Текст книги "Нет имени тебе…"
Автор книги: Елена Радецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
30
– Я так хочу есть, что съела бы лошадь, – сказала я и опять засмеялась и заплакала. – Где можно помыться?
Он взял меня за руку и повел в кухню, большую и по сравнению с бакулаевской очень опрятную. Светлый, словно только что выструганный пол, начищенные котлы, тазы, сковороды, никаких грязных тряпок. Посредине кухни деревянный стол с чистой выскобленной столешницей. Немолодой дядька – я догадалась, что это Кузьма – запалил печку и поставил греть бак с водой, а Дмитрий принес холодную курицу, хлеб, свежие огурцы, какое-то питье. Я поняла – здесь не постятся. Меня стало знобить, но я и пожаловаться на озноб не успела, как была заботливо укутана пледом. Сидя у печки, я ела куриную ножку с огурцом. От тепла, счастья и покоя меня разморило, показалось, что наконец-то я дома. Потом – не помню.
Очнулась в постели, и недавнее ощущение радости и покоя вернулось с утроенной силой. Я лежала на чистых простынях в балахонистой рубашке. Вчера я была уверена, что утром не смогу двинуть рукой-ногой, буду валяться в жару, потому что воспаления легких после моей ночной прогулки не миновать. Ничего подобного, я чувствовала себя совершенно здоровой, бодрой и счастливой, будто стояла на пороге новой неизведанной жизни, путешествия, приключения. Я подвязала закрытые темно-зеленые шторы на большом полуциркульном окне, распахнула его, и в комнату хлынула летняя утренняя свежесть, запах травы, жасмина и бог знает чего. За окном был сад. Какая отрада, я всегда мечтала проснуться и распахнуть окно в сад!
Конечно, это была комната Дмитрия, именно в такой, чем-то очень для меня милой, он и должен был жить. Стены обшиты деревянной доской, обоев нет, наверное, и дух поэтому свежий. Над тахтой, где устроена постель, и под ногами – ковры. Окантованные акварели на стенах. Книги и папки на полках, этажерке и даже на полу. Большой стол, заваленный бумагами, массивный чернильный прибор, лампа, смешной и симпатичный микроскоп с медной трубой. Печка-голландка. Кресло. Кроме тахты, есть еще угловой диван и перед ним круглый столик под льняной скатертью. А еще часы с фарфоровым циферблатом, на котором нарисована ветка, а на ней скромная серо-желтая птичка. На часах шесть утра. А я-то была уверена, что проспала часов двенадцать.
Выглянула в коридор. Никого. Тишина. Приоткрыла дверь в соседнюю комнату – пусто, даже мебели нет. В следующую – та же картина. Еще в одну… И тут меня охватила паника. Осторожно открыла дверь туда, где спала. Почему-то вообразила, что и там все должно исчезнуть. Нет, все на месте. Пошла дальше исследовать дом, пока не наткнулась на кухню. Кухня была такой же, как вчера. Это меня немного утешило, а еще больше то, что на плите стоял чан с горячей водой, внизу корыто и ушат с холодной, а на скамейке чистая одежда. Я наполнила корыто и, скинув балахонистую рубаху, залезла в него. Можно было бы и понежиться, поскольку у корыта существовал подголовник, но тревога в связи с пустым домом, лестницей на второй этаж, куда я так и не поднялась, а также то, что кто-то может застать меня здесь, все это заставило быстро помыться, облачиться в свежую рубаху, между прочим, мужскую, и халат, доходивший до пят. От халата пахло Дмитрием, я как будто узнала этот запах и блаженно принюхивалась. Я вообразила себя девушкой из сказки, жених которой был чудищем. Ночью он мог принимать человеческий облик, а к утру становился жутким уродом и прятался, однако выполнял все желания своей любимой. В общем, какая-то вариация «Аленького цветочка». А для счастья всего-то и нужно было не отречься от любимого, тогда он из чудища стал бы прекрасным принцем. Смогла бы я это выполнить, не зная заранее, что чудище обратится принцем? Сказать честно, не знаю.
