Текст книги "Лечение измены от полковника (СИ)"
Автор книги: Елена Ткачева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)
Глава33
Надежда опустила взгляд на свои руки, лежавшие на краю одеяла. Она понимала его – понимала умом, той частью себя, которая успела за последние дни научиться читать между строк его молчания. Но другая часть, та, что каждый раз вздрагивала, когда монитор издавал лишний сигнал, хотела большего. Хотела, чтобы он назвал имя, чтобы она могла хоть что-то сделать – пойти к Котову, к кому угодно, только не сидеть здесь, бессильная, слушая мерное пиканье аппаратуры.
– Хорошо, – сказала она наконец. – Не сейчас. Но когда придёт время, не закрывай меня за дверью. Я уже внутри.
Он повернул голову и посмотрел на неё долго, испытующе, словно видел впервые. Потом кивнул – коротко, почти незаметно, но этого было достаточно. Надежда выпрямилась и убрала прядь волос за ухо, собираясь с мыслями. Третий человек. Тот, с кем он служил. Она перебирала в памяти лица, которые работали в управлении, но вспомнить могла лишь двоих-троих, да и те – без имён, без должностей, просто мужчины в форме с одинаковыми усталыми глазами.
Громов снова закрыл глаза, и она поняла, что разговор окончен. Его тело требовало отдыха, и даже железная воля полковника не могла бесконечно противостоять обезболивающим и капельницам. Надежда осторожно подняла поднос с остывшим бульоном и поставила его на край тумбочки, подальше от скомканного листка. Потом встала, разминая затёкшие ноги, и подошла к окну. За стеклом темнота была полной – ни фонарей, ни движения, только отражение палаты, мерцающее в чёрном зеркале стекла. Она увидела в этом отражении себя – бледную, с тёмными кругами под глазами, и рядом – очертания кровати, трубок, его неподвижную фигуру под одеялом.
Где-то там, за этой темнотой, жил Макар. Капитан Тарасов. Человек, с которым она делила постель , чью измену носила в себе как незажившую рану, – и который, по странной иронии, теперь казался ей фигурой из совсем другой истории. Надежда прижала ладонь к холодному стеклу и задержала дыхание. Мысль, которая до этого мелькала лишь краем сознания, теперь оформилась целиком и заставила её замереть: Макар ведь тоже был офицером. Тоже знал маршруты. Тоже был из «своих».
Она отдёрнула руку от стекла, словно обжёгшись. Мысль была абсурдной и в то же время чудовищно логичной, как те схемы, которые Громов чертил в своём кабинете – прямые линии, ведущие от причины к следствию без единого лишнего изгиба. Макар. Капитан Тарасов. Человек, который знал расписание Валерия не хуже собственного, потому что их части пересекались по служебным линиям постоянно. Человек, которому ничего не стоило оказаться на территории части в нужное утро, поговорить с дежурным, кивнуть водителю – и исчезнуть до того, как кто-то заметит его среди других одинаковых фигур в форме.
Надежда обернулась к кровати. Громов спал – или делал вид, что спал, – и она была благодарна ему за это молчание. Потому что то, что крутилось сейчас в её голове, нельзя было произнести вслух. Не здесь. Не рядом с ним. Она и без того понимала: если она назовёт имя Макара, Валерий не удивится. Он уже знал. Возможно, знал с самого начала – с того момента, как очнулся и понял, что тормоза не отказали сами.
Она вернулась к стулу и села, обхватив себя руками. Пальцы дрожали, и она прижала их крепче, пытаясь унять мелкую дрожь, которая поднималась откуда-то изнутри. Она была рядом с человеком, который улыбался ей по утрам, наливал чай, спрашивал, как прошёл день, – и при этом, оказывается, носил в себе что-то настолько тёмное и рассчитанное, что у неё не находилось для этого названия. Измена была только верхним слоем. Предательство – настоящим, глубинным, тем, от которого не спасёт ни развод, ни расстояние, ни время.
