Текст книги "Ищи меня в отражениях (СИ)"

Автор книги: Елена Гусарева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 24

В комнате были только кровать, стул и стол. Выходить строго запретили, да я и не смог бы. Дверь заперта. Никто не должен был общаться со мной в течение трех суток. Пару раз в день приносили еду и выводили в туалет под конвоем. На всякий случай дали горшок, как будто думали, что я в самом деле захочу им воспользоваться. Развлекаться и бездельничать не разрешалось. Я должен был самостоятельно заниматься по разным предметам и сделать кучу упражнений из учебника. Короче, устроили мне тюремное заключение. Что и говорить, за два дня в школе мне удалось проштрафиться по полной программе – уйти с урока на глазах у всего класса, дерзить, стать причиной массового побоища и даже ударить учителя. Меня обвиняли, ругали, увещевали, стыдили. Каждый преподаватель счел своим долгом прочесть нравоучительную лекцию. Юрий Михайлович молчал и все больше хмурился. Я же выглядел очень жалко, хлюпал носом, хлопал длинными ресницами и бесконечно извинялся.

Но это не помогло... Все, казалось, поверили в мое раскаяние, но тут вступила математичка. Целую лекцию прочитала, почему таких, как я, надо выгонять из школы. Лишь только паучиха начала говорить, все учителя будто скукожились. Никто и слова вымолвить не смел. Даже директриса поджала хвост. Вся учительская заполнилась липкими вонючими волнами страха. Неужели такими отбросами можно питаться?

В итоге назначили педсовет на следующий понедельник. И если там будет математичка, меня точно выгонят из школы, каким бы абсурдным не был повод.

Устроить мне домашний арест – тоже было идеей математички. Она не напрасно подозревала, что и мне нужна энергия. А если я буду сидеть взаперти, то останусь голодным. Но ничего, три дня-то я уж выдержу. Меня сейчас больше беспокоило то, что Надя не сможет найти меня здесь. Надо же быть таким идиотом, чтобы забыть карманное зеркало в спальне!

Я нарезал круги по комнате, как слон по одной и той же траектории. Она появилась через несколько часов, когда я уже почти отчаялся увидеть ее в зеркале над умывальником.

– Почему ты здесь? – накинулась она. – Я искала тебя в спальне, в душевой, в общем холле, в столовой – почти все зеркала в Никитском проверила!

– Ну...

– Где твое карманное зеркало?

– Я забыл его в школьных брюках, – в ту же секунду я оказался у зеркала.

– Что ты здесь делаешь? – настаивала Надя.

– Ну... опять наказан, – ответил я, разводя руками и стараясь улыбнуться невинно, как младенец. – Меня заперли тут на три дня. Так что можешь приходить в любое время.

– Что ты опять натворил? – она строго посмотрела на меня. – Боже, что это? – Я почувствовал прохладные кончики пальцев там, где совсем недавно был синяк. Досадно, что теперь от него осталась мелкая ссадина.

– Неважно, – сказал я небрежно.

Она посмотрела мне в глаза, и сквозь мину сочувствия пробилась легкая улыбка:

– Ну, ты герой... – от этих слов и от ее пальцев, все еще ласкавших мою щеку, что-то сжалось внутри и поползло вниз живота. Я попытался поймать ее руку, но лишь воздух прошел сквозь пальцы. Мне непременно нужно было сейчас ее почувствовать. Так сильно, как будто от этого зависела жизнь. Я протянул вперед ладонь, и Надя тут же поймала ее в отражении. Моя рука заскользила выше и выше, чувствуя под собой локоть, плечо, на секунду задержалась возле мочки уха, и вот уже ее лицо в моих горячих ладонях, и ее прохладные губы наконец встретились с моими.

Я знаю, тот миг в ее объятиях останется со мной навсегда. Он, как точка отсчета, безвозвратно изменившая мою жизнь. Я чувствовал, что теперь способен на что угодно, лишь бы не потерять ее. Внезапно она стала самым необходимым и единственно важным во всей вселенной. Я понял, что обрел себя таким, каким всегда хотел быть, будто нашел потерянное когда-то. В ней я обрел свою душу.

