Текст книги "Воспоминания о Михаиле Булгакове"

Автор книги: Елена Булгакова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 35 страниц)

Ф. Михальский
Годы молодые

«Это была весна Художественного театра», писал когда-то Станиславский о своем театре, опьяненный первыми успехами, окрыленный светлыми надеждами на будущее, первой встречей с любимым писателем А. П. Чеховым.

Эти слова, думается, мы смело можем повторить и о сезоне 1925/26 года, когда Художественный театр встретился с начинающим драматургом М. А. Булгаковым. В этом сезоне Художественный театр принял его пьесу, называвшуюся тогда «Белая гвардия», искренне уверовал в талант своего нового автора, окрылился надеждами на будущий успех новой постановки, не зная и не предчувствуя тех бурь, которые падут на голову автора и на театр в связи с рождением этого спектакля.

Вот полутемный зрительный зал Художественного театра. В восьмом ряду у режиссерского столика К. С. Станиславский, режиссер И. Я. Судаков и драматург М. А. Булгаков. Видны только их силуэты. Что-то говорят, записывают. Константин Сергеевич подошел к рампе, и с ним Михаил Афанасьевич, говорят с актерами, повторяют картину.

А в журнале репетиций 26 августа 1926 года запись помощника режиссера: «М. А. Булгаков написал новый текст «Гимназии» по плану, утвержденному Константином Сергеевичем».

А уже в 1930 году К. С. Станиславский, вспоминая эти репетиции, напишет в одном из своих писем: «…Большие надежды возлагаю на Булгакова. Вот из кого может выйти режиссер. Он не только литератор, но и актер. Сужу по тому, как он показывал на репетициях «Турбиных».

Собственно – он поставил их, по крайней мере, дал те блестки, которые сверкали и создавали успех театра…»

Пришел день первого представления. Пришли слава и громадный успех. Турбинцы, как и Москвин после первого спектакля «Царя Федора», проснулись на другой день «известными актерами» – так заговорили о них в Москве. Но вместе с успехом у зрителей пришли и газетные рецензии. Сколько огорчений, волнений и тревог принесли они и автору, и театру. Генеральная репетиция прошла в бурных спорах, протестах части зрительного зала. С верхнего яруса раздавались свистки врагов этой пьесы. Вспоминаю театрального критика В. И. Блюма, ярого противника Художественного театра, кричавшего: «Как же можно допускать, чтобы я, смотря на этого офицера с черными усиками, вдруг находил в себе какие-то отзвуки симпатии к нему…»

Наряду с этим нарком просвещения А. В. Луначарский выступал неоднократно на многочисленных диспутах о спектакле и в 1933 году писал в одной из своих статей: «…Многие упрекали театр за эту пьесу очень тяжело. Партия чутко разобрала положительные стороны спектакля. Их было две: во-первых, это все-таки была капитуляция, по тому времени она не была лишена значительности; во-вторых, это была пьеса, принятая без художественных оговорок театром Станиславского, и пьеса, глубоко современная, трактовавшая революционную действительность…»

И «Дни Турбиных» вошли в репертуар театра. Очереди за билетами с кануна дня представления, бесконечные обращения от организаций и отдельных лиц, аплодисменты и вызовы в зрительном зале – все это создавало радостную и праздничную атмосферу в театре. Михаил Афанасьевич легко вошел в театральную семью, завязались дружеские отношения и с турбинцами, и с другими актерами.

