Текст книги "Лечение измены от полковника (СИ)"

Автор книги: Елена Ткачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Глава25

– Параметры комы? – спросила она, и голос снова стал её – ровным, командным, голосом человека, который знает, что делает.

– Барбитуратный протокол, стандартная схема, – ответил Андрей Львович. – Давление удаётся держать, но были два пика за последний час. Мы скорректировали дозу.

Надежда кивнула и наконец повернулась к кровати. Валерий лежал так же, как она его оставила, – на спине, с закрытыми глазами, с маской на лице. Но теперь к аппарату ИВЛ добавился ещё один монитор, и зелёных линий стало больше, и пиканье – чаще, тревожнее. Она придвинула стул, села и взяла его руку – ту же, левую, не загипсованную. Пальцы были тёплыми. Она сжала их и наклонилась ближе, почти касаясь губами его уха.

– Я здесь, – прошептала она. – И никуда не уйду.

Андрей Львович кашлянул у неё за спиной – деликатно, но достаточно, чтобы вернуть её к реальности. Надежда не обернулась, только чуть отстранилась, не выпуская его пальцы.

– Энцефалограмма через час, – сказал он негромко. – Если будут изменения, я вас вызову.

– Я никуда не ухожу.

Он не стал спорить. Собрал снимки, аккуратно сложил их в папку, положил на край стола и вышел, притворив дверь так тихо, что она даже не скрипнула. Надежда осталась наедине с ним и с мерным звуком аппаратов, которые дышали за него, считали за него, жили за него.

Она подтянула стул ближе и положила голову на край матраса, рядом с его плечом. Пальцы её правой руки всё ещё сжимали его ладонь, а левая легла поверх одеяла, на то место, где под бинтами бился ровный, навязанный медикаментами пульс. Закрыла глаза. Под веками темнота наконец перестала быть пугающей – здесь, рядом с ним, в этой палате, где каждый звук означал, что он ещё жив, темнота стала просто темнотой. Не пустотой, не бездной, а чем-то, что можно переждать.

Часы на стене показывали пять утра. За окном небо начинало сереть – едва заметно, по самому краю, бледной полоской, которая ползла над крышами. Надежда смотрела на неё и думала: если он доживёт до рассвета, значит, всё будет хорошо. Глупая, ненаучная мысль, которая не имела ничего общего с протоколами и показателями, но она держалась за неё, как за соломинку.

Рассвет пришёл тихо – неяркой полосой света, которая легла поперёк пола и добралась до края кровати, коснувшись его руки. Надежда подняла голову и посмотрела на эту полоску, как на доказательство чего-то важного. Он дожил. До рассвета, до пяти сорока трёх, до момента, когда небо за окном из чёрного стало бледно-серым, а потом – нежно-голубым, с розовой кромкой по краю крыш. Пульс на мониторе шёл ровно, зелёная линия поднималась и падала без срывов, и давление держалось в тех границах, которые она сама для себя назвала безопасными.

Дверь открылась без стука – молодая медсестра, Наташа, с подносом, на котором стоял стакан чая и булочка в плёнке. Она поставила поднос на тумбочку, бросила быстрый взгляд на мониторы и так же молча вышла. Надежда не притронулась ни к чаю, ни к булочке. Она смотрела, как рассветный свет ползёт дальше по одеялу, и думала о том, что когда он очнётся – если очнётся, поправила она себя, нет, когда, только когда, – она скажет ему, что всю ночь просидела рядом, и что потеряла ботинок на крыльце, и что впервые за много лет молилась в потолок.

В семь утра пришёл Андрей Львович с энцефалограммой. Он молча протянул ей распечатку и отошёл к окну, давая ей пространство. Надежда развернула лист и впилась взглядом в кривые линии. Они были почти ровными – барбитуратный протокол подавлял активность, но не полностью, и в нескольких местах она видела слабые, едва различимые всплески. Не хаос, не судороги – просто мозг, который боролся под слоем медикаментозного тумана. Она закрыла глаза и выдохнула так, как не выдыхала с четырёх утра.

