Текст книги "Лечение измены от полковника (СИ)"

Автор книги: Елена Ткачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 11 страниц)

Глава38

Дом был в получасе езды от города – в элитном поселке, за высоким забором и проходной с охраной. Двухэтажный, из тёмного кирпича, с большими окнами и террасой, выходящей в сосновый лес. Надежда вышла из машины и остановилась, глядя на него. Валерий стоял рядом, руки в карманах куртки, и молчал. Ждал.

Внутри пахло свежей краской и деревом. Стены светлые, полы тёплые, паркетные. На первом этаже – просторная кухня с панорамным окном, гостиная с камином, маленькая комната, которую он назвал «кабинетом», и сказал это так, будто сам не верил, что ему нужен кабинет. Лестница на второй этаж деревянная, со скрипучей ступенькой посередине – он наступил на неё и поморщился, и Надежда впервые за утро улыбнулась.

На втором этаже три комнаты. Главная – широкая, с балконом, окном в лес и кроватью, на которой ещё не было постельного белья. Он показал вторую – поменьше, с пустыми стенами и новым пластиковым окном – и замолчал. Надежда смотрела на него и видела, как он стоит в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, и смотрит на эту пустую комнату с выражением, которое она не сразу узнала. Потом поняла. Он смотрел на неё так же, как утром на тест – без страха, но с чем-то очень серьёзным и очень тихим внутри.

– Это для ребёнка, – сказал он. Не спросил. Сказал.

Надежда прошла внутрь. Встала посреди пустой комнаты. Стены белые, чистые, пахли шпаклёвкой. За окном качались сосны, и от их ровного, медленного движения кружилась голова – или не от сосен. Она положила ладонь на живот – привычным, защитным жестом, которого раньше не делала – и почувствовала, как что-то окончательно встало на место. Не ребёнок, не дом, не предложение. А то, что этот человек рядом с ней уже всё решил. Не за неё – с ней. И что холодный кафель ванной, и тест на полоски, и эта пустая белая комната с запахом свежего ремонта – всё это было его способом сказать то, что он не умел говорить словами.

Она повернулась к нему. Он стоял в дверном проёме, и от него шёл тот самый покой, который она привыкла чувствовать рядом с ним, – покой человека, который больше не торопится, не ждёт приказа, не смотрит на часы. Покой человека, который наконец дома.

– Ты уже всё решил, – сказала она. Не спросила.

Валерий чуть повёл подбородком – не отрицание и не подтверждение, а что-то между.

– Я решил, что хочу, чтобы ты решала, – ответил он. – Но да. Я надеялся.

Надежда посмотрела на пустые стены, на окно, за которым сосны качались ровно и медленно, будто дышали. Потом – на свои руки, на ладонь, которой только что касалась живота. Потом снова на него.

– Да, – сказала она. – Да, Валера. Я выйду за тебя.

Он не двинулся. Не шагнул к ней, не улыбнулся. Только глаза изменились – что-то в них сдвинулось, как запор, который держали слишком долго. Он выдохнул, коротко, через нос, и опустил голову. Потом поднял, и она увидела, что у него мокрые ресницы, хотя лица сухое.

– Хорошо, – сказал он. Голос был ровный, но в нём дрожало что-то, что он не мог или не хотел прятать. – Хорошо, Надя.

Он подошёл, обнял её – прямо посреди пустой комнаты, пахнущей шпаклёвкой и новым пластиком, – и она ощутила, как его сердце стучит под её щекой. Быстро. Не ровно и медленно, как утром, а быстро, сбивчиво, и она поняла, что он боялся. Всё утро боялся. Сидел на кафеле и боялся, что она скажет «нет» или «не сейчас» или «я не готова». И молчал об этом, и держал её за руку, и делал предложение так, будто это было само собой разумеется, – а внутри стоял тот же страх, который она знала по себе.

За окном сосны качались. Тихо, ровно, без ветра. Надежда прижалась к нему теснее, и подумала, что им предстоит ещё многое – врачи, оформление, его документы, её развод, который всё ещё был свежей раной, и ребёнок, который рос внутри неё крошечный, невидимый, уже меняющий всё. Но сейчас, в этой пустой комнате, в его руках, ей впервые казалось, что всё это не страшно. Что это просто жизнь – обычная, нестрашная, – и они справятся.