Надежда посмотрела на спящего Громова и вдруг поняла с пугающей ясностью: Марат не просто хотел его убрать. Он хотел убрать его из её жизни.
Она встала и подошла к окну снова, но не для того, чтобы смотреть наружу – там всё так же стояла глухая темнота. Она смотрела на отражение, на своё собственное лицо, и пыталась найти в нём хоть что-то от той женщины, которой была месяц назад. Та женщина не знала, что муж изменяет. Та женщина не сидела ночью в госпитальной палате, прижимая дрожащие руки к бокам и думая о том, что человек, с которым она прожила не один год, вполне мог перерезать тормозной шланг на машине другого мужчины.
Надежда тихо фыркнула – звук получился горьким и невесёлым, совсем не таким, каким она хотела бы его выпустить. Она прижала лоб к холодному стеклу и закрыла глаза.
– Вот ты и докатилась, Тарасова, – прошептала она себе, не задумываясь о том, что произносит фамилию, от которой уже начала отвыкать. – Сидишь тут, строишь версии, как какой-нибудь следователь.
Слишком много совпадений – маршрут, территория управления, знание распорядка. Марат не был глупым человеком. Жестоким – да, как выяснилось, способным на ложь – безусловно. Но глупым он никогда не был. Если он хотел убрать Громова, он бы не стал делать это топорно. Он бы сделал именно так – тихо и чисто.
– Идиотка, – снова прошептала она, на этот раз обращаясь уже не к себе, а к той, прошлой, которая ничего не замечала. К той, что пила утренний чай с человеком, который, возможно, способен был на все.
Надежда отошла от окна и вернулась к стулу. Села, подтянула колени к груди, обхватила их руками. Ей хотелось плакать, но слёзы не шли – словно что-то внутри пересохло, выгорело дотла за эти дни. Вместо слёз пришла странная, тупая решимость, похожая на ту, что она видела в глазах Громова, когда он говорил о «своих».
Она посмотрела на скомканный листок на тумбочке, потом на спящего полковника, потом на свои руки, сжатые в кулаки.
– Завтра, – сказала она одними губами. – Завтра поговорю с Котовым сама.
Глава34
Утро пришло незаметно – не рассветом, а постепенным серым просветлением за окном, которое превратило чёрное зеркало стекла в мутное, водянистое пятно. Надежда не помнила, когда именно задремала, но помнила, что проснулась от звука открывшейся двери, рывком выпрямившись на стуле, с заломленной шеей и сбившимся дыханием.
Это был не Котов. В палату вошла медсестра – Она молча проверила капельницу, записала что-то в карту, бросила короткий взгляд на Надежду и сказала негромко:
–Наталья Юрьевна, Вам бы тоже отдохнуть. Есть ординаторская, там диван.
– Спасибо, я здесь, – ответила Надежда, и голос прозвучал хрипло, как будто она не говорила, а молчала целую вечность.
Медсестра не стала настаивать. Когда дверь за ней закрылась, Громов открыл глаза – словно ждал, пока они останутся одни.
– Ты не спала, – сказал он. Не вопрос – констатация.
– Спала, – соврала она. – Немного.
Он посмотрел на неё так, что врать расхотелось. Надежда отвела взгляд и потянулась к подносу, который так и простоял нетронутым всю ночь. Бульон покрылся тонкой плёнкой застывшего жира. Она поморщилась и отставила его.
– Котов придёт утром, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал буднично. – Я хочу поговорить с ним до того, как он начнёт тебя допрашивать.
Громов приподнял голову с подушки – единственное движение, которое позволяли ему трубки и бинты, – и посмотрел на неё с выражением, которое она не сразу смогла разобрать. Не раздражение, не удивление. Что-то ближе к настороженному интересу, как если бы он вдруг увидел в ней человека, которого до этого недооценивал.
– Зачем, – спросил он коротко.
– Потому что у меня есть вопрос, который ты не хочешь задавать при мне. И я хочу задать его сама.