Она перечитала распечатку ещё раз, медленнее, прослеживая каждую линию пальцем. Всплески были не везде – только в правом полушарии, в височной доле, и это было хорошо. Значит, реактивность сохранена, значит, мозг не отключился полностью, просто ушёл глубоко, туда, куда его загнали барбитураты. Андрей Львович по-прежнему стоял у окна, и она не стала спрашивать, что он думает – знала. Он думал то же, что и она: пока рано, но пока не плохо.

– Держим протокол, – сказала она, возвращая ему распечатку. – Через шесть часов – повторная КТ. Если отёк не нарастает, начнём постепенно снижать дозу.

Он кивнул, не добавив ничего лишнего. Профессиональная краткость, которую она всегда ценила в нём, сейчас была дороже любых утешений. Он не говорил «всё будет хорошо», не клал руку на плечо, не обещал. Просто делал свою работу и давал ей делать её.

Когда он ушёл, Надежда снова повернулась к кровати. Рассветный свет уже заливал палату, делая белые стены голубоватыми, и в этом свете лицо Валерия казалось менее серым, чем ночью – или ей хотелось так думать. Она поправила одеяло у него на груди, разгладила складку, которая никак не влияла ни на что, но ей нужно было что-то делать руками. Потом взяла стакан чая, который принесла Наташа, и сделала глоток. Чай был холодный и приторный, но он прошёл по горлу, и она почувствовала, что во рту ещё оставался привкус ночи – сухой, горький, от которого не помогла бы никакая зубная паста.

Глава26

Телефон в кармане завибрировал. Она достала его, глянула на экран – Марат. Имя, которое ещё месяц назад вызывало боль, теперь просто мигало в списке входящих, как любое другое. Она не ответила. Не потому, что хотела наказать, и не потому, что не было сил говорить,

– просто нечего было сказать. Тот человек, которому она годами объясняла, почему задерживается на работе, почему не может поехать на отдых в августе, почему устаёт, – он больше не существовал для неё. Растворился, как утренний туман за окном, и от него остался только контакт в телефонной книге, который она когда-нибудь удалит, но не сегодня. Сегодня у неё не было ни сил, ни желания на прошлое. Всё, что у неё было, – это стул, рука, которую она держала, и зелёная линия, которая поднималась и опускалась.

В восемь утра началась сменa. Коридор за дверью ожил – зазвучали шаги, голоса, звуки каталок. Палата наполнилась привычным больничным утром, она сидела, держа его за руку, и слушала, как за стеной кто-то громко спрашивал у медсестры, в какой палате лежит полковник Громов. Голос был мужской, резкий, привыкший к тому, что ему отвечают немедленно. Через минуту дверь приоткрылась, и в проёме показалось лицо – незнакомое, квадратное, с короткой стрижкой и глазами, которые мгновенно оценили обстановку: женщина у кровати, мониторы, трубки.

– Вы кто? – спросил он, не входя.

– Врач, – ответила Надежда, не поворачиваясь. – И его девушка.

Мужчина помедлил. Она слышала, как он дышит, – тяжело, через нос, как человек, привыкший к приказам и подчинению, но не к паузам. Потом он всё же вошёл, и за ним – второй, моложе, с папкой в руках. Оба в гражданском, но выправка выдавала их так же чётко, как если бы они были в форме.

– Майор Котов, – сказал первый, доставая удостоверение. – Следственный комитет. Полковнику Громову назначена комиссия по факту аварии. Нам нужно зафиксировать состояние.

Надежда наконец повернулась. Посмотрела на удостоверение, на его лицо, на второго – который уже открывал папку, готовый что-то записывать. Профессиональная часть её мозга включилась мгновенно, оттесняя всё остальное на задний план.

– Состояние стабильно тяжёлое. Медикаментозная кома, барбитуратный протокол. Повторная КТ через пять часов.

Котов сжал челюсть, но промолчал. Второй – тот, что с папкой – сделал пометку. Надежда видела, как они переглянулись, и поняла: им нужно не просто зафиксировать. Им нужно знать, как это произошло, кто виноват, что за цепочка событий привела полковника на операционный стол.

Котов постоял ещё мгновение, потом достал из внутреннего кармана телефон и набрал чей-то номер. Разговор был коротким и тихим – Надежда разобрала только отдельные слова: «кома», «состояние тяжёлое», «лечащий врач». Он убрал телефон и снова повернулся к ней.