Михаил Афанасьевич иногда заходил и ко мне в контору. Мне это было очень радостно, но, честно говоря, я просто не понимал, что могло привлекать его в конторе, наполненной будничными, далеко не «творческими» событиями и разговорами. Только впоследствии, услыхав чтение отрывка из «Театрального романа» – «Контора», я понял, куда была направлена его острая наблюдательность и зоркий взгляд писателя. «Вдавившись в клеенчатую спинку дивана», Михаил Афанасьевич изучал посетителей моей конторы, рвавшихся в театр. «Здесь, – как замечает М. А. Булгаков, – …проходила вся страна… здесь… были представители всех классов, групп, прослоек, убеждений, пола, возраста…»

Вспоминается первое чтение этого романа дома у Михаила Афанасьевича. Там были В. И. Качалов, Н. Н. Литовцева, О. Л. Книппер-Чехова, М. М. Тарханов и актеры второго поколения. Острые зарисовки автора встречались единодушными взрывами смеха и вызывали горячее одобрение всех присутствовавших в этот вечер.

Думается мне, что и Константин Сергеевич, так легко чувствовавший юмор и так часто безжалостно пользовавшийся им, принял бы этот остросатирический роман. Помню, как он смеялся над самим собой и просил повторять и продолжать воображаемую его беседу с Вл. И. Немировичем-Данченко на жгучие театральные темы, сочиненную В. В. Лужским, с блеском пародировавшим и голосовые интонации, и обороты речи, и жесты обоих основателей Художественного театра.

Теперь, через много лет, вспоминая Михаила Афанасьевича, я почему-то прежде всего слышу его голос – баритон чуть-чуть с носовым оттенком. Порой в нем чувствуется легкая ласковая ирония и к своему собеседнику, и к самому себе, и к событиям театрального дня. И тот же голос – голос колючий, с бескомпромиссными интонациями, когда посягают на его творчество, на его убеждения. Такую же колючесть и бескомпромиссность можно ощутить в письме, написанном в первые месяцы работы над «Турбиными»:

«В Совет и Дирекцию Московского Художественного театра.

Сим имею честь известить о том, что я не согласен на удаление Петлюровской сцены из пьесы «Белая гвардия».

Мотивировка: Петлюровская сцена органически связана с пьесой.

Также не согласен я на то, чтобы при перемене названия пьеса была названа «Перед концом».

Также не согласен я на превращение 4-актной пьесы в 3-актную.

Согласен совместно с Советом театра обсудить иное заглавие для пьесы «Белая гвардия».

В случае, если театр с изложенным в этом письме не согласится, прошу пьесу «Белая гвардия» снять в срочном порядке.

4 июня 1926 года

Михаил Булгаков».

* * *

Ясно хранится в памяти день, когда в доме К. С. Станиславского раздался телефонный звонок члена Комиссии по руководству Большим и Художественным театром А. С. Енукидзе, задавшего вопрос, сможет ли театр примерно в течение месяца возобновить «Турбиных». Да, да, конечно! Созваны дирекция, режиссерская коллегия, постановочная часть, и тотчас же все принялись за работу по восстановлению спектакля.

Я немедленно позвонил Михаилу Афанасьевичу домой. И в ответ после секунды молчания слышу упавший, потрясенный голос: «Федор Николаевич, не можете ли вы сейчас же приехать ко мне?» Я помчался на Пироговскую.

Сколь памятна всем нам эта квартира в полуподвальном этаже небольшого двухэтажного дома! Сколько здесь прошло радостных и прекрасных встреч молодых актеров с автором, какие мечты рождались в уюте и тепле комнаты писателя и о предстоящем показе «Турбиных», и о новых пьесах, задуманных им! Как праздновалась премьера!

Вот я на Пироговской, вхожу в первую комнату. На диване полулежит Михаил Афанасьевич, ноги в горячей воде, на голове и на сердце холодные компрессы. «Ну, рассказывайте, рассказывайте!» Я несколько раз повторяю рассказ и о звонке А. С. Енукидзе, и о праздничном настроении в театре. Пересилив себя, Михаил Афанасьевич поднимается. Ведь что-то надо делать. «Едем, едем!» И мы отправляемся в Союз писателей, в Управление авторских прав и, наконец, в Художественный театр. Здесь его встречают поздравлениями, дружескими объятиями и радостными словами.