Мы стояли молча, крепко прижавшись друг к другу. Казалось, мы знали друг о друге так много, гораздо больше, чем все остальные люди могут знать о нас.

– Как странно, – оборвал я тишину, – обнимаю воздух и чувствую тебя.

Глава 25

Это были самые счастливые три дня моей жизни. Большую часть времени Надя проводила со мной, уходя ненадолго лишь для того, чтобы я мог заняться уроками. Мы болтали обо всем на свете. Надя рассказывала о своих путешествиях, о разных людях и городах, о своих родителях, о проблемах и вещах, которые ее волновали.

– Друзей из класса у меня никогда не было, – начала она, когда я осмелился спросить про школьный бойкот. – Ну, просто скучные они там все! О чем с ними говорить? Вот с Викой, например? Восхищаться ее новыми туфлями, которые привез крутой папочка из заграничной командировки? Тырить у родителей сигареты я не умею, тем более мои не курят. Сидеть с их компанией в кафе после уроков денег нет, а быть шестеркой за кусочек шоколадки я не собираюсь. В общем... не было у нас никогда ничего общего. Но как-то они терпели меня, особо не донимали. А тут эта выставка городская. Надо было что-то нарисовать. От каждой школы брали по одному рисунку. Кто хотел поучаствовать, принесли в школу свои работы. Вика у нас тоже типа рисует. Приперла огромный холст. Чего-то там маслом было намалевано, – Надя криво ухмыльнулась. А я вспомнил как заносчиво вела себя с Надей Вика. – Ну, в общем, выбрали, конечно, мою картину. А ей сказали, что масла много, а толку мало. Да еще объяснили популярно, почему моя работа лучше. Вот тут они всей толпой начали меня травить.

– А учителя, почему они не вмешиваются?

– Вика отличница, и папа у нее в мэрии сидит...

– Понятно. А тот случай, в раздевалке?

Надя отстранилась и отвернулась от меня. Она молчала. Потом выдохнула:

– Да, было такое. Я просто устала от них. Ты знаешь, сколько времени я провела в этой раздевалке? Или туалете? Или в каморке со швабрами?... Сколько раз они тащили меня куда-нибудь, устраивали темную, а потом запирали. Я должна была что-то сделать, и сделала... – сказала она твердо и посмотрела на меня. – И я совсем не жалею. Пусть лучше считают меня опасной и чокнутой, чем тряпкой...

– Это скучно все, – Она встряхнула плечами, будто сбрасывая груз. – Расскажи лучше что-нибудь о себе.

И я раскрылся, как мог. Я чувствовал, что просто обязан быть честным с ней. Я пытался рассказать все, и несколько раз слова готовы были сорваться с языка, но в последнюю секунду что-то мешало.

– Я должен сказать тебе, что не самый хороший... человек, – попробовал начать я.

– Знаю, – ответила Надя.

– Что именно?

– Вот хотя бы это... Ты всегда выглядишь испуганным, стоит мне сказать, что я все про тебя знаю, – я отвел глаза и заставил себя улыбнуться.

– А еще потому, – продолжала Надя, – что ты так и не извинился за тот поступок в школе.

– Я извинился, но ты не слышала. Я просил прощения каждый раз, когда приходил навестить тебя в больницу. Прости меня! – я протянул к ней руку, и она приняла ее. – Но быть таким, как я, непросто. Странных люди не принимают. Их боятся или ненавидят. Я не могу доверить свой секрет каждому.

Надя приложила палец к моим губам.

– Мне это знакомо, и я давно не сержусь на тебя, – сказала она. – Давай забудем об этом навсегда? Ты мне поможешь забыть? – она улыбнулась самой лукавой из своих улыбок, той самой, от которой мурашки бежали по коже.

– Конечно, – я потянул ее к себе. – Иди сюда...