Они стояли так долго – достаточно, чтобы солнце за окном сдвинулось и легло косой полосой на паркет. Валерий первым разомкнул руки, но не отошёл – просто чуть повернул её к себе, посмотрел вниз. Лицо у него было уже другое – не напряжённое, не ожидающее. Спокойное. Будто человек, который нёс что-то тяжёлое и наконец поставил.

– Поедем домой, – сказал он. – Тебе надо поесть. И к врачу записаться.

Надежда кивнула. Он был прав. Тошнота отступила, но на её месте осталась пустая, звенящая легкость, от которой ноги не слушались. Она подумала, что ещё вчера слово «дом» означало квартиру с тонкими стенами и чужими запахами через перекрытие. А теперь за этим словом стоял двухэтажный кирпичный дом с пустой белой комнатой и скрипучей ступенькой, и это было так странно и так правильно, что она не находила слов.

В машине он включил радио – негромко, на первой станции, что поймалась. Играл старый шансон, и Валерий не переключил, хотя обычно морщился. Ехал молча, одной рукой на руле, другой – на её колене. Надежда смотрела на дорогу, на мелькающие за окном сосны, на его пальцы, которые лежали тяжело и спокойно.

У подъезда он заглушил мотор и посидел секунду, не выключая фары. Потом повернулся к ней и сказал – негромко, серьёзно, без той кривой усмешки, которая делала его моложе:

– Надя. Я скажу тебе это ещё не раз. Но ты запомни первое. Я никуда не денусь. Ни сегодня, ни через месяц, ни когда будет трудно. Ты слышишь?

Она слышала. И впервые за долгое время – поверила.

На следующее утро Надежда позвонила в женскую консультацию. Трубку долго не брали, потом щёлкнуло, и недовольный голос секретаря сказал, что запись на следующую неделю только по утрам. Надежда назвала имя, дату последних месячных – ту, которую высчитала ночью, лежа без сна рядом с Валерием, – и ей назначили четверг, на девять.

Валерий собрался ехать с ней. Она не возражала. Хотела возразить – сказать, что это просто осмотр, что ей не нужен сопровождающий, что она взрослая женщина и сама дойдёт до кабинета. Но посмотрела на него – он стоял в прихожей, уже в куртке, с ключами в руке, и лицо у него было такое, будто он едет не на приём, а на операцию, – и промолчала.

В коридоре поликлиники пахло хлоркой и старыми полами. Надежда сидела на скамейке у кабинета и сжимала в руках направление – мятый бланк, который ей выдали в регистратуре. Валерий сидел рядом, колени широко, локти на бёдрах, и молчал. Смотрел в пол. Надежда подумала, что он, наверное, так же сидел перед операциями, перед допросами, перед всем тем, о чём она не спрашивала, – собранный, неподвижный, с лицом, на котором ничего не читалось.

– Тарасова, – открылась дверь, и акушер-гинеколог – женщина лет пятидесяти, в очках на цепочке – кивнула ей. – Заходите.

Надежда встала и поморщила фамилия бывшего мужа была не к месту. Валерий поднялся тоже, и врач посмотрела на него – коротко, оценивающе, – и сказала:

– Мужчины могут подождать здесь.

Он сел обратно. Без слова. Только глаза проводили её до двери.

Кабинет был маленький, с узкой кушеткой, застеленной белой бумагой, и плакатом на стене – развитие плода по неделям, от горошины до кулака. Надежда села в кресло напротив стола, положила направление на край, и врач – имя на бейдже: Тамара Петровна – раскрыла карту, которую ей передали из регистратуры.

– Последние месячные – когда? – спросила она, не поднимая глаз.

Надежда назвала дату. Врач записала, посчитала что-то в уме, кивнула.

– Значит, срок около восьми-девяти недель. Давайте посмотрим.

Кушетка была холодная, бумага шуршала под спиной. Надежда лежала и смотрела в белый потолок, пока врач ощупывала живот – уверенно, привычно, руками, которые делали это тысячи раз. Тамара Петровна молчала, и молчание это было другим – не тревожным, как в коридоре, а рабочим, деловым, от которого становилось спокойнее.

– Ложитесь на спину, – сказала врач и потянулась к аппарату УЗИ в углу. – Посмотрим, что там.

Гель был холодный. Надежда вздрогнула, и врач буркнула: – Потерпите, – и прижала датчик. На экране – маленьком, мутноватом – пошли серые тени. Врач водила датчиком по животу, чуть нажимая, и Надежда смотрела на экран и ничего не понимала – только тени, только серая рябь.

Потом на экране появилось что-то округлое, тёмное, и внутри – две крошечные точки, мерцающие, быстрые.