Валерий молчал. Монитор пискнул – один раз, коротко. Потом он медленно опустил голову обратно на подушку и отвернулся к стене. Надежда видела, как напряглись мышцы на его шее, и поняла – он догадался. Может, не о конкретном имени, но о направлении, в котором двигались её мысли. Он не стал ни спрашивать, ни останавливать. И это молчание было самым честным ответом, который он мог ей дать.
Дверь палаты открылась в половине девятого – Надежда знала, потому что смотрела на часы над дверью, не отрывая взгляда от стрелок, пока те ползли по циферблату с мучительной медленностью. Котов вошёл без стука, и она подумала, что майор из тех людей, которые стучат только тогда, когда им это выгодно. Он был в форме, свежей, выглаженной
– Полковник, – кивнул он Громову, потом перевёл взгляд на Надежду и задержал его на секунду дольше, чем следовало. – Надежда Юрьевна.
– Майор, – ответила она, вставая со стула. – Мне нужно с вами поговорить. До того, как вы начнёте свой разговор с полковником.
Котов чуть прищурился. Она видела, как он быстро перебрал в голове варианты – отказать, спросить, предложить отложить – и в итоге выбрал молчание. Майор кивнул в сторону коридора и вышел первым. Надежда обернулась к Громову. Он смотрел в потолок, не поворачивая головы, но она заметила, как едва заметно дрогнули его пальцы поверх одеяла.
В коридоре было пусто и пахло хлоркой и остывшим чаем из автомата у лестницы. Котов остановился у окна, скрестив руки на груди, и выжидающе посмотрел на неё. Молчал. Не помогал, не подсказывал, не пытался угадать. Ждал.
– Третьим человеком, который знал маршрут в то утро, – сказала Надежда, и голос её прозвучал ровнее, чем она ожидала. – Вы ведь уже проверяете Марата Тарасова.
Котов не вздрогнул. Не изменился в лице. Только чуть сузил глаза – и то на долю секунды, как человек, который ожидал этого вопроса, но не ожидал, что он прозвучит так рано и так прямо. Он молчал так долго, что Надежда уже успела услышать, как где-то в глубине коридора гудит старый холодильник с медикаментами и скрипнет половица под чьей-то ногой.
– Откуда вы знаете про третьего? – спросил он наконец, и голос его был ровным, профессионально нейтральным, как протокол.
– Громов сказал, что маршрут знали трое. Водитель, дежурный и кто-то, с кем он работает. Марат работал с ним , был его замом. И он знал расписание – это точно.
Котов разжал скрещённые руки и положил ладонь на подоконник. Посмотрел в окно – на серое утреннее небо, на пустую асфальтовую площадку, где стояла одна-единственная санитарная машина с красным крестом на борту. Потом повернулся к ней, и в его взгляде впервые за всё время появилось что-то, чего она раньше не видела: не сочувствие, нет, – скорее, усталое признание того, что она имеет право знать.
– Мы проверяем всех троих, – сказал он. – Это стандартная процедура. Но если вы спрашиваете меня напрямую, Надежда Юрьевна, – да. Тарасов в списке. И не в конце.
У неё перехватило дыхание. Она ждала этого – готовилась к этому всю ночь, выстраивала слова, подбирала аргументы, – но услышать вслух оказалось иначе. Не как догадку, не как подозрение, а как факт, произнесённый майором в выглаженной форме, стоящим в больничном коридоре с запахом хлорки. Факт, который означал, что человек, с которым она прожила сколько лет, не просто изменил ей с другой женщиной – он, возможно, пытался убить человека, который лежал сейчас в палате, подключённый к аппаратам.
– Доказательства? – спросила она, и голос не дрогнул – она не позволила ему дрогнуть.
– Пока работаем, – ответил Котов, и в этих двух словах было столько всего, что Надежда вдруг поняла: он не скажет ей больше, чем должен. Не потому что не доверяет, а потому что понимает – если она знает слишком много, она становится опасной. Не для следствия. Для себя.