– Надежда Юрьевна, – произнёс он, и она поняла, что её фамилию он знал заранее. – Я понимаю вашу позицию. Но есть информация, которая может изменить всё, что вы знаете об этой аварии. Авария, в которой пострадал полковник Громов, не была случайной.

Надежда медленно подняла глаза от монитора. Котов смотрел на неё прямо, без жалости и без бравады – просто сообщал факт, как сообщают координаты или сводку. Второй, с папкой, перестал писать и замер, ожидая её реакции.

– Что вы имеете в виду? – спросила она, и голос не дрогнул, хотя внутри что-то оборвалось – не страх, а что-то холодное, расчётливое, та часть её, которая умела складывать факты в диагноз.

– Тормоза были выведены из строя. Следы вмешательства зафиксированы при первичном осмотре машины. Это не ДТП. Это покушение.

Тишина в палате стала другой – плотной, давящей, как воздух перед грозой. Аппараты продолжали отсчитывать пульс, зелёная линия поднималась и опускалась, и Надежда смотрела на неё, и думала: кто-то хотел, чтобы он не доехал. Кто-то знал, где он будет, когда и по какой дороге. Кто-то рассчитывал, что этого будет достаточно.

– Вы знаете, кто это сделал? – спросила она тихо.

Котов покачал головой.

– Пока нет. Но нам нужна полная картина. И когда полковник придёт в сознание – нам понадобится его показания.

– Когда он придёт в сознание, – повторила, и её голос прозвучал так, будто она пробовала эти слова на вкус, взвешивала их, примеряла к реальности, которая за последние минуты сдвинулась и перекосилась, как картина, с которой сняли раму. – Сначала он придёт в сознание. А потом – ваши вопросы.

Котов не стал спорить. Он кивнул – коротко, по-военному, без лишних движений – и убрал удостоверение во внутренний карман пиджака. Второй, с папкой, закрыл её и прижал к груди, как щит. Оба стояли у двери, и Надежда видела: им хочется сказать ещё что-то, добавить деталь, которая объяснила бы, зачем они пришли именно сейчас, в восемь утра, к человеку в коме. Но они промолчали. Ушли так же тихо, как вошли, и дверь закрылась за ними с мягким щелчком.

Надежда сидела неподвижно. Пальцы её правой руки всё ещё сжимали ладонь Валерия – и она не сразу поняла, что сжимает крепче, чем нужно, что костяшки побелели, что он, пусть и в коме, наверное, чувствует это давление. Она разжала руку, осторожно, по одному пальцу, и положила его ладонь обратно на одеяло, разгладила ткань вокруг, будто поправляла. Потом встала. Ноги затекли, и ей пришлось схватиться за край кровати, чтобы не покачнуться.

Покушение. Не авария. Не случайность, не мокрый асфальт, не усталость водителя. Кто-то залез под машину, вывел тормоза из строя и ушёл, зная, что через несколько часов человек сядет за руль и поедет. Надежда прошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу, на парковке перед госпиталем, стояли машины. И она подумала: которой он ехал, увезли на экспертизу, разбирают по болтам, ищут отпечатки пальцев на тормозных шлангах.

Она вернулась к стулу, села и снова взяла его руку.

– Кто-то хотел тебя убить, – сказала она вслух, глядя на его лицо. – А я должна сидеть здесь и ждать, пока ты очнёшься, чтобы майор Котов задал тебе вопросы.

Глава27

Она замолчала. Монитор пикнул – ровно, без сбоя, просто отмечая очередное сокращение сердца. Надежда прислушалась к этому звуку, как прислушивалась к нему всю ночь, и подумала: она не знает, кто его враги. Она не знает, что он расследовал, кому перешёл дорогу, чьи интересы задел. Но она знает одно – тот, кто это сделал, пока свободен. И пока он свободен, Валерию угрожает не только отёк мозга.

Дверь открылась снова – через час, может, больше. Надежда не следила за временем, оно потеряло значение, растворилось в ритме аппаратов и сером свете, который так и не стал по-настоящему дневным. На пороге стояла женщина – высокая, прямая, в тёмном пальто, застёгнутом до горла. Лицо жёсткое, красивое, с тонкими морщинами у рта, которые говорили о привычке сжимать губы. Волосы собраны назад, и от этого лицо казалось ещё строже, ещё закрытее. Она смотрела на Надежду – не на кровать, не на мониторы, а именно на неё, и в этом взгляде было что-то, от чего Надежда мгновенно выпустила руку Валерия.