– Вот, – сказала Тамара Петровна и ткнула пальцем в экран. – Вот и вот. Двойня.

Надежда не шевелилась. Смотрела на экран, на две мерцающие точки, и слышала, как где-то далеко, за стеной, в коридоре, скрипнула скамейка – Валерий встал.

Надежда открыла рот, но воздух не пошёл. Двойня. Две мерцающие точки на мутном экране – две точки, которые она не ждала, не планировала, не учитывала, когда считала недели и успокаивала себя тем, что справится. С одним – справится. С двумя – она не знала.

Тамара Петровна выключила датчик, протянула ей бумажное полотенце.

– Вытрите живот. И одевайтесь. – Голос был ровный, деловой, будто она говорила не о том, что только что перевернуло Надеждин мир, а о давлении или температуре.

Она оделась механически, руками, которые снова не слушались. Расправила футболку, застегнула джинсы – те сидели ещё свободно, но она знала, что скоро не будут. Подумала, что нужно купить новые. Потом подумала, что нужно купить всё. Две кроватки. Две коляски. Два всего. И от этой мысли её вдруг затрясло – мелко, изнутри, как будто температура поднималась.

В коридоре Валерий стоял у скамейки. Не сидел – стоял. Руки вдоль тела, лицо замкнутое. Он увидел её в дверях и шагнул навстречу, и она поняла по его глазам, что он услышал. Может, через стену, может, через дверь – он услышал.

– Двойня, – сказала она. Голос прозвучал чужим, плоским, будто принадлежал кому-то другому. – Валера, двойня.

Он моргнул. Один раз. Потом его рука – тяжёлая, привычная – легла ей на затылок, и он притянул её к себе, прямо посреди коридора поликлиники, мимо шедшей мимо медсестры и женщины с направлением в руках. Надежда уткнулась ему в грудь и почувствовала, как его сердце снова стучит быстро-быстро, сбивчиво, как тогда в пустой комнате.

– Двойня, – повторил он тихо, в её макушку. И потом, после паузы, в которой она слышала только его пульс и далёкий скрип медсестриных тапочек: – Ну, хорошо. Значит, две комнаты.

В машине он не сразу завёл мотор. Сидел, держа руль обеими руками, и смотрел вперед – на пустую стоянку, на чахлый куст сирени у забора поликлиники. Надежда ждала. Она уже поняла, что в такие минуты его лучше не торопить – он складывает что-то внутри, собирает, как собирают оружие, по частям, проверяя каждую.

– Знаешь, – сказал он, не поворачивая головы, – вчера мне позвонил Серёга Логинов. Бывший сослуживец. Мы вместе служили, потом его перевели. Он ушёл со службы раньше меня, уехал на юг, открыл там что-то своё. Теперь обратно вернулся.

Надежда смотрела на его профиль – ровный, с морщиной у рта, которая сегодня была глубже обычного. Она молчала, потому что чувствовала – он не просто рассказывает.

– Предлагает открыть охранное агентство. Он – бизнес, я – структура и люди. У него есть деньги, у меня – связи. Он говорит, рынок растёт, посёлки такие, как наш, строятся по всей области, всем нужна охрана.

Он замолчал. Большой палец постукивал по рулю – ровно, как метроном. Надежда вдруг подумала, что он боится. Не двойни, не ребёнка – он уже доказал, что не боится. Он боится предложить ей ещё одну перемену, ещё один новый поворот в утре, которое и так перевернуло всё.

– Валера, – сказала она. – Ты хочешь этого?

Он повернулся к ней. Посмотрел – прямо, как всегда, без увёртки.

– Я хочу, чтобы у нас было своё дело. Не пенсия, не подработка. Своё. Чтобы я был дома, а не на сутках, не в командировках. Чтобы дети видели отца за столом, а не по телефону. – Он помолчал. – Но если не получится – не получится. Я и так справлюсь.

Надежда положила ладонь на его руку – ту, что лежала на руле. Его пальцы были тёплые, чуть шершавые, и под ними она почувствовала, как руль вибрирует от нетронутого мотора.

– Встретимся на следующей неделе. Посмотрим, что он предлагает. Если цифры нормальные – я согласен.– сказал Валерий, и в голосе его впервые за утро проскользнула нота, которую она узнала – не страх, не напряжение, а азарт, тихий, сдержанный, как у человека, который давно не позволял себе хотеть чего-то для себя.

Эпилог

Прошло шесть месяцев.