И с этого мгновения «Турбины» надолго остаются в репертуаре театра, включаются в гастрольные поездки и в Ленинград и в Киев, куда неоднократно Михаил Афанасьевич ездил с нами. Я слышу его веселый, насмешливый голос и в дворцах культуры Ленинграда, и в «Астории», где все мы живем, и на вечерних встречах во внутреннем садике киевской гостиницы «Континенталь».

Вот выдержка из письма ленинградских зрителей после первых гастролей с «Турбиными»: «…Сегодня мы в третий раз на «Турбиных», и если бы могли, то, кажется, не пропустили бы ни одного спектакля!

До этого времени в нашей жизни, довольно обильной театральными впечатлениями, мы никогда еще не испытывали более глубокого и серьезного наслаждения, как у вас и с вами…»

Уже после смерти Михаила Афанасьевича, летом 1941 года, мы выехали на гастроли в Минск. В репертуаре были «Дни Турбиных». Вагоны с декорациями спектакля пришли в Минск ночью под 22 июня и стояли на товарной станции, ожидая разгрузки. А ранним солнечным утром первый дикий налет фашистских летчиков безвозвратно уничтожил все декорации, костюмы и бутафорию спектакля, сгоревшие вместе с вагонами.

Многое затемняется в памяти неукротимым бегом времени, но образ Михаила Афанасьевича всегда тепло храню в своей душе.

Главу «Театрального романа» «Контора» Михаил Афанасьевич заканчивает обращением к театральному администратору: «О, чудный мир конторы! Филя! Прощайте! Меня скоро не будет. Вспоминайте же меня и вы!»

Я всегда крепко помню вас, Михаил Афанасьевич, я был свидетелем вашего трудного пути в литературе, ваших немногих, но действительно прекрасных радостей. А сегодня я счастлив тем, что советский человек получает возможность реально ощутить ваш писательский образ, может ознакомиться с вашими произведениями и с удовлетворением поставить ваши книги на свою книжную полку.

С. Пилявская
Встречи

Вспоминается первая встреча… нет, не встреча это я в первый раз увидела Михаила Афанасьевича в конторе нашего театра у Федора Николаевича Михальского. Запомнился он мне навсегда – так вот он какой, знаменитый автор «Турбиных»!

Необыкновенно элегантный, подтянутый, со все видящими, все замечающими глазами, с нервным, очень часто меняющимся лицом. Холодный, даже немного чопорный с чужими и такой открытый, насмешливо веселый и пристально внимательный к друзьям или просто знакомым.

Как только он вошел, его сразу окружили, – всем хотелось быть ближе к нему, услышать слово или хоть поздороваться за руку.

Мне казалось, что его острый глаз замечал каждого, замечал все особенности, все смешное, все, чем отличаются актеры, когда они у себя, – замечал, чтобы потом одной фразой, одним словом «написать портрет», такой точный по своей сути.

Репетировались тогда «Мертвые души». Строились сцены бала и ужина, где мы – тогдашняя молодежь театра – были заняты. Репетировал Василий Григорьевич Сахновский и готовые сцены сдавал Константину Сергеевичу Станиславскому.

В полутемном зрительном зале – Василий Григорьевич, Михаил Афанасьевич, Владимир Владимирович Дмитриев (в то время художник спектакля, потом он был заменен В. А. Симовым); заходят иногда взглянуть на бал Москвин (Ноздрев), Тарханов (Собакевич), Леонидов (Плюшкин). Так хочется быть поближе, чтобы услышать, о чем они там шепчутся, чему смеются, слушая Михаила Афанасьевича, но мы все пляшем и все здороваемся с Чичиковым – Топорковым – до упаду, до одури!

Хорошо помню Михаила Афанасьевича на генеральной репетиции возобновленных «Турбиных». Взволнованного, потрясенного замечательным исполнением этого тончайшего, глубокого, прекрасного красотой правды спектакля Художественного театра.

Помню встречу его с труппой, когда он читал «Кабалу святош» («Мольера»).