– Вы кто? – спросила женщина, и голос был ровный, холодный, как стекло, к которому Надежда только что прижималась лбом.

– Его лечащий врач и его женщина, – ответила Надежда, и услышала, как прозвучало это – привычно, автоматически.

Женщина не моргнула. Не шевельнулась. Только чуть сузила глаза, и Надежда увидела в этом микроскопическом движении то, что другой не заметил бы, – оценку. Быструю, профессиональную, безжалостную. Эта женщина привыкла взвешивать людей и принимать решения за секунды.

– Его женщина – это я, а вы что то придумали себе– сказала женщина и вошла. Каблуки стукнули по кафелю – ровно, размеренно, – я Лариса.– представилась она.

Надежда встала. Стул отъехал назад, ножки скрипнули по кафелю, и в тишине палаты этот звук прозвучал как выстрел. Женщина остановилась в двух шагах от кровати, и Надежда увидела её глаза вблизи – тёмные, сухие, без единой слезинки. Не глаза человека, который пришёл к постели больного. Глаза человека, который пришёл предъявить права.

– А вы та самая врач, которая решила, что раз она спасла ему жизнь, то ей принадлежит и остальное. – Лариса произнесла это тихо, почти ласково, и от этой ласковости по шее Надежды пополз холодок. – Я четыре года была рядом с ним. Четыре года. А вы – сколько? Месяц? Два?

Надежда не ответила. Она смотрела на Ларису и видела: та не плакала. Не подходила к кровати. Не смотрела на мониторы. Не спросила, какое давление, какой отёк, какие шансы. Она стояла и говорила о себе – о своих годах, о своём присутствии, о том, что принадлежит ей. И Валерий лежал между ними, серый, неподвижный, с трубкой в горле, и его сердце билось ровно, потому что барбитураты не позволяли ему реагировать даже на то, что происходило вокруг.

– Вы не спросили о его состоянии, – сказала Надежда, и голос её был ровным, но руки – руки она спрятала за спину, потому что они снова начали дрожать. – Вы вошли и не спросили.

Лариса повернулась к ней – медленно, как на сцене, как женщина, которая знает, что каждое её движение смотрят.

– Я знаю его состояние. Я уже говорила с Котовым. Это вы, Надежда Юрьевна, не знаете одной вещи – вы в его жизни временный человек. Вы та, которая оказалась рядом в нужный момент, и я вам за это благодарна. Но «благодарна» не значит «уступаю».

Тишина. Аппарат пикнул – и ещё раз, и ещё, ровно, безучастно. Надежда почувствовала, как внутри поднимается то, что она давила всю ночь – не страх, не усталость, а ярость, густая и тёмная, которая наконец нашла выход.

– Мы расстались, когда он переехал в Питер, – сказала Лариса, и голос её дрогнул впервые – едва заметно, на долю секунды, как трещина в льду, которую тут же затянуло. – Но это ничего не меняет. Он вернётся ко мне. Он всегда возвращается.

Надежда слушала и видела: Лариса стоит так, что не касается ни кровати, ни стула, ни стены – ничего, что могло бы её удержать или выдать слабость. Она стояла в пространстве палаты, как посторонний предмет, красивый и холодный, и единственное, что её касалось, – это воздух, который она забирала и отдавала, ровно и размеренно.

– Четыре года, – повторила Лариса, и теперь в голосе не было ласковости. Была усталость – та самая, которая накапливается не за одну ночь, а за сотни ночей, проведённых в ожидании, в пустой квартире, в тишине, где телефон молчит, потому что он на задании, и ты не знаешь, жив ли он. – Я четыре года ждала его из командировок. Четыре года ждала от него приложения. Но сейчас я это получу и вы мне не помешаете.

– Расставание – это когда двое расходятся, – сказала Надежда тихо, и каждое слово давалось ей с усилием, потому что ярость внутри не утихла, а уплотнилась, стала тяжёлой и тёмной, как свинец. – А вы пришли сюда не потому, хотите его. Вы пришли потому, что узнали, что он может не выжить. И первое, что вы сделали, – позвонили Котову, а потом надели пальто и приехали забирать все его. Не навестить. Забирать.