Я снова выглянула за дверь. Наверное, Дмитрий услышал возню в кухне и ждал, пока я выйду, сидя на ступеньке лестницы на второй этаж. Потом мы стояли друг против друга и молчали, почему-то чрезвычайно смущенные. Волосы у него были полуседые-полурусые, взгляд открытый, глаза серьезные, пытливые и веселые, как у мальчишки. Мне очень хотелось дотронуться до его бородки, чтобы узнать, насколько она мягкая, но, разумеется, это было невозможно, хотя я не забыла ночную эйфорию, как с рыданиями упала в его объятия. Нарушила молчанье я.
– Мне столько всего нужно вам рассказать.
– А времени у нас много?
– У меня – да. Вся жизнь.
– У меня тоже.
Тут появился Кузьма и повел меня в туалетную комнату. Он сказал, что принес корыто в кухню, чтобы мне было теплее мыться, в туалетной – холодно. Я спросила, кто меня вчера раздел, на что Кузьма без всякого смущения сообщил, что раздевал и укладывал меня он. И я тоже не смутилась, в Кузьме было что-то вызывающее доверие, будто он ухаживал с детских лет не только за Дмитрием, но и за мной. Он не был похож на мужика. А на кого – не знаю, может быть, на провинциального актера. А бороды у него не было. Лицо доброе, мягкое, озабоченное. Мужчина-нянька.
– А как ваше отчество?
– Кузьма Кузьмич. Но зовите просто Кузьма.
– Я буду звать вас Кузьмич. А вы меня – Муза. И не спорьте.
Я расчесала волосы, а заколоть нечем, вид у меня был живописный. Мы с Кузьмичом и Дмитрием разговаривали в кухне, я знала, что должна прийти Катерина, женщина, которая готовит и убирает. Она о моем ночном появлении ничего не знала и, обалдевшая, застыла в дверях. Честно говоря, я тоже немного прибалдела, поскольку кухарка оказалась не какой-нибудь изношенной бабой, а красивой русской деревенской красотой черноглазой, черноволосой девахой лет тридцати.
– Катя, здесь все свои! – сказал Дмитрий. – Прошу любить и жаловать Музу Николаевну, нового товарища в нашей маленькой, но дружной компании.
Катерина смотрела на меня широко открытыми глазами, и в них я прочла все. Ошибиться невозможно, это были безжалостные, прожигающие насквозь глаза соперницы. Вот те раз! Да она влюблена в Дмитрия по уши! Думаю, и она по моему оценивающему взгляду поняла, что я ее раскусила. А вот Дмитрий не заметил, какой поединок произошел между мной и кухаркой. Она собралась ставить самовар, а он, указывая на кучку моего мокрого тряпья, валявшегося здесь же, попросил:
– И вот еще что, Катюша, заберите, пожалуйста, одежду.
– Постирать? – спросила она глухим голосом.
– Выбросить, – ответила я.
Интересно, что он называл ее на «вы».
Пока закипал самовар и готовился завтрак, мы с Дмитрием сидели в его комнате. Я испытывала странную опустошенность, словно Катерина выпила из меня всю энергию своим вампирским взглядом.
– Она в вас влюблена, – наконец сказала я.
– Вы думаете? – Дмитрий уставился на меня с шутливым удивлением. – Вообще-то она замужем и у нее двое ребятишек.
– Разве это помеха влюбленности?
– Если вас волнует, не взаимно ли ее чувство, – сказал он очень серьезно, – то должен сообщить вам: нет, не взаимно.
– Простите. – Я схватилась за щеки. – Я, кажется, покраснела.
– Ничего, мне даже приятно ваше заинтересованное ко мне отношение.
И тут мы разом захохотали. И подумала: конечно, это Он! Я его нашла! Как с ним легко и свободно. А Катерину – к черту!
– Не знаю, как вы отнесетесь к моему рассказу, кое в чем я обманывала вас… – сказала я.