Этим обычно все и заканчивалось. Став для своей любимой сверхчеловеком, супергероем, мне так хотелось продлить момент триумфа. Слишком сложно было добровольно сойти с пьедестала. Как мог я разочаровать ее? Где мне было найти слова, чтобы правильно объяснить, какой ценой достаются мне способности? Она же не задавалась подобными вопросами. Для нее открытием была она сама и ее возможности. Мир для нее в одночасье стал в сотни, тысячи раз шире и многообразнее, чем она когда-либо могла себе представить. В нем появились новые цвета и оттенки, одним из которых был я. Она приняла меня как данность, как новое условие своего нового мира. Убедив себя в том, что правильный момент еще не настал, я отложил признание на потом. Я не понимал тогда, что подобные тайны всегда всплывают в самый неподходящий момент.

Зеркало над умывальником я поставил на стул возле кровати, чтобы нам было удобнее сидеть вместе.

– Завтра тебя отпустят, да? – спросила она на исходе третьего дня.

– Ага, – грустно отозвался я. – Опять придется вернуться в свою комнату, и мы уже не сможем целыми днями быть вместе. А в понедельник я пойду в школу.

– Но ведь я собираюсь выйти из зеркала завтра, – она улыбалась мне.

Я совершенно забыл, что именно благодаря мне Надя согласилась пойти в больницу в эту субботу и попытаться вернуться в свое тело.

– Я вернусь домой и тоже начну ходить в школу, мы будем видеться каждый день.

Нет!

– Ты уверена, что хочешь назад? – спросил я серьезно.

– А разве ты не хочешь? – она с удивлением отстранилась. – Сейчас ты даже прикоснуться ко мне не можешь самостоятельно.

– Меня и так все устраивает, – поспешил я с ответом. – И потом, ты сама говорила, что тебе гораздо интереснее в зазеркалье. Теперь мы вместе, и ты больше не будешь скучать. – Я протянул ей руку. Она промедлила пару секунд, показавшиеся мне бесконечными, но все же вложила свою прохладную ладонь в мою. Я потянул ее к себе, тесно обнял и зарылся носом в шелк ее волос. Мне так не хватало ее запаха.

– Тим, мне нужно вернуться. Мои родители... Я себе представить не могу, как они переживают и как скучают по мне. И я тоже скучаю.

– Но ты можешь приходить к ним в гости, – я хватался за последнюю соломинку.

– Знаешь, в моем зазеркальном мире, – она запнулась, – тут стало как-то неуютно... Сегодня я заметила, как вдалеке рушится башня. А до этого обвалился один из переходов. Рыбки в розовом фонтане временами застывают, как будто во льду... И ничего нового больше не появляется. Такого еще не было. Я чувствую, что должна вернуться. Ты понимаешь? – я увидел страх в ее глазах, и сам занервничал.

– Все будет хорошо. Я помогу тебе!

Глава 26

Утром перед завтраком воспитательница выпустила меня на волю.

Я готовился к неизбежному, к тому, что нашей с Надей дружбе сегодня придет конец. Трудно было поверить, что совсем недавно я прекрасно обходился без нее. Как стремительно все переменилось. Когда успела она заменить все самое главное, что когда-либо было и, возможно, будет у меня? Будто планета поменяла полюса.

Ведь я действительно люблю ее. И если это так, я должен найти силы положить конец нашим отношениям, а вместе с ними и всему, что теперь есть важного в моей жизни. С самого начала я догадывался, куда могут привести эти чувства. Видит Бог, я сопротивлялся, как мог, но сдался, потому что не мог не сдаться. Будет больно, но мне не привыкать. Надеюсь, Надя и сама очень быстро поймет, что с такими, как я, лучше не связываться. Тогда ей будет легче отпустить меня.