– Майор, – сказала она, и в её голосе проступила та самая тупая решимость, которая пришла к ней ночью у окна. – Я не прошу вас посвящать меня в детали. Я прошу об одном: если Тарасов – если это он, – не закрывайте меня от этого. Я имею право знать.
Котов смотрел на неё долго, оценивающе, словно заново определяя, кто перед ним – жена подозреваемого или свидетель, которого можно использовать. Потом чуть наклонил голову – не кивок, а скорее признание.
– Это не мне решать, Надежда Юрьевна.
Она кивнула и вернулась в палату, не оглядываясь. Майор работал по своим правилам, и эти правила включали контроль над каждым, кто находился рядом с Громовым. Включая её.
Валерий лежал в той же позе, отвернувшись к стене, но она видела по ритму монитора, что он не спал. Сердцебиение было ровным, но чуть чаще, чем ночью, – признак того, что он ждал и слушал. Надежда села на стул и положила руки на колени. Пальцы больше не дрожали. Разговор с Котовым выжал из неё всё – страх, сомнение, ту вязкую ночную тревогу, которая не давала уснуть. Осталось только сухое, выжженное спокойствие, похожее на послевкусие от слишком крепкого чая.
– Он подтвердил, – сказала она тихо, глядя ему в затылок. – Не прямо, но достаточно. Марат в списке. И не в конце.
Громов молчал. Потом медленно повернулся на подушке – движение давалось ему с видимым усилием, и она невольно потянулась помочь, но он остановил её коротким взглядом. Не отстранение. Предупреждение. Он хотел сделать это сам. Его лицо было серым от боли, но глаза – ясные, тёмные, абсолютно живые.
– Я знаю, – сказал он. Голос был хриплым, с надрывом, но каждое слово падало точно и веско. – Давно знаю. С того утра, как очнулся. Водитель не мог. Дежурный – слишком глуп для такого. Оставался один вариант. Я просто не хотел, чтобы ты узнала это от меня.
Надежда сглотнула. Вот оно. То, что она подозревала, что выстраивала по кусочкам всю ночь, – подтверждённое его тихим, усталым голосом. Марат. Капитан Тарасов. Тот, кто наливал ей чай по утрам и спрашивал, как прошёл день. Тот, чью измену она носила в себе как незажившую рану, не подозревая, что какой человек был с ней рядом.
В дверь зашёл майор Котов, остановившись у края больничной койкой, и смотрел на полковника. Он слышал его последние слова и ждал продолжение.
Громов помолчал, набирая воздух – грудь поднялась тяжело, неровно, и монитор отозвался ускоренным писком. Потом он заговорил, и Надежда поняла, что это не тот голос, каким он говорил ночью. Ночь была болью. Сейчас – было делом.
– Тарасов, – он произнёс фамилию как диагноз, – последние полтора года возил через себя закупки по управлению. ГСМ, запчасти, хоз. материалы. Схема была простая, как лом: накладные одни, по факту – другое. Разница – в карман. Не ему одному, но он был связующим. Без него ничего не двигалось.
Надежда слушала, не перебивая. Пальцы снова сжались в кулаки, но теперь – не от страха. От злости. Той самой, сухой и чистой, которая не нуждается в слезах.
– Я узнал случайно, – продолжил Валерий, и желваки на его скулах снова обозначились резче. – Аудиторская проверка вылезла на несоответствие в декабрьских отчётах. Сумма мелкая – на первый взгляд. Но я попросил поднять за квартал. Вылезло на восемьсот тысяч. Дальше – больше. Тарасов это понял. Знал, что я иду к рапорту. Знал, что рапорт – это трибунал, срок, конец всему, что он строил. И знал, что я поеду тем утром на проверку в участок.
Он замолчал. Дышал тяжело, рвано. Надежда видела, как дрогнула повязка на его груди – он хотел бы сесть, но тело не позволяло. Она молча подвинулась ближе, не касаясь, просто – чтобы он чувствовал, что она рядом.
– Восемьсот тысяч, – повторила она тихо. – Ради восьмисот тысяч он...
