бы при одном только взгляде на такую картину.

Вера и Кондратьев жили в одном номере, как настоящие боевые товарищи. Их узкие койки стояли рядом. Портье, двусмысленно улыбаясь, намекнул на то, что кровати можно сдвинуть. Кондратьев и бровью не повел, а Вера, которой полагалось бы хихикнуть и слегка покраснеть, надула губы и отвернулась. Кондратьев ей потом сказал: «Вы неправильно себя вели. Вам следовало показать этому портье, что вы рады перспективе спать со мной в одной постели». Вера ехидно сказала: «Я бы предпочла спать в одной постели с клопами. Мне говорили, что они пахнут генеральской задницей». Следует отдать Кондратьеву должное: на его красивом лице не дрогнул ни один мускул.

Он по-настоящему был равнодушен к Вере. Вообще – к женскому присутствию. Если бы на ее месте был горбатый карлик, он держался бы точно так же.

Она валялась на кровати, физически страдая от того, что мнет красивое вечернее платье, в котором таскалась по дансингам, кафе и променадам вслед за седовской компанией. «Ну и пусть», – мстительно думала Вера. Она смотрела на свои ноги в чулках, шевелила пальцами. Никогда не думала, что быть шпионкой так неинтересно.

Кондратьев стоял у щели между шторами с биноклем. Неподвижный, как статуя спортсмена, наблюдал за окном отеля, расположенного напротив их прибежища. Отель был шикарный, жизнь там велась сдержанная. Седов находился у себя в номере. Должно быть, спокойно читал или неспешно скучал с бокалом хорошего вина.

Не опуская бинокля, Кондратьев проговорил:

– Теперь ваш черед. Возьмите бинокль и встаньте так, как я вас учил – чтобы шторы не шевелились.

Вера не двинулась с места.

– У меня глаза устали… Надоел он мне! Целый день на него пялюсь, точно дура.

– Мне надо в туалет, – бесстрастно поведал Кондратьев. – Берите бинокль и занимайте пост.

– Ну и идите себе в туалет, – продолжая лежать, сказала Вера. – Никуда он не денется за эти пять минут. Кто там у него? Те двое? Они сейчас отправятся спать, а он засядет до утра писать свой «Бюллетень оппозиции»… – Она сняла ноги со спинки кровати, села, провела ладонями по телу, ощущая его неподатливую гибкость, изогнулась соблазнительно. – Я с ума сойду! Десять дней одно и то же: набережная, пляж, дансинг, ресторан… «Бюллетень оппозиции» до рассвета… И мы, как пара ослов, с биноклями у шторы… Вот зачем мы следим за ним, спрашивается?

Кондратьев произнес ровным голосом:

– Это приказ Дугласа.

– Боже, Дуглас! Давайте бинокль, черт с вами…

Вера слезла с кровати, взяла бинокль, замерла в неестественной позе у шторы. Кондратьев тихо вышел из комнаты, и скоро до Веры донесся шум воды. Она вздохнула. Жизнь упрощается так стремительно, что иногда даже Вера не поспевает за этим процессом.

Она вспомнила историю, которую рассказывали как-то раз в дружеской компании немолодые супруги, сбежавшие от революции явно по недоразумению: оба были из мещан, а буря большевизма прихватила их в Финляндии. Они оглянуться не успели, как очутились за границей. Потом, правда, опомнились и уехали в Париж.

«Мы с Марьей Михайловной, помню, когда познакомились, гуляли почти полдня… Все наговориться не могли, – рассказывал, посмеиваясь, муж. – Но ближе к обеденному часу гляжу, стала моя Марья Михайловна угрюмой, сердитой даже, на меня не смотрит и явно таит какую-то мысль. Ну, думаю, не угодил! А у самого в животе колики: мало что нервничаю, так еще и, простите за подробность, в туалет хочется. Мы ведь водами угощались, мороженое ели, сами понимаете… Я тоже стал отрывист. И все пытаюсь понять, чем же я ее обидел!»

«А я иду и думаю: только бы не описаться, – со смехом подхватила Марья Михайловна. – Сказать-то ему не могу: дескать, желаю отойти в кусты…»

«Надо было в ресторацию зайти, чтобы повод отлучиться нашелся, – продолжал муж, – а ресторации кончились: мы из Озерков дальше забрели, там уж рестораций не было… Ужас, в общем! Теперь-то все гораздо проще…»

Да, теперь проще, думала Вера не без досады. Ей почему-то остро захотелось вернуться в те годы, когда жизнь обставлялась большим количеством условностей.