Как же он умел читать! Как раскрывал каждый образ, как доносил его суть, его тайные мысли. Слушая его, казалось, что никто из актеров, самых замечательных, не сыграет так. Казалось, что только он, и никто другой, должен играть эту роль, – и так было в каждой сцене, с каждой ролью.

Прошло много лет, а я помню его голос, его глаза, когда он – Мольер – говорил Мадлене: «Не терзай меня. Страсть охватила меня», – из первого акта, и это тоскливое в последнем: «Мадлену мне! Посоветоваться… Помогите!..»

Были встречи и в «жизни». Ко времени репетиций «Мольера» мы с моим мужем Николаем Ивановичем Дорохиным уже «допускались и в дом» – маленькую квартиру в Нащокинском переулке, со старинной мебелью, с массой книг, необыкновенно уютную, с такой любовью созданную руками жены Михаила Афанасьевича – Елены Сергеевны Булгаковой.

Бывая там среди замечательных людей театра тех лет – актеров и художников, писателей и музыкантов, – мы, скромные молодые актеры, учились понимать, ценить настоящее и на всю жизнь глубоко полюбили этого необыкновенного писателя, драматурга, человека. Полюбили его – почти всегда без улыбки – юмор, его бескомпромиссность в суждениях, его строгий вкус и душевную деликатность.

Как-то, встретясь с Еленой Сергеевной и Михаилом Афанасьевичем вечером в Доме актера, Раевский и мы с мужем с радостью приняли предложение ехать к Булгаковым «досиживать вечер». Уже по дороге Михаил Афанасьевич начал жуткий рассказ о тайнах какого-то старого киевского особняка, в котором происходили самые невероятные вещи.

Рассказ был о том, как Михаил Афанасьевич в давние годы искал в Киеве для своего дяди квартиру. Искал долго и наконец нашел – прелестный маленький особнячок, окруженный садом, а в глубине его виднелась сторожка… Все подходило как нельзя лучше, но… Тут-то и начиналось страшное. Дворник был как-то слишком загадочен, и у него была на штанах, на коленке, синяя заплата (эту деталь надо было запомнить точно). Этот дворник вел себя зловеще и намекал на присутствие в доме нечистой силы.

Тем не менее переезд состоялся. В первый же вечер, когда счастливое дядино семейство сидело за ужином, тетка, взглянув случайно в окно, издала истошный вопль и упала без чувств.

Михаил Афанасьевич быстро обернулся – в окне промелькнул человеческий скелет, а за ним чьи-то ноги, синяя заплата на колене… Затем была погоня за скелетом, была лунная ночь, киевские каштаны… погоня привела к сторожке, была борьба… Он рванул дверь… и… «удушливый пар, пар, и в клубах пара Екатерина Великая, еще одна, еще…». Сознание оставило его, он рухнул у порога.

Оказывается, в сторожке был приют фальшивомонетчиков, где печатались тогдашние сотенные «екатеринки», скелет же зловредный дворник брал из соседней анатомички.

Вот маленький образчик буйной фантазии Михаила Афанасьевича. В моем изложении все это выглядит, конечно, не так. Рассказ был так убедителен, так достоверен, что у меня глаза становились квадратными от ужаса, и только потом я поняла, что это была просто шалость неповторимо талантливого человека.

В этот же вечер была назначена встреча, когда мы должны были прийти слушать знаменитые «Записки покойника».

В назначенный день, придя в Нащокинский, мы застали одну Елену Сергеевну, как нам показалось, чем-то взволнованную. Мы уже собирались откланяться, как раздался звонок и появился Михаил Афанасьевич с маленьким сыном Елены Сергеевны Сережей, у которого рука была в лубке.

– С этим ребенком не соскучишься. Сегодня он для разнообразия сломал руку, – бодро сообщил нам Михаил Афанасьевич.