Надежда стояла на террасе нового дома, босиком по тёплым доскам, и смотрела, как Валерий таскает из машины детскую кроватку – вторую, разобранную, в плоской коробке, которую он держал одной рукой, как держат что-то лёгкое, хотя картон был тяжёлый. Первая уже стояла наверху, в той самой белой комнате, только теперь стены были не белые – нежно-жёлтые, наклеенные обоями, которые она выбирала три часа в магазине, пока он стоял рядом и молча кивал на каждый вариант, пока продавщица не спросила: «А может, вы сами решите?» – и он ответил совершенно серьёзно: «Нет. Она решает. Я ношу.»

Живот был большой – круглый, тугой, будто спрятанный под кожей шар, который мешал наклоняться, спать на спине и завязывать шнурки. Надежда привыкла к нему за эти месяцы, как привыкают к чему-то, что сначала пугает, а потом становится частью тела, частью тебя. Дети пинались – оба, по очереди, будто договаривались, и она чувствовала каждый толчок, и каждый раз замирала и хватала Валерия за руку, прижимала к животу, и он стоял неподвижно, с лицом, на котором проступало что-то совсем не полковничье – мягкое, растерянное, мальчишеское.

Охранное агентство работало. Третий месяц – с двумя объектами, с командой из шести человек, которых Валерий набрал сам, проверил каждого, как проверял раньше – по взглядам, по паузам в разговоре, по тому, как человек держит спину. Серёга Логинов привёз деньги и схемы, Валерий привёл людей и дисциплину. Они сняли офис на окраине, обставили его дешёвой мебелью и белой доской, на которой Серёга писал маркером цифры, а Валерий – фамилии и графики. Надежда была там один раз. Постояла в дверях, посмотрела на него – в гражданском, в свитере, без погон, без выправки, но с той же осанкой, с тем же взглядом, – и подумала, что он наконец нашёл место, где его упрямство и его привычка отвечать за других не выглядят лишними.

Свадьбу сыграли тихо – в загсе, вдвоём, без свидетелей и белого платья. Надежда была в простом платье, которое купила накануне, синее, под глаза, и Валерий – в костюме, который явно не носил со службы, и который сидел на нём чуть свободнее, чем должен был. Свидетелями расписались Серёга Логинов и его жена – рыжая, веснушчатая, шумная, которая тут же обняла Надежду и сказала: «Ну вот, теперь ты наша.» Надежда улыбнулась, и улыбка вышла кривой, неловкой, потому что она не знала, что чувствует – облегчение или страх, или то и другое сразу, перемешанное, как перемешано было всё в эти полгода.

Вечером Валерий жарил мясо на террасе – в новом мангале, который собрал сам, ругаясь на инструкции и шурупы, – а Надежда сидела в кресле, ноги на перила, и смотрела, как сосны темнеют, как небо из голубого становится серым, а потом – тёмно-синим, с первыми звёздами, мелкими и колючими, как иголки. Дети пинались – оба сразу, будто поздравляли, – и она положила ладони на живот и сказала:

– Валер. Они сегодня активные.

Он обернулся от мангала, шпажки в руке, лицо освещено снизу угольями, и она увидела в нём то, чего не видела раньше, – не полковника, не мужчину с дороги, не того, кто сидел на кафеле рядом с тестом, – а кого-то другого. Человека, который нашёл своё место и стоял в нём уверенно, как стоят только те, кто долго его искал.

– Иди сюда, – сказал он. – Пусть поздороваются.

Она подошла. Он положил шпажку на край мангала, приложил обе ладони к животу – тяжело, осторожно, как прикладывают руки к чему-то хрупкому и ценному, – и замер. Один из детей толкнулся прямо под его пальцами, сильно, отчётливо, и Валерий выдохнул – коротко, через нос, тем же выдохом, каким выдохнул тогда, в пустой комнате, когда она сказала «да».

– Сильные, – сказал он тихо. – Оба сильные.

Надежда смотрела на его руки на своём животе, на угли, которые догорали в мангале, на первые звёзды, которые становились всё гуще, и думала, что полгода назад она стояла на кафеле в ванной и думала, что жизнь кончена. А жизнь не кончилась. Она просто свернула – с дороги, которую Надежда знала наизусть, на ту, которую не знала вообще, – и привела сюда, к террасе, к соснам, к человеку, который жарил мясо и прикладывал ладони к её животу с таким выражением, будто держал в руках всё, что у него было.