Седов, как обычно, спустился вниз проводить своих приятелей. Те жили в другом отеле, попроще. Они распрощались. Седов на время задержался внизу. Подставил лицо ветру. Вера почти въяве ощущала этот ветер, теплый, сильный, таящий в себе обещание прекрасной жизни. Затем он повернулся и вошел в отель.

Вера опустила бинокль.

Вошел Кондратьев, пахнущий дешевым мылом.

– Почему вы не ведете наблюдение?

– Не знаю… Мне как-то страшно. Я боюсь его, Кондратьев.

Кондратьев выхватил у Веры бинокль.

– Это он должен нас бояться. Ложитесь спать! Завтра вы должны выглядеть свежей. У вас, кажется, действительно глаза воспалились.

* * *

Пока Седов с друзьями плескался в море, Вера с Кондратьевым находились на наблюдательном посту – в шезлонгах. Вера всегда любила отдыхать на пляже.

Еще в детстве, в Крыму, когда родители возили девочку в Коктебель. Там были чудесные разноцветные камушки. Вера собирала каждый день новую коллекцию и укладывала их в коробочки, а наутро полностью разоряла старую коллекцию и создавала новую.

Вся беда была в том, что мокрые камушки были яркие, красивые. Особенно пестренькие, которые почему-то назывались «черепахами». А высохшие – становились тусклыми и скучными. Поэтому каждое утро, открыв коробку, Вера испытывала глубочайшее разочарование. И, желая отомстить камушкам за это, выбрасывала их вон, в мусорную кучу, и скорей уходила с гувернанткой на пляж – за новыми…

Однажды она рассказала о своей беде. И притом не гувернантке и не маменьке, а совершенно незнакомым людям. Случилось это так. Вера в шляпке и прехорошеньком купальном костюмчике подбирала камушки и разговаривала с ними. Она хотела знать: точно ли они не обманут, не потускнеют? И вдруг заметила, что на нее смотрят юноша и девушка, такие молодые, что совсем недавно они были детьми. «Наверное, они знают», – подумала Вера и подняла к ним лицо.

И точно, девушка подошла и спросила:

– Ты, наверное, жалеешь, что камни, высохнув, становятся некрасивыми?

Вера кивнула, пораженная. Эта девушка, коротко стриженная, в балахонистом белом платье, босая, показалась ей похожей на фею. Вера даже спросила:

– Вы – фея?

– Разумеется, – серьезно ответила девушка. – Я морская фея. Я открою тебе важную тайну. Если ты захочешь, чтобы камушки снова стали яркими, намочи их. Можешь полизать – и все вернется. Ты можешь носить море за щекой, имей это в виду!

После чего морская фея отвернулась, взяла юношу за руку (несомненно, своего смертного возлюбленного!) и увлекла за собой. Они скрылись мгновенно, а Вера осталась на морском берегу, вооруженная новым знанием.

Странно: столько лет не вспоминала об этой встрече, а теперь вдруг вспомнила, да так ясно, словно все произошло вчера.

Она встала, с отвращением посмотрела на Кондратьева. Тот читал газету и поверх листа внимательно следил за Седовым. Находиться вблизи этого человека, да еще после того, как вспомнились Крым, маменька, юноша и девушка на пляже – было немыслимо. Вера произнесла:

– А знаете, Кондратьев, вы ведь вчера ночью опять разговаривали во сне…

Кондратьев смешно встрепенулся:

– На каком языке?

В его глазах появилась паника.

Вера сказала:

– По-моему, на китайском…

Кондратьев успокоенно нырнул обратно в газету:

– Какие еще китайцы… отродясь не было.

Она шагнула к воде.

– Вы куда? – полетело ей в спину.

– Топиться… – не оборачиваясь, отозвалась Вера.

На Кондратьева эта выходка, как всегда, не произвела ни малейшего впечатления.

– Долго не купайтесь, – предупредил он из-за газеты. – Они скоро должны идти обедать.