Лариса замерла. Каблуки перестали стучать. И в этом молчании Надежда увидела то, что искала – не страх, не боль, а узнавание. Лариса поняла, что её раскусили, и на мгновение, на одно короткое мгновение, маска дала трещину – губы сжались плотнее, морщины у рта стали глубже, и она выглядела не на сорок, а на все пятьдесят. Потом маска встала на место, и Лариса повернулась к кровати. Впервые с момента входа она посмотрела на Валерия – по-настоящему посмотрела, и Надежда увидела, как что-то дрогнуло в её тёмных сухих глазах, что-то, что она прятала за пальто и каблуками и словами о правах.

Лариса стояла неподвижно, и Надежда ждала – не слов, не ответа, а чего-то другого, чего сама не могла назвать. Может быть, слёз. Может быть, того, что Лариса наконец протянет руку и коснётся его лица, как касалась бы живого, и тогда всё встанет на места и можно будет понять, кто из них здесь лишняя.

Но Лариса не коснулась. Она стояла, смотрела, и её пальцы – ухоженные, с тёмным лаком – сжались в кулаки, медленно, по одному, как будто она удерживала что-то внутри, что рвалось наружу. Потом она отвернулась. Просто отвернулась от кровати, как от окна, в котором нечего смотреть, и снова посмотрела на Надежду.

– Вы не знаете его, – сказала Лариса, и голос снова стал ровным, как скальпель. – Вы знаете его тело. Вы знаете, где у него шрамы и какое давление. Но вы не знаете, что он молчит, когда ему больно. Что он не звонит первым. Что он уходит, не объясняя куда, и возвращается, когда сам решит, а не когда его зовут. Вы не знаете, что он не любит, когда за него решают. – Она сделала паузу, и в этой паузе было всё – четыре года, сотни ночей. – А я знаю.

Надежда молчала. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что в словах Ларисы была правда – та правда, которую не отменить врачебным доступом или бессонной ночью у постели. Она знала его тело. Знала, как бьётся его сердце, как дышат его лёгкие, как реагирует мозг на барбитураты. Но она не знала, молчит ли он, когда ему больно. Она знала только то, что он говорил.

– Когда он очнётся, – сказала Надежда, и голос её прозвучал тише, чем она ожидала, – он сам решит, кто ему нужен. Не я и не вы. Он.

Лариса смотрела на неё долго – так долго, что монитор успел пикнуть шесть раз, отсчитав шесть ударов сердца, которое принадлежало не им обеим, а только ему. Потом она кивнула – не как Котов, по-военному, а как женщина, которая соглашается не потому, что верит, а потому, что пока не видит другого выхода.

– Я приду завтра, – сказала она и пошла к двери. Каблуки стучали по кафелю – ровно, размеренно, без единого сбоя. Дверь закрылась за ней с тем же мягким щелчком, что и после Котова, и палата снова стала пустой – стул, кровать, зелёная линия, и Надежда, которая стояла посреди неё и не знала, победила она или проиграла

Надежда медленно выдохнула, чувствуя, как напряжение, державшее её всё это время, отступает, оставляя после себя звенящую пустоту. Воздух в палате всё ещё был густым от тяжёлых духов Ларисы, и этот сладкий, приторный запах теперь казался чужеродным, почти враждебным среди стерильного холода больницы. Она подошла к окну и распахнула створку, жадно впуская утреннюю свежесть. Холодный ветер ударил в лицо, прогоняя остатки липкого оцепенения, и где-то внизу, на сером асфальте парковки, захлопнулась дверца машины. Надежда не стала смотреть вниз – она знала, что увидит лишь удаляющийся силуэт в тёмном пальто, но ей не хотелось подтверждать реальность этого ухода.

Покушение. Лариса. Четыре года ожидания. Факты накладывались друг на друга, как слои грязи на ране, и Надежда понимала, что простая медицинская карта больше не объясняет происходящего. За каждым шрамом, который она зашивала, стояла история, о которой он молчал, и теперь эти молчания грозили стать громче любых слов.