Несмотря на это происшествие, чтение состоялось. Боже мой, как мы хохотали! Как же было все близко, понятно и как смешно! Повседневная, будничная, дневная жизнь театра, ее большие и маленькие события, люди, начиная с великих и «стариков» и кончая самыми маленькими!.. Как в каждом из них увидено самое главное, самое важное и – вместе – самое смешное! Как интересно было узнавать, несмотря на вымышленные имена, всех их, собранных здесь замечательным талантом Булгакова!

Много раз потом мне доводилось читать «Записки покойника», но это первое чтение автора запомнилось навсегда.

Потом была встреча в нашем подмосковном доме в Пестове, куда Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна приезжали перед своим отъездом в Батум.

Михаил Афанасьевич выглядел возбужденным, помолодевшим. Казалось, что впереди его ждут большие свершения и, наконец, большое признание.

Но после уже не было встреч, а были известия о том, как внезапно вернули с дороги, о том, как принял он этот приказ, и о том, как слег, чтобы больше не встать.

И была встреча поздним вечером в Союзе писателей на Поварской, где он лежал в гробу. И встреча гроба у театра, по дороге в крематорий и прощание перед кремацией.

А спустя несколько лет была еще встреча с Булгаковым. Мы готовили «Последние дни (Пушкин)». Ставили спектакль Станицын и Топорков, художником был Вильямс, выпускал спектакль Владимир Иванович Немирович-Данченко.

Живой, требовательный, взыскательный, строгий художник Булгаков был с нами и помогал нам проникать в поэтический мир великого Пушкина.

У этой замечательной пьесы был трудный путь, и, когда была сделана попытка вычеркнуть ее из жизни театра, Владимир Иванович сказал: «А я горжусь этим спектаклем Художественного театра!» И спектакль пошел и прожил много лет.

Теперь, когда все меньше и меньше остается людей, которым можно задать заветный вопрос – «помнишь?., помните?..» – мне хочется сказать как утверждение:

– Помните! Издавайте, ставьте замечательного драматурга, большого писателя Михаила Булгакова!

М. Прудкин
Мы вместе родились на сцене

Начался сезон 1925/26 года. Художественный театр – в трудных поисках пьес современного репертуара. Ему нужны не схемы с сухими примитивными образами, а пьесы с живыми человеческими характерами. «Мы хотели, – как говорил К. С. Станиславский, – со всей глубиной поглядеть не на то, как ходят с красными флагами, а хотели заглянуть в революционную душу». Наша студийная молодежь, пришедшая в Художественный театр в прошлом сезоне, с присущей молодости энергией и смелостью начинает привлекать в театр новых, молодых драматургов.

Режиссер 2-й студии Борис Ильич Вершилов рассказал мне о своем знакомстве с молодым писателем Михаилом Афанасьевичем Булгаковым, который заинтересовал его своим еще не законченным романом «Белая гвардия».

Название пьесы в процессе работы менялось несколько раз, пока, по предложению В. В. Лужского, не пришли к окончательному решению назвать ее «Дни Турбиных».

Мне вспоминается первое чтение пьесы М. А. Булгаковым перед труппой МХАТа в нижнем фойе театра. На чтении присутствовало старшее поколение мхатовцев – К. С. Станиславский, И. М. Москвин, Л. М. Леонидов, М. М. Тарханов и молодежь. Михаил Афанасьевич, естественно, очень волновался. Шутка ли!.. Первая пьеса… Художественный театр!.. Он был бледен, непрерывно курил, пил воду, читал он превосходно; один за другим перед нами возникали образы героев пьесы, яркие, живые, четкие. Все слушали с большим вниманием, сопровождая смехом острые, полные юмора реплики действующих лиц, и с искренним волнением – драматические куски пьесы. По окончании чтения автора наградили дружными аплодисментами. Михаил Афанасьевич, радостный, смущенный, застенчиво улыбался, а мы, группа молодежи, окружили его, благодарили, жали ему руки и, конечно, втайне лелеяли надежду участвовать в его пьесе.