Роды начались ночью – в третьем часу, когда Надежда проснулась от тянущей боли внизу живота, тупой и глубокой, которая шла волнами и отступала. Она лежала, не шевелясь, и слушала темноту, пытаясь понять – это оно или просто тренировочные схватки. Потом пришла следующая волна, сильнее, и она поняла – оно.

Валерий проснулся мгновенно, будто она его позвала. Сел на кровати, посмотрел на неё – и его лицо собралось в ту же маску, что в коридоре поликлиники, когда он ждал за дверью. Молча, без вопросов. Кивнул, встал, начал собирать сумку, которую они приготовили неделю назад и поставили у двери – два пакета: один с её вещами, другой с детскими – распашонки, пелёнки, крошечные шапочки, которые она гладила утюгом дважды, хотя никто не просил.

В машине он гнал. Не быстро – ровно, уверенно, как ехал всё, что делал. Надежда сидела на переднем сиденье, вцепившись в ручку над дверью, и дышала так, как учили на курсах – вдох, два-три, выдох. Боли шли всё чаще, всё теснее, и между ними оставалось всё меньше воздуха. Она подумала, что нужно было послушать Тамару Петровну и лечь в патологию заранее, но отмахнулась – и вот теперь ехала по пустой ночной трассе, ловя ртом воздух.

В род зал его не пустили. Он стоял у двери, тяжёлый, с лицом, на котором ничего не читалось, и Надежда поймала его взгляд – прежде чем её повели по коридору, белому, больничному, пахнущему тем же, чем пахла поликлиника шесть месяцев назад. Хлоркой и старыми полами. Она обернулась. Он кивнул. Один раз. Она кивнула в ответ и пошла.

Родовой зал был яркий, белый, с лампой, которая била в глаза. Акушерка – молодая, с быстрыми руками и голосом, который не терпел возражений, – сказала: «Ложимся, тужимся, когда скажу.» Надежда тужилась. Боль была такой, что она не видела потолка, не слышала голосов, не помнила, как дышать, – только давила, давила из себя что-то, что росло внутри восемь месяцев и теперь рвалось наружу. Время пропало. Не было часов, не было пауз – только боль и чужой голос, который считал: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, отдыхаем.

Первый родился в пять сорок три утра. Крик – тонкий, сиплый, неуверенный, будто проверяли, работает ли голос. Акушерка положила на грудь – мокрый, тёплый, скользкий, с личиком, сжатым в гримасе, – и Надежда увидела его, и всё внутри остановилось. Крошечный. Совсем крошечный. Она не успела сказать ничего – потому что через четыре минуты пришёл второй – и второй кричал громче, злее, будто возмущался, что заставили ждать.

Валерий зашёл в палату. Надежда лежала – бледная, с сухими губами и руками, которые всё ещё дрожали, —он шёл не быстро. Шаг, пауза, шаг – будто проверял, можно ли. Медсестра передала ему в руки два свёртка – по одному на каждой сгибе, – и лицо у него было такое, какого она не видела ни разу. Не маска. Не полковник. Не собранный. Разобранный. Глаза мокрые, губы сжаты, и подбородок трясся – мелко, едва заметно, как у человека, который держит что-то очень тяжёлое и знает, что не уронит, но тело не слушается.

Он остановился у кровати. Посмотрел на неё – сверху вниз, как всегда, – и она увидела, как он сглотнул, как кадык дёрнулся, и как он сказал – тихо, хрипло, не своим голосом:

– Надя. Сыновья.

Сыновья. Два. Она протянула руки, и он наклонился, осторожно, и положил их – одного, потом другого – ей на грудь, на живот, туда, где они жили все эти месяцы. Они были тёплые, тяжёлые, крошечные, в одинаковых полосатых чепчиках, и оба спали – один с открытым ртом, другой с кулачком у щеки. Надежда смотрела на них и не узнавала – не лица, не черты, просто не верила, что они здесь, что они настоящие, что это не экран с серой рябью, а кожа, дыхание, вес.

Валерий сел на край кровати. Стул стоял рядом, но он не сел на стул – сел на кровать, тяжело, будто ноги не держали. Положил руку – одну – поверх её руки, поверх свёртков, и Надежда почувствовала, как его пальцы дрожат. Он молчал. Она тоже молчала. И в этом молчании не нужно было ничего – ни слов, ни обещаний, ни тех фраз, которые он говорил ей раньше, в машине, в коридоре, в пустой комнате. Всё было сказано. Всё было здесь.