«Иди к черту», – думала Вера. Миг – и Кондратьев, и Седов, и вообще все лишнее исчезло, сменившись серебристой русалочьей игрой на поверхности необъятного моря. Поднимая брызги, Вера вбежала в воду и поплыла.

Наконец она устала плыть. Легла на воду, повернув голову, посмотрела в сторону берега. Желтая полоска с рассыпанной по ней житейской суетой осталась далеко-далеко. Полосатые шезлонги, кабинки для переодевания, легкие, смятые ветром ситцевые кафе, мгновенно нагревающиеся «прохладительные» напитки… Люди, шагающие по пляжу птичьей походкой, вытаскивая ноги из песка, и где-то среди них – надоевший Седов с компанией и скучный Кондратьев…

Далеко-далеко… Над Верой – безмятежное небо, кругом – только вода и тишина. Море, источник вечного беспокойства и шума, сделалось нынче, в силу какого-то собственного лазурного каприза, источником вечной тишины. Вера чувствовала себя погребенной между морем и небом, спящей царевной в хрустальном гробу – и тотчас поняла: никогда царевна не чувствовала себя такой умопомрачительно живой, как тогда, в хрустальном гробу, в ожидании поцелуя. Это ожидание могло длиться и годы, и века. Для спящей время не имело значения. Она была погружена в средоточие жизни, у нее впереди имелась целая вечность. Точнее даже, две вечности: одна – ожидания, другая – любви.

Когда вдали послышался треск мотора, Вера поначалу не обратила на это внимания. Звук был далекий, деликатный. Но затем он начал проявлять настойчивость, а после – и назойливость; он усиливался, приближаясь.

Тело Веры, с раскинутыми руками и ногами, качнулось: ее задело волной. Она открыла глаза. Вовремя! Прямо на нее летела прогулочная моторная лодка. Сидевший в лодке явно не замечал купальщицу. Еще мгновение, и он налетит на нее, и тогда катастрофа станет неизбежной. Вера взмахнула руками, ударила по воде, чтобы отплыть. Она понимала, что уже поздно: лодка в любом случае заденет ее.

И вдруг мотор стих. В одно мгновение, как по волшебству. Вера не сразу осознала тишину, в ушах у нее продолжало греметь, сердце стучало в самом горле. Развернувшись и остановившись, лодка качалась на волнах.

Вера наконец пришла в себя.

– Вы что, с ума сошли? – закричала она.

Лодка накренилась, и над бортом показалось лицо лодочника.

– Дайте руку.

Вера машинально протянула ему руку. Она узнала не голос, не лицо даже, а прикосновение – то самое.

Болевич смотрел на нее из лодки, озабоченно нахмурясь.

– Давайте же руку, скорей.

Рывком он втащил ее в лодку. Под ногами зашаталось, волны мелко, остро застучали о дно. Болевич обхватил Веру за талию одной рукой, другой дернул мотор; взревев, лодка ожила и умчалась прочь, поднимая широкий веер воды с догоняющим беглецов маленьким, ярким обрывком радуги.

Вера наконец устроилась удобнее. Болевич все еще обнимал ее; она ощущала тепло его пальцев сквозь купальный костюм и льнула к нему всем своим изголодавшимся естеством. Ветер овевал ее лицо, шарил в светлых, быстро высыхающих волосах. Вера сделала негодующее лицо:

– Что это значит, Болевич?

Он не отрываясь смотрел на бескрайнее, залитое сиянием вечного полудня море.

– Это значит, что я люблю тебя. Я люблю тебя, Вера!

Она тихо вздохнула и тоже стала смотреть на море.

Глава десятая

Только один день. После сверкания моря – благородная тусклость мореного дуба; и везде едва уловимый соленый запах, запах свежести.

Вера, как и Болевич, умела полностью подчиняться мгновению; это было у них общее. Они не продлевали в мыслях свою жизнь от «сейчас, сию минуту» до какого-то неопределенного «будущего», как делало большинство. Оба они были людьми без будущего, людьми настоящего. Отчасти – из этого свойства вырастало их бесстрашие.