– Не ради денег, – перебил Громов. Голос стал глуше, но жёстче. – Ради того, чтобы не сесть. Тюрьма для него хуже смерти. Он не из тех, кто умеет сидеть.
Надежда сидела неподвижно, и единственным звуком в палате оставался мерный писк монитора. Восемьсот тысяч. Сумма, за которую Макар – Макар, который ходил с ней по магазинам, который выбирал шторы в гостиную, который смешил её пошлыми шутками на кухне поздно вечером, – продал чужую жизнь. Нет, не так. Он не продавал. Он рассчитывался. Расплачивался за свою шкуру, и Громов был просто препятствием, которое нужно было убрать с дороги. Как списанную деталь. Как неисправный механизм.
– А та женщина, – услышала она свой голос, и он прозвучал чуждо, будто принадлежал кому-то другому. – Его... с которой он...
Она не смогла закончить.
– Это тоже было не просто так, – сказал он тихо. – Тарасов не из тех, кто заводит связи на стороне ради связи. Ему нужна была страховка. Человек, который подтвердит, если понадобится, что был с ним.
Надежда закрыла глаза. Вот, значит, как. Измена тоже была деталью схемы. Не страсть, не увлечение, не усталость от брака – деталь. Мелочь. Она вспомнила, как Макар однажды вернулся домой поздно, пахнущий чужими духами, и объяснил это проверкой а участке. Она поверила. Она всегда верила, потому что не знала, как выглядит ложь, когда её произносит человек, с которым ты делишь постель. Теперь знала. Ложь выглядит как обычный вечер. Как чай. Как вопрос «как прошёл день».
Громов кашлянул – сухо, болезненно, – и монитор снова ускорился. Надежда открыла глаза и потянулась к стакану с водой на тумбочке. Он взял его сам – пальцы чуть дрожали, но держали крепко, – сделал глоток и вернул стакан ей. Этот маленький жест – не помощь, а доверие – отозвался в груди чем-то тёплым и горьким одновременно.
– Валерий, – сказала она, и голос дрогнул наконец, один раз, как струна, которую отпустили. – Он знал про нас? Про то, что мы...
Она не договорила, но Громов понял. Он помолчал, и желваки на его скулах обозначились так резко, что повязка на шее чуть сдвинулась.
– Не знаю, – ответил он честно. – Но если знал – тогда у него было два повода. И один другого не лучше.
Два повода. Надежда повторила это про себя, и слова легли внутрь тяжело, как камни на дно. Один – коррупция, страх трибунала, восемьсот тысяч, которые разрослись в приговор. Второй – она. Если Марат знал, если видел, если понял раньше, чем она сама, – тогда авария была не просто устранением свидетеля. Тогда это было ещё и то, чему она не могла подобрать названия, потому что слово «ревность» было слишком мелким для того, что Марат сотворил.
Громов смотрел на неё, и она видела: он отдаёт ей эти слова не потому, что хочет ранить. Он отдаёт их, потому что больше не может нести один. Восемь лет службы, рапорт, авария, больничная койка – он нёс это в одиночку, и сейчас, в сером утреннем свете, с повязками и трубками, он выглядел как человек, который наконец поставил тяжёлый ящик на полку и разогнул спину.
– Ты должен был сказать мне раньше, – прошептала она. Не упрёк. Скорее – констатация того, что всё могло быть иначе, если бы молчание не стало их общим привычным языком.
– Не мог, – ответил он просто.
Монитор пискнул – ровно, спокойно, словно соглашаясь. Надежда опустила взгляд на свои руки и увидела, что пальцы разжались. Кулаки, которые она сжимала всю ночь, наконец раскрылись сами – ладони были тёплыми, с красными следами от ногтей. Она посмотрела на эти следы и подумала, что это, наверное, и есть тот момент, когда злость заканчивается и начинается что-то другое. Не прощение. Нет. Но – ясность. Точное, выжженное понимание того, что было и что будет дальше. Макар – в прошлом. Этот человек – в настоящем. И всё, что она должна сделать, – не отвести взгляд.