В больницу я приехал к обеду, так мы договорились с Надей. Мне казалось, что я не был здесь целую вечность, столько всего произошло за последнее время. Вот он, знакомый мне третий этаж и палата номер восемь. К своему удивлению, я заметил постороннего мужчину на больничном диванчике. Мужчина непринужденно читал газету, то и дело переворачивая и встряхивая непослушные страницы. Незнакомец посмотрел на меня поверх газеты и спросил:

– Ты к кому?

Голос его был спокоен и не выражал никаких эмоций.

– Я Надю проведать... А вы, собственно, кто?

– Дядя.

Я с подозрением окинул его взглядом. Действительно, он был высокого роста, и плечи имел шириной с платяной шкаф, но на этом сходство с Надиным папой заканчивалось. Нос у "дяди" был картошкой, губы растянулись тонкой нитью, а заплывшие узкие глаза не вызывали доверия. На маму Нади, привлекательную брюнетку с правильными чертами лица, он тем более не походил.

– А Надины родители где?

– Обедают, – так же спокойно ответил незнакомец.

– Я пройду? – я почувствовал, что должен получить дозволение у этого сфинкса.

– Валяй, – буркнул он и опять уставился в газету.

Без лишних слов я проскользнул в палату. Не успел войти, как внутри все затрепетало. Я был чертовски голоден и только сейчас понял насколько. Три дня взаперти дали о себе знать. Несколько секунд я не мог пошевелиться и застыл, привалившись к стене. Когда же туман начал рассеиваться, я почувствовал отвращение к самому себе. Боже, на что я надеялся?

Я с детства знал, что обречен на одиночество. Никогда не забывал, кто я и на что способен. В ушах в тысячный раз звенели вопли отца: "Он монстр, он убил свою мать!"

Сколько мне тогда было? Два? Три? Я был ребенком, который и шнурки сам не мог завязать, но оказался способен убить... Теперь же мои силы возросли.

Сегодня Надя вернется, а я и минуты не смогу пробыть с ней рядом. И даже если я убегу сейчас, она будет искать встречи завтра, через неделю, месяц... Она сделает все, чтобы быть со мной и погибнуть. И я буду этому свидетелем. Мало того, я сам убью ее... Нужно попрощаться прямо сейчас.

Я подошел к кровати, где все так же тихо лежало ее тело. Какое-то время я просто стоял и смотрел на нее. А потом наклонился и первый раз почувствовал тепло ее губ на своих губах, первый раз вдохнул аромат ее волос, ощутил тепло и нежность кожи на щеке. Она не проснулась. Глупо было ожидать, что поцелуй вампира разбудит ее. В уголках глаз вдруг защипало. Хотелось кричать, хотелось разбить что-нибудь! Ну как мне от нее отказаться?! Не помню, когда я искренне плакал в последний раз. В детском доме быстро от этого отучаешься. Ну все. Довольно! Пора действовать.

Я растер слезы по щекам, достал из кармана зеркало и позвал Надю. Она появилась сразу.

– Привет! – она улыбнулась, и внутри все задрожало.

– Мне показалось, или ты сейчас что-то делал с моим телом?

– Привет! – я почувствовал, как пылают щеки. – Думал, вдруг очнешься... Как ты увидела?

– Да мало ли тут блестяшек, – она заулыбалась еще шире. – Сказок обчитался, прекрасный принц? – вдруг ее улыбка потускнела. – У тебя глаза красные. Ты в порядке?

– Да... Простыл немного, кажется. Неважно... Ну что, ты готова?

– Я не знаю, – она развела руками. – Что я должна делать, как думаешь?

– Ну, сначала установим зеркало, – я поставил стул напротив кровати и укрепил на нем зеркало так, чтобы Надино тело отражалось целиком.

– Ну вот. Теперь можешь попробовать выйти.

Я наблюдал за ней в отражении. Надя смотрела на свое тело и выглядела испуганно.

– Это ужасно, – вырвалось у нее. – Как будто на собственных похоронах. – Она подошла к кровати и села на краешек. Потом протянула руки и взяла в них ладонь лежащей неподвижно девочки, как две капли воды похожей на нее. Это было очень странно. Надя в реальном мире зашевелилась и подняла руку. Рука повисела в воздухе пару секунд и вяло упала на кровать.