Болевич остановился в маленьком пансионе, в комнатке, которая напоминала мансарду, пристанище гофмановского студента, собеседника саламандр. Вере все нравилось здесь: и скошенный потолок, и странные картины на стенах: сытые, пухлые натюрморты; голодные, будто обглоданные пейзажи; загадочные портреты наполовину выцветших мужчин и женщин – точно художнику позировали не живые люди, а призраки, которые спешили вернуться туда, откуда их вызвали…

Болевич, как и Вера, предпочитал джаз; приемник, подмигивая зеленым, тянул саксофоновую нитку откуда-то из Нью-Йорка или Чикаго.

– Эти негры слышат, как в космосе переговариваются планеты, – говорил Болевич вполголоса.

Вера лежала рядом с ним на кровати, поверх одеяла. Ее обнаженная кожа мерцала в полумраке. В окно проникал свет от фонаря, горевшего поблизости. Иногда в окне напротив тоже зажигался свет, и тогда два разных луча смешивались: один, пропущенный сквозь штору, – красноватый, другой, изливающийся сквозь изрытое оспинами дохлых мух стекло фонаря, – желтый. Потом красноватый свет гас, и снова оставался один только желтый, и Вера мерцала вместе с окнами.

– Джаз – космическая музыка, – повторил Болевич. – Поэтому она бессмертна. Танго и прочее – сдохнут, но это – нет. Бах и Моцарт предчувствовали их появление…

Низкий женский голос сплетался с протяжным саксофоном; в соприкосновении их было нечто эротическое и вместе с тем вселенское: соитие бога и богини, от которых должно произойти все живое.

– Бесси Смит, – сказал Болевич.

– Никогда не слышала.

– Послушай…

Бесси сверкала голубоватыми белками, прижимала к огромным грудям в ситцевых цветочках огромные черные руки. «Беги, Бесси, сюда едут куклуксклановцы, беги, Бесси!» – «Еще не хватало!» И, выскочив погромщикам навстречу, огромная негритянка с голосом, как у полковой трубы, заорала: «А ну, сволочи, прочь отсюда, прочь! Не то я свистну, набегут мои поклонники – от вас одна рванина останется!» И куклуксклановцы, рыцари белой расы, бежали от черномазой толстухи…

Божественная Бесси Смит.

Целый космос, услышанный неграми, – для Веры, для одной только Веры.

– Зачем ты приехал? – тихо спросила она, повернув к нему голову.

Он осторожно поцеловал ее.

– Любимая…

Вера отстранилась.

– После нашего разрыва я почти успокоилась. Начала новую жизнь. И снова ты врываешься… Зачем?

– Я люблю тебя. Изменить это не в моей власти…

Бесси Смит была на его стороне. Бесси Смит была на стороне любви. Желтый свет фонаря, тихий звук любимого голоса, саксофон, выплясывающий вокруг космической черной толстухи, – это было уж слишком. Вера закрыла глаза, и течение подхватило ее.

– Вера, я люблю тебя, – шептал Болевич. – Я знаю, что никогда не смогу сделать тебя счастливой, но я… не в силах жить без тебя. Хотя бы изредка. Мы такие разные. Ты – ураган. Ты всегда своевольна, с детства. А я – я всегда, с самого детства, делал только то, что должен был делать.

Вот оно, оправдание. Вера снова открыла глаза. В темноте они, всегда светлые, полные лучистой синевы, казались черными.

– Поэтому ты сбежал от меня?

Помолчав, Болевич сказал:

– Да.

– Тебе приказали?

– Просто появились другие дела.

– Что с нами будет? – Вера приподнялась на локте, витой локон упал на бровь – причудливая виньетка на гладком лбу. – Что будет со мной? Ведь ты опять оставишь меня!

– Да, – подтвердил он с тихой, уверенной болью. – Вечером я обязан быть в Париже. Я приехал только на один день. Увидеть тебя. Я уезжаю в Испанию.

– В Испанию? – Она все еще не понимала.

– Я записался в Интербригаду.

– Зачем?

– Вера, – он обнял ее, уложил, устроился рядом, касаясь щекой ее плеча. – Я должен бороться с фашизмом. Все гораздо серьезней, гораздо страшнее, чем принято считать. Просто поверь мне – я знаю.