Глава28

Надежда села на стул, подтянув колени к груди, и уткнулась подбородком в руки. Она вспомнила слова Ларисы о том, что он не любит, когда за него решают. Ирония ситуации заключалась в том, что сейчас он был максимально лишён права выбора – его тело принадлежало аппаратам, его сознание – химии, а его жизнь – тем, кто ждал за дверью палаты. Но Надежда знала: как только барбитураты отступят и туман рассеется, Валерий Громов снова станет тем человеком, который принимает решения сам. И тогда ей придётся ответить не только на вопросы майора Котова, но и на собственный внутренний вопрос: готова ли она быть рядом с человеком, чья жизнь соткана из тайн, которые могут стоить ему жизни снова.

За окном окончательно рассвело, и голубоватый свет сменился ярким, безжалостным дневным. На коридоре снова зашумели голоса, кто-то громко смеялся, звенели инструменты на тележке санитарки. Жизнь больницы входила в свой обычный ритм, равнодушная к драмам, разворачивающимся за закрытыми дверями отдельных палат. Надежда закрыла глаза и прислушалась к дыханию – тихому, размеренному, живому. Она не знала, что будет завтра, когда Лариса вернётся со своими правами и претензиями. Но сейчас, в эту секунду, между ними не было ни прошлого Ларисы, ни измен Марата, ни служебных тайн полковника Громова. Были только они двое и тонкая нить доверия, которую она не собиралась отпускать, сколько бы ветров ни дуло из открытого окна.

Надежда не помнила, как приняла решение. Оно пришло не мыслью, а телом – ноющими коленями, сухостью во рту, тяжестью в плечах, которые, казалось, несут вес не одной ночи, а всех ночей сразу. Она поднялась, осторожно опустила его руку на одеяло и выпрямилась. Пальцы онемели от долгого сжимания, и она сжала и разжала кулак, разгоняя кровь.

Она нашла дежурного хирурга в ординаторской – Анна Сергеевна пила чай, не снимая халата, и подняла глаза от кружки с тем выражением, которое бывает у людей, привыкших к чужим решениям.

– Я уезжу на несколько часов, – сказала Надежда. – Мониторы в норме, протокол не меняется. Если что-то сдвинется – звоните. Сразу.

Анна Сергеевна кивнула, не задавая вопросов. Надежда видела в её взгляде понимание – не сочувствие, не любопытство, а спокойное, профессиональное понимание: иногда врач уходит от пациента, потому что если не уйдёт, то сломается.

Квартира Валерия нашлась не сразу. Надежда набрала адрес в навигаторе, и тот повёл её через незнакомые дворы, мимо гаражей и детсадов, в район, который она не знала, хотя прожила в Питере всю жизнь. Пятый этаж, лифт не работал. Она поднялась пешком, и к моменту, когда вставила ключ в замок – он был в пакете, который ей отдали вместе с документами из бардачка машины, – ноги гудели.

Дверь открылась, и Надежда шагнула внутрь. Квартира пахла пустотой – не грязью, а именно пустотой, как пахнут комнаты, в которых живут, но не обитают. Кровать застелена жёстко, по-армейски. На столе – кружки с присохшим кофе которое они пили утром, и в спешке оставили не мытые. На подоконнике – кактус в глиняном горшке, единственное живое существо, которому он, видимо, доверял.

Она прошла в комнату и остановилась. У стены стоял шкаф, и его створка была приоткрыта, как будто кто-то торопился и не закрыл до конца. Надежда подошла и потянула дверь на себя – машинально, без цели, просто потому что рука потянулась. Женские туфли. На верхней полке – платье, аккуратно сложенное, и рядом – коробка с чем-то, что она не стала доставать. Лариса здесь жила. Или бывает. Или бывала. Надежда закрыла шкаф и отступила.

И тут входная дверь щёлкнула.

Надежда обернулась, сердце забилось громче. В дверях стоял человек в чёрной кожаной куртке, с усталым взглядом и небритым подбородком. Он не сказал ни слова, просто стоял и смотрел на неё. Надежда узнала его сразу – это был Котов, майор Котов.

– Я знал, что вы здесь, – наконец произнёс он, делая шаг вперёд. Глаза его блеснули, и Надежда поняла, что он не просто так здесь. Он явно хотел что-то сказать или сделать.