Хотя пьеса еще требовала дальнейшей доработки, для всех было ясно, что театр получает интересный драматургический материал с остро развивающимся сюжетом и с превосходными ролями, написанными свежо и не схематично, с живыми человеческими характерами, наделенными подлинными чувствами и переживаниями. Вскоре в руководстве театра возник вопрос: кому же поручить исполнение ролей в этой пьесе? Старшему ли поколению блистательных мхатовцев (в спектакле предполагалось участие Л. М. Леонидова, В. И. Качалова, М. М. Тарханова, имеющих мировое признание и славу), или же отдать роли пока еще малоизвестным молодым актерам театра. Герои пьесы молоды, и, конечно, М. А. Булгаков стоял за молодых исполнителей. Он пересмотрел актеров второго поколения почти во всех пьесах текущего репертуара и подкреплял свои доводы тем, что молодые легче смогут почувствовать современную атмосферу пьесы. Мудрый руководитель Художественного театра К. С. Станиславский (Вл. И. Немирович-Данченко в это время был за рубежом в гастрольной поездке Музыкальной студии) поддержал М. А. Булгакова, мотивируя свою поддержку еще одним немаловажным соображением: такой драматургический материал несомненно будет способствовать росту новой актерской смены. И эстафету вручили молодежи. Участниками спектакля «Дни Турбиных», начиная с центральных ролей и кончая народными сценами, стали актеры нового поколения мхатовцев.

С этого момента М. А. Булгаков становится нашим близким другом и товарищем по работе, он не пропускает почти ни одной репетиции. Редко можно встретить драматурга, который бы так полно, во всех мельчайших подробностях, увлекательно раскрывал перед нами созданные им человеческие характеры. Невозможно забыть его подсказ талантливой В. С. Соколовой, исполнительнице роли Елены Тальберг. Елена узнает, что ее брат Алексей Турбин убит, – Михаил Афанасьевич посоветовал этот кусок в сцене сыграть так: Елена услыхала о смерти брата, она начинает метаться из угла в угол, прижав пальцы рук к вискам и тихо и монотонно, как заученный урок, повторяя слова: «Алешу убили… Алешу убили…» Этот подсказ был снайперский, он попадал зрителю в самое сердце и, что называется, хватал за горло.

Михаил Афанасьевич ценил тонкие артистические находки, преклонялся перед К. С. Станиславским, исполнителем роли Астрова в «Дяде Ване». Однажды на мой вопрос, как мне играть сцену объяснения Шервинского с Еленой, он ответил: «Смотрите и изучайте, как Константин Сергеевич играет в «Дяде Ване» сцену объяснения Астрова с Еленой Андреевной». И хотя чеховские герои были, конечно, совсем иными, чем герои Булгакова, творческий принцип должен был оставаться тем же.

А разве можно забыть Михаила Афанасьевича во время наших гастролей в Киеве, где протекали дни Турбиных? С увлечением водил он нас по городу, показывал места, улицы и дома, связанные с событиями из «Дней Турбиных». Особенно запомнился Михаил Афанасьевич в момент, когда мы пришли в здание бывшей Александровской гимназии, где теперь помещается одно из городских учреждений. И вот, не смущаясь присутствием сотрудников этого учреждения, он сыграл нам почти всю сцену «В гимназии» из «Турбиных». Он играл и за Алексея Турбина, и за его брата Николку, и за петлюровцев.

Навсегда остался М. А. Булгаков в сердцах и памяти нашего поколения, в ту давнюю пору молодых, начинающих актеров Художественного театра. Своим активным вступлением в творческую жизнь нашего родного театра мы во многом обязаны таланту Михаила Афанасьевича. Второе поколение после «Дней Турбиных» получило широкое признание театральной общественности.

Имя талантливого драматурга Михаила Афанасьевича Булгакова навсегда сохранится в замечательной истории Московского Художественного театра.