– Но ведь ты можешь бороться с фашизмом и здесь, – странная надежда на миг охватила Веру. Глаза ее загорелись. – Послушай, Болевич, я ведь тоже, я тоже с ним борюсь… Только тайно. Я не могу тебе об этом рассказать. Но если ты согласишься, то я поговорю с моими… ну, с моими товарищами, и мы будем бороться вместе…

Он отвернулся, кусая губы. Наивность Веры пронзила его, тронула до глубины души. Он и не подозревал, что в состоянии чувствовать так глубоко, так сильно. Марина упрекала его в бесчувственности – кажется. Он уже не помнил в точности. Эти тяжелые сцены он постарался выбросить из памяти, чтобы от Марины остались только стихи и ощущение прикосновения к запретному чуду, к кладу, спрятанному в седьмой комнате. Марина была чужая, Вера – своя, абсолютно родная. Никто не был ему ближе.

– Не надо… – проговорил Болевич, глядя на тусклый портрет забытой незнакомки – бледная акварель, настойчиво глядящие расширенные глаза, винная роза в ломких пальчиках. – Не надо никому ничего говорить, Вера.

– Почему?

Он повернулся к ней.

– Потому что у каждого в жизни свой путь. Я люблю тебя. Я первый раз так люблю – первый и последний. Ты – единственный для меня человек в этой жизни.

По ее лицу катились слезы. Он поцеловал ее и поразился тому что на вкус эти слезы оказались сладкими. Не солеными и не горькими. Сладкими, чуть пьянящими, как капелька нектара, которую в детстве он высасывал из крохотных беловатых цветочков, мириадами их покрывались весной кусты в саду, где он играл с сестрами…

* * *

Только один день. Он начался с середины и закончился около трех часов дня, после того как прошло утро, миновал завтрак, и еще они успели прогуляться по набережной. Вере было странно смотреть по сторонам: Антиб преобразился. Теперь бедному курортному городку больше не требовалось прилагать старания для того, чтобы понравиться Вере. Это был просто совершенно другой городок, уютный, обжитой. Каждый куст, покрытый чрезмерными южными цветами, каждое кафе, каждая обцелованная ветрами каменная ваза на парапете приобрели смысл и историю. Минуты растягивались, получали значение часов; часы тянулись чередой бесконечностей – и вдруг все оборвалось: круглые часы, вокзал, в торжественном дыму прибыл, точно похоронный кортеж, поезд, и Болевич оторвался от Веры, встал на подножку. Она молча стояла на перроне, обратив к нему лицо. Слезы текли неостановимо, не искажая красивых правильных черт. Потом раздался свисток, и поезд – ладья Харона – медленно отчалил от перрона. Вера постояла еще немного на пустом перроне, потом натянула кружевные перчатки, промокнула лицо тонким платком, подкрасилась, выпила на вокзале воды и отправилась к Кондратьеву.

Того не было в отеле. Он возвратился минут через двадцать после появления Веры. Увидел ее – лежащую в привычной позе, одетую, но без туфель, с ногами на спинке кровати. Вместе с Кондратьевым вошел запах одеколона. Одеколон был хороший, но – вот незадача! – прямо по запаху можно было определить цену за флакон. Вера считала это глобальным недостатком. Запах должен витать и слабо угадываться, что до цены этого запаха – то даже мысль о ней не должна приходить на ум. Поэтому одеколон Кондратьева был, по большому счету, плохой.

Увидев Веру, он на мгновение оцепенел. Затем взорвался:

– Где вы были?

Вера молча смотрела на свои ноги.

Он бушевал холодно, с расчетливой ненавистью:

– Вы отсутствовали почти сутки! Где вы были? Отвечайте!

Но ей лень было даже шевельнуть губами. Все пережитое за эти бесконечные сутки – встреча, прогулки, ночь в мансарде с картинами, расставание на перроне – забрало у Веры, кажется, все эмоции на месяц вперед. Она просто не в состоянии была ничего больше почувствовать.

– Вы понимаете, что наделали? – ярился он, бессильный. – Вы понимаете?

Она не понимала, не знала, не хотела…

– Из-за вас я потерял его из виду. Целых четыре часа он был неизвестно где! Неизвестно чем занимался, неизвестно с кем встречался! Четыре часа! Вы понимаете, что натворили?

…Да, еще этот бессмысленный Седов с его бессмысленным Интернационалом…

Вера вдруг вскочила, схватила из-под кровати чемодан, бросила туда несколько первых попавшихся под руку предметов: мелькнул кружевной бюстгальтер, махнул резинками пояс, полетели свитые в змеиный клубок чулки, плавно махнуло подолом купленное в Антибе платье…

– Что вы делаете? – Кондратьев опешил.