– Ты что-нибудь чувствуешь? – спросил я с надеждой.

– Ничего, – в ее голосе слышалось замешательство. – Она как чужой предмет, как мертвец... Тим, я не знаю, как мне вернуться в это тело. – В ее глазах стояли слезы.

– Подожди, ну, не расстраивайся. Подумай хорошенько, когда ты уходила в зазеркалье, что ты делала?

– Я стояла рядом с зеркалом, долго смотрела в него. Потом увидела рябь на поверхности, шагнула вперед и не почувствовала никакой преграды перед собой. Просто переступила раму и пошла.

– Может быть, зеркало слишком маленькое?

– Я не знаю... – Мы оба были растеряны.

– Ты знаешь, твои родители несколько раз упоминали о зеркале. Стас принес его сюда, и оно долго стояло у изголовья кровати. Наверно, это было то самое зеркало, через которое ты попала на ту сторону. Его кто-то украл в новогоднюю ночь, и твои родители были очень расстроены. Я бы даже сказал, они были убиты горем, как будто боялись, что никогда не увидят тебя. Возможно, чтобы вернуться, тебе нужно именно то зеркало?

– Ничего другого, кажется, не остается. Я пробовала выйти много раз. Теперь рядом мое тело, но я не чувствую между нами никакой связи. Я не могу выйти! – Она походила сейчас на грустного мима, который показывает номер с невидимой преградой.

– Мы найдем это зеркало, – сказал я решительно и протянул вперед руку. Но Надя проигнорировала мой жест, продолжая ощупывать поверхность зеркала с той стороны. Ее движения все ускорялись, и я начал замечать отчаянный огонек в ее глазах.

– Надя, дотронься до меня! Сейчас же дотронься до меня! – я не знал, что мне сделать, как успокоить ее. – Послушай, остановись! Остановись! Я люблю тебя... Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!

И она услышала. Я понял, что совершил еще одну ошибку, но было уже поздно. Она подбежала к моему отражению, обняла и крепко прижалась. А я гладил ее волосы и целовал невидимые щеки.

– Я тоже, тоже тебя люблю, – повторяла она.

– Я найду это зеркало! Слышишь, не плачь. Ты обязательно выберешься.

Глава 27

Мы расстались до того, как пришли ее родители. Она сказала, что слишком расстроена сейчас и не хочет предстать перед ними в таком состоянии. Я тоже боялся выдать волнение, поэтому поспешил уйти. Тип возле двери в палату проводил меня подозрительным взглядом.

Я шел к трамвайной остановке тяжелой поступью, желая втоптать в снег свои сумбурные мысли и чувства. Подавленность Нади, ее страх навсегда застрять по ту сторону передались и мне. Кто знает, сможет ли ее заплутавшая душа найти дорогу домой. Возможно, счет идет на дни или часы, а может, точка возврата уже пройдена. Кто мог похитить зеркало, и каковы наши шансы вовремя отыскать его в этом большом городе? Но самое омерзительное, что в глубине души я ликовал нашей неудаче и ждал новой встречи с Надей. Я ненавидел себя за это, но счастье увидеть ее снова и почувствовать ее прохладные губы на своих невозможно было загасить ничем.

Надо во что бы то ни стало найти это зеркало!

Я ходил по заснеженной остановке взад и вперед, прокручивая в голове все, что знал о нем.

Итак, я помнил, что зеркало было самое обычное, примерно в человеческий рост, довольно узкое, в простой коричневой раме. Такое без труда можно найти в любом мебельном магазине. На этом все. Элементарно, Ватсон!

Я нервно топтал подтаявший снег. Из-за поворота показалась "газель". Грязный фургон ехал прямо по узкой трамвайной колее.

С ума все посходили, что ли? Когда трамвай-то будет?

Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, я зашел под козырек и начал читать частные объявления, приклеенные как попало на внутренней стене остановки. "Сдается однокомнатная квартира с мебелью, район Черемки". Отрывная бахрома объявления с номерами телефонов уже хорошо поредела. "Продаем щенков немецкой овчарки. С родословными, от хороших родителей". Несмотря на умилительную фотографию толстолапых щенков, отрывных полосок с телефонами оставалось еще много. "Продаем картошку за..." Почем продавали картошку, я так и не узнал. Кто-то с силой схватил меня сзади за капюшон и дернул назад. Я вскрикнул. Не успев опомниться, я оказался в чьих-то цепких руках. Небо над головой метнулось в сторону и превратилось в низкий потолок фургона с тусклой лампочкой. Все произошло так быстро, что мысли о картошке еще не выветрились из головы. За каких-то пару секунд я оказался зажатым между двух мужиков в черных вязаных масках.

Лязгнула закрываясь дверь, и машина начала набирать ход.

– Знаешь, что это такое? – спросил здоровяк, тыча мне в лицо железякой, напоминающей дубинку. Он дышал тяжело и сипло. От него кисло воняло потом.

Я мотнул головой.

– Электрошокер. Ты ведь не хочешь увидеть небо в алмазах?

Я опять замотал головой.

– Сиди смирно и не дергайся, – сказал второй, метнул на меня агрессивный взгляд и отвернулся. В прорези его маски я успел разглядеть узкие глаза азиата. Этот был подтянут и казался гораздо моложе своего напарника.

Машина ехала ровно, временами притормаживая на поворотах и разгоняясь снова. Меня колотило мелкой дрожью. Я даже приблизительно не мог догадаться, в каком направлении мы едем. Окон в фургоне не было. Между водительским сиденьем и кузовом стояла глухая перегородка.

Время тянулось мучительно долго. В голове мелькали сценарии из фильмов про бандитов. Пара мордоворотов хватает журналиста и увозит в заброшенный дом, чтобы пытать током. Честного мента пихают в машину средь бела дня и везут на заброшенный пустырь, чтобы... Из водительской кабины послышалось:

– Приехали! Разгружаемся!

Я громко сглотнул.

Мужики засуетились. Азиат вытащил из куртки черный мешок и придвинулся ко мне:

– Если орать не будешь, не тронем. Понял? – его узкие глаза нервно бегали.

– Да, – как будто у меня был выбор.

Азиат встряхнул, расправляя, мешок и одним движением нахлобучил его мне на голову. Я почувствовал, как все те же цепкие пальцы застегивают на моих запястьях наручники. Заскрипела дверь "газели", и меня подтолкнули вперед. Я кое-как выбрался из салона и тут же чуть не упал. Двигаться вслепую со скованными руками было очень тяжело. Мешок не пропускал свет и жутко вонял табаком.

Я не выдержал и чихнул.

– Не тормози, пацан, пошевеливайся!

Снег перестал поскрипывать под ботинками. Должно быть, мы вошли в помещение.

Каждый шаг теперь сопровождал гулкий звук, какой обычно бывает, когда идешь по длинному коридору. С полминуты мы продвигались вперед, а потом остановились. Меня развернули и уперли лицом к стене. Сквозь грохот собственного сердца я услышал жужжание лифта. Сильные руки подхватили за локти и затащили в кабину. Лифт дернулся и заскользил вниз.

У меня начали подкашиваться ноги. Значит, опускаемся в подземелье. Никакой возможности подать сигнал или выбраться в окно. Нет смысла кричать, звать на помощь. Зачем я им сдался?!

Короткий рывок, скрип разъезжающихся дверей, и опять поволокли куда-то. Наконец, лязгнул железный затвор. Я почувствовал, как руки освобождают от наручников и срывают с головы мешок, но успел заметить лишь силуэт в двери, которая немедленно закрылась. В комнате темно, хоть глаз выколи. На потолке загорается тусклая лампочка, помещая меня в новую незавидную реальность.