– Я пришла потому что не могла по другому. – ответила она, стараясь удержать дрожь в голосе.

Котов кивнул, как будто он ожидал именно этих слов.

Котов шагнул ближе, его взгляд стал более внимательным.

– Я пришел, потому что мне нужно поговорить с вами о вашем муже, – начал он. – Марате.

Надежда почувствовала, как её сердце забилось быстрее. Она не ожидала, что Котов начнёт с Марата.

– Марат? – повторила она, стараясь скрыть тревогу. – Что с ним?

Котов кивнул.

– Да, у нас есть некоторые вопросы, которые касаются его службы. Мы подозреваем его в коррупции.

Надежда почувствовала, как её мироздание рушится. Она знала, что Марат не идеален, но коррупция? Это было слишком.

– Вы уверены? – спросила она, пытаясь сохранить спокойствие.

– Есть доказательства, и мы надеемся, что когда пройдёт в себя полковник он поможет нам разобраться.

Надежда сидела в кресле, чувствуя, как её мир переворачивается с ног на голову. Она не могла поверить, что Марат, человек, которого она знала так долго, мог быть вовлечён в что-то подобное.

– Я не знаю, что сказать, – призналась она. – Он всегда казался мне честным человеком.

Котов кивнул, поняв её чувства.

– Мы понимаем, что это тяжёлое, – сказал он. —Я надеюсь наш разговор не выйдет за пределы квартиры.

Надежда кивнула, пытаясь сглотнуть комок в горле.

–Да, конечно – промолвила она, чувствуя, как её мир рушится вокруг.

Котов достал из-под куртки тонкую папку – не ту, с которой приходил в госпиталь, другую, потёртую, с подклеенным углом. Положил на стол рядом с кружкой и раскрыл. Надежда увидела фотографии – несколько штук, сделанных явно издалека, зернистые, нечёткие. Марат на одной из них стоял у машины рядом с мужчиной в пальто, лицо которого было повёрнуто от камеры. На другой – та же машина, та же поза, но другой день, другая одежда. На третьей – конверт, который переходил из руки в руку.

– Мы наблюдаем за этим человеком уже полгода, – сказал Котов, указывая на мужчину в пальто. – Он занимается поставками на Северный флот. Контракты, откаты, тендеры. Ваш муж – промежуточное звено. Он подписывает документы, которые пропускают эти поставки через управление.

Надежда смотрела на фотографии и не узнавала человека на них. Марат улыбался – той самой улыбкой, которую она помнила по их первым годам, открытой, расслабленной. Он улыбался человеку, которому передавал конверт, и от этой улыбки стало физически плохо.

– При чём здесь Валерий? – спросила она, и голос прозвучал глухо, как из-под воды.

Котов закрыл папку. Посмотрел на неё – не как следователь на свидетеля, а как человек, который выбирает, сколько правды можно доверить.

– Полковник Громов вёл это дело. Последние недели. Он собирал улики – те самые, которые вы сейчас видели, и другие, гораздо серьёзнее. Мы подозреваем, что кто-то из людей, чьи имена есть в его материалах, узнали о расследовании. И решил остановить его. – Котов помолчал. – Машина, у которой были выведены из строя тормоза, – это не случайность. Это предупреждение. Или ликвидация.

Надежда встала. Ноги не держали, и она схватилась за спинку кресла, пальцы впились в кожаную обивку. Она думала о покушении, о Ларисе, о четырёх годах ожидания, о том, что Валерий молчит, когда ему больно. А он молчал не потому, что не умел говорить. Он молчал, потому что не хотел чтоб она в это окуналась.

– Марата задержат? – спросила она, и собственный голос показался ей чужим.

Котов не отвёл взгляда.

– Не уверен. Но его имя всплыло в материалах полковника Громова. Этого пока достаточно, чтобы задать вопросы. И достаточно, чтобы подозревать, – он сделал паузу, – Всего доброго Надежда,– развернувшись вышел из квартиры.

Надежда посмотрела на шкаф, где прятались туфли Ларисы, потом на стол с присохшим кофе, потом на кактус на подоконнике. Квартира, которая пахла пустотой, вдруг перестала быть пустой. Она была полна – полна тайн, собранных по крупицам человеком, который молчал, который не хотел разрушать жизнь Нади еще больше.