– Что делаю? – Она смахнула прядь с лица, бросила на него взгляд, значение которого он не понял. – Собираю вещи.

– Зачем?

– Уезжаю, вот зачем.

– Куда?

По его тону она вдруг поняла: он воображает, будто она получила новое задание. Последняя надежда на то, что мироздание не рухнет. Ничего, товарищ Кондратьев, сейчас оно рухнет.

– В Париж, вот куда. Поняли?

Она застегнула ремни чемодана.

Он понял.

– Вы с ума сошли! – прошипел он. – Не смейте!

– Да? – Она выпрямилась, держа чемодан. – Что вы сделаете, чтобы меня остановить? Убьете?

Она тихо засмеялась, наслаждаясь его беспомощностью. Рослый, мускулистый, тренированный, он ничего не мог с ней поделать.

– Я сойду с ума в том случае только, если останусь здесь хотя бы на день, – дружески сказала ему Вера. – Постарайтесь понять.

По его лицу она видела: не станет он стараться. Она нажила себе врага на остаток дней своих. Ей было наплевать.

– Пустите.

Она отстранила его чемоданом, брезгливо поежилась, протиснулась к двери.

– Да вы понимаете, что с вами будет, когда Дугласу доложат о самовольном прекращении выполнения задания? – в спину ей сказал Кондратьев.

Она сморщилась, не оборачиваясь.

«Прекращение выполнения задания». Изумительно. А она-то думала, что они только пишут так; оказывается – нет, этим же слогом они и разговаривают. Интересно, как они объясняются в любви – такие, как Кондратьев? Должно быть, никак…

Вера обернулась. Как она и ожидала, на его лице некрасиво застыло удивление. Такие лица не должны выражать эмоций. Никаких. Любая мимика непоправимо их портит.

Вера сказала с тихой яростью:

– Я сама ему доложу, что мне надоело бездельничать, изображая влюбленную в вас идиотку. Гуд бай, дарлинг!

Она толкнула дверь коленом и выскочила из номера.

* * *

Дуглас встречал ее. Ему уже обо всем доложили Чудесно. Длинное породистое лицо Дугласа было непроницаемо, роскошный букет белых роз на длинных стеблях плыл в его руке, точно выведенный на прогулку куст.

Вера заметила его еще из окна поезда. Приладила на гладкой прическе беретик, подвела губы пожирнее, чтобы блестели, огладила юбку. Безупречно.

Поезд начал умирать. Несколько раз дернулся в агонии, выпустил последние пары. Из дверей повалили пассажиры навстречу пыльной суете Парижа. Дуглас стоял, отстраненный, толпа текла вокруг него, не задевая и даже, кажется, не замечая его.

Вера вылетела из вагона последней, как чертик из коробки. Ни на мгновение не останавливаясь, подскочила к Дугласу и повисла у него на шее с воплем:

– Как я рада вас видеть, Жорж!

Легкий чемодан полетел на перрон, Вера стиснула Дугласа в объятиях, впилась поцелуем в его длинную холодную щеку.

– Пустите… – отбивался он, оторопев и поневоле прикрыв ее спину розами. – Прекратите!

Он расцепил ее руки, отстранил от себя, брезгливо потер щеку, еще больше размазывая след от помады.

– Что вы себе позволяете?

– А что? – Вера пожала плечами, поправила беретик. – Кажется, сегодня я все сказала правильно. «Жорж» в конце. И берет синий.

– Прекратите фиглярничать! – Дуглас сунул ей розы.

Вера опустила лицо, понюхала цветы. Они были лишены запаха. Огладили щеки прохладой без ласки, словно бездетная красавица чужого ребенка: «миленький…» – и поскорей к кавалеру, возобновить сложную игру в двусмысленности за коктейлем.

– Разве я фиглярничаю? – мирно спросила Вера, беря Дугласа под руку.

– Вы прекрасно понимаете, что пароль и опознавательный знак необходимы лишь при встрече с незнакомым агентом, – отозвался он угрюмо, поднимая ее чемодан.

Она пожала плечами.

– А что означает букет? Разве это не опознавательный знак?

Дуглас молчал. Не хотел отвечать, чтобы не говорить глупости.