Она подняла глаза и встретила его взгляд. Он не отвёл – смотрел прямо, и в этом прямом взгляде было то, чего она раньше в нём не видела: не сила, не власть, не привычка командовать, а усталость. Простая, человеческая усталость человека, который слишком долго держал чужие секреты в чужом кармане.
Котов который стоял до того молча произнес:
Я услышал вас полковник– развернулся и вышел с полаты.
– Котову нужно время, – сказал Громов, и голос его выровнялся, словно разговор вернул ему то, чего не могли вернуть капельницы. – Он работает аккуратно. Но Тарасов не дурак – он начёт заметать, если ещё не начал. Аудиторская проверка, рапорт, потом авария – между этими точками есть зазор. В этот зазор он мог успеть многое.
– Успел? – спросила Надежда.
– Не знаю.
Она обдумала его слова и поняла – он прав. Макар действовал быстро, но не всесильно. Где-то он споткнулся. Где-то система, которую он выстраивал полтора года, дала трещину раньше, чем он успел её залатать. И эта трещина была – Валерий. Живой, дышащий, лежащий на больничной койке и рассказывающий ей правду хриплым голосом в сером утреннем свете.
Громов закрыл глаза – не от усталости, а потому что, видимо, сказал всё, что хотел. Лицо его разгладилось, морщины на лбу стали чуть мельче. Надежда смотрела на него и думала, что впервые рядом с мужчиной чувствует не страх и не привычку, а что-то, у чего пока нет названия. Может быть, позже она подберёт слово. А пока – просто сидела рядом и слушала, как ровно и спокойно пикает монитор, отсчитывая удары его сердца.
Два дня прошли в больничном ритме – капельницы, перевязки, короткие визиты медсестёр и длинные паузы тишины, в которых Надежда училась сидеть рядом с человеком и не заполнять пустоту словами. Громов спал больше, чем бодрствовал, и она быстро поняла, что его сон – не слабость, а лекарство. Тело делало то, что не позволял ему разум: восстанавливалось, пока воля отдыхала. Она читала – принесла из дому старый потрёпанный томик, который не открывала лет пять, и обнаружила, что не помнит ни одной строки. Буквы складывались в слова, слова – в предложения, но смысл ускользал, утекал сквозь пальцы, как вода, и в конце концов она перестала притворяться и просто сидела, слушая ровное пиканье монитора.
Котов приходил каждый день – дважды в первый, один раз во второй. Не задерживался, не садился, задавал вопросы и уходил.
Однажды она поймала его в коридоре и спросила как движется расследование. Майор помолчал, посмотрел мимо неё – на стену, на часы, на свои руки, – и сказал только: «Работаем, Надежда Юрьевна». Она кивнула и вернулась в палату.
На третье утро Котов вошёл не один. За ним в палату шагнул незнакомый мужчина в штатском – крепкий, коротко стриженный, с лицом, на котором ничего не читалось. Котов закрыл дверь, повернулся к Громову и сказал негромко, без предисловий:
– Тарасов задержан. Сегодня, в четыре утра, на выезде из части.
Надежда замерла на стуле. Руки, лежавшие на коленях, стали чужими – она чувствовала их, но не могла пошевелить пальцами. Громов лежал неподвижно, но она видела, как чуть дрогнули желваки на его скулах. Единственный знак. Он ждал этого. Знал, что придёт.
– Как? – спросил Валерий. Одно слово, сухое, как протокол.
– Пытался вывести документы со склада. Накладные за январь – те, которых не было в декабрьской проверке. Мы перекрыли выезд после показаний кладовщика. Тот раскололся ещё вчера – не выдержал, когда понял, что мы поднимаем цепочку выше.
Котов замолчал и посмотрел на Надежду. Она выдержала его взгляд, и в этом взгляде майора было то, чего не было раньше, – не жалость, не сочувствие, а спокойное признание: теперь можно. Теперь ты имеешь право знать всё.