– О-о, – протянула Вера. – понимаю! Это не конспиративная встреча, это – свидание! Вы влюбились в меня!

– Прекратите! – не выдержал Дуглас.

Несколько человек, тащивших багаж по перрону, нашли время оглянуться на ссорившихся «влюбленных» и даже улыбнуться им. Дуглас поджал губы.

– Уйдем отсюда. Перестаньте валять дурака, хорошо? Хотя бы на время. На вокзале есть буфет, поговорим там.

– Учтите, на Антибе я привыкла пить кофе со сливками, – сообщила Вера, вертя узкими бедрами и победоносно озираясь по сторонам.

Загар очень шел ей. Ее золотистым волосам, ярко-голубым глазам. Не без удовлетворения Вера заметила на щеке Дугласа, у длинной глубокой морщины, рассекавшей лицо вдоль, от носа до рта, ядовито-розовое пятнышко помады. Какая прелесть.

Она позволила проводить себя в кафе, дождалась кофе с молоком, потом захотела еще лимонаду. Дуглас уселся напротив, сложил руки на столе: преподавательский жест. Неужели он был учителем в гимназии? Небось бил учеников линейкой по головам за тупость.

Вера улыбнулась.

– Почему вы прекратили выполнение задания? – тихо спросил Дуглас. Тон его звучал задушевно, лицо было расслабленным, ненависть затаилась лишь в глубине глаз.

– Потому что я не гожусь для таких заданий, – очаровательно наклоняя головку, ответила Вера. – Потому что следить за сынком Троцкого в паре с этим вашим идиотом может любая дура. Могли бы найти кого-нибудь поглупей меня.

Источая желчь, Дуглас произнес:

– Решать, для каких заданий вы годитесь, а для каких нет, – не вам. Если хотите работать – будьте любезны выполнять то, что вам поручено.

– Я считаю, что целесообразно поручать мне не всякие глупости, а что-то более серьезное, – вылетали из милого розового ротика странные слова. – Лучше бы задание соответствовало моим возможностям. Благодаря связям моего отца я в состоянии войти в высшие французские политические круги. Это вас не интересует? Мой отец знаком с депутатами, сенаторами, министрами… Не интересно?

– Нет, – сказал Дуглас. – Нас не интересуют французские политические круги. Сейчас наши главные враги в Париже – белоэмигрантские и троцкистские организации. Но проникнуть туда вы, с вашей репутацией «отъявленной большевички», не сможете. Кстати, немедленно прекратите вести себя вызывающе. Знаете, что произошло после того, как вы ушли с чаепития у Крымова?

– О? – Вера неопределенно хмыкнула.

– Гуль заявил, что не удивится, если вы действительно работаете на нас.

– Послушайте, Жорж, откуда вы знаете, что происходило на чаепитии у Крымова? Неужто наш прозорливец тоже работает на вас?

Дуглас вдруг осекся, и Вера с торжеством поняла, что он, кажется, сболтнул при ней лишнего. Дуглас уставился на нее испепеляющим взглядом:

– Не смейте совать свой очаровательный носик в то, что не касается непосредственно вашей работы! Запомнили? Не смейте! И никогда ни с кем не обсуждайте ее. Как это сделал ваш друг Эфрон.

– Между прочим, – развязно протянула Вера, – если бы Эфрон мне тогда всего не рассказал, мы бы с вами сейчас не беседовали…

– Вы меня хорошо слышали? – Дуглас всем своим видом давал ей понять, что никоим образом не поддерживает ее легкомысленного тона.

– Да слышала, слышала… – Вера досадливо вздохнула. – Какие вы все зануды…

– Соблюдение конспирации – главное условие успешной работы. Это, надеюсь, вам ясно? – сухо говорил Дуглас.

– Слушайте, откуда мне знать все эти ваши правила? Прежде чем кричать на меня, лучше бы научили… – Она пожала плечами, допила лимонад, взялась за остывший кофе. Дуглас с отвращением смотрел на розовые полукружья помады, оставленные ею на стакане. – А знаете, вы могли бы дать мне чудное задание, связанное с деятельностью моего отца. У него на квартире регулярно собирается кружок монархистов. И документы тоже там хранятся. Кстати, я собственными глазами видела на его столе папку с надписью «ЗАГОВОР».