– Мне кажется, я догадывался об этом. Но говорите же, не робейте.
И я рассказала ему, как попала в дом Бакулаевых, как мы с Зинаидой выпустили голубя полетать, получили первое письмо, написали ответ и так далее.
Он слушал очень внимательно, но скоро за дверью послышались шаги, и пришлось прервать рассказ. Мы отправились в кухню завтракать, но кусок мне в горло не лез под взглядами Катерины, я даже подумала, что такая и сглазить может. А потом Дмитрий попросил ее приготовить для меня комнату, а мы отправились продолжать наш разговор.
– Честно говоря, мне очень не хочется говорить о бакулаевском доме. Я словно сердцем оттаяла, а надо снова возвращаться в тот кошмар. Ведь я самого страшного еще не рассказала.
– Не обязательно все сразу, – сказал он. – Меня во всей этой истории беспокоит ваша потеря памяти, это очень необычно и тревожно.
– Тут все необычно и тревожно. И лучше я расскажу вам все до конца.
Я знаю, как психика человека сохраняет его от непереносимых воспоминаний, она стирает их из памяти. Прошло еще слишком мало времени, чтобы это случилось со мной, но уже и теперь события минувшей ночи как будто отдалились. Если б не возвращаться к ним, я бы вскоре поверила, что все это мне приснилось. Но, рассказывая о последней ночи в доме Зинаиды и об Анельке, картина страшной комнаты в полумраке, наполненной предсмертными хрипами, так живо нарисовалась в моем воображении, что я заплакала.
Он взял мои руки в свои, и словно ток прошел по всему телу, каждая жилочка во мне затрепетала. Я сжала пальцы, как будто схватилась за поплавок.
– Вообще-то я не плакса, просто в последнее время много пришлось пережить, и у меня, конечно, нервы не в порядке. Но это пройдет, не обращайте внимания.
– Если от этого легче, плачьте без стеснений. – Он был чрезвычайно серьезен.
– Признаться, я очень напугана. Боюсь, что меня заберут в полицию и посадят в тюрьму. Я – человек ниоткуда. Старуха будет утверждать, что я преступница, отравительница. Не знаю, как поведет себя Зинаида. Для нее я – предательница. Вы-то верите, что я не убийца, не закоренелая мошенница и обманщица?
Ответить он не успел, потому что я не в первый раз услышала скрип половицы, быстро встала и распахнула дверь. От неожиданности Катерина дернулась, впрочем, мгновенно взяла себя в руки и спросила:
– А что на обед готовить?
– Да все что угодно, – ответил Дмитрий. – Это вы лучше меня знаете.
– Да она же подслушивала. Она все слышала, – зашептала я, когда Катерина удалилась. – Конечно, у меня мания преследования… Но все это очень неприятно.
– Не волнуйтесь, я поговорю с ней, – сказал Дмитрий. Видно было, что он раздосадован. – Я виноват, что не придал нужного значения вашему состоянию и ситуации.
– Мне очень неприятно, что у нас все начинается с обмана, с какой-то неразберихи… Как вы можете мне верить?
Он взял с письменного стола часы, открыл крышечку, и на ней внутри я увидела свой рисуночек – портрет.
– То, что я писал в письмах, правда. И то, что вы писали, – правда. Не бойтесь, я вас в обиду не дам, обещаю. И я хочу показать вас одному хорошему доктору, я не верю, что ваша память потеряна безвозвратно. А еще мне печально думать о том, что вас кто-то ищет. И этот кто-то – ваш муж или жених. Глядя на вас, невозможно представить, что вы не замужем.
– Если вас это печалит – успокойтесь и не печальтесь. Никто меня не ищет, нет у меня ни мужа, ни жениха.
– Как вы можете быть в этом уверены?
Теперь я взяла его руки в свои и поняла, что не могу от него оторваться. Господи, я люблю этого человека! И придется все ему рассказать. Пусть это невероятно, дико, глупо, но другого пути нет.
– Просто я знаю об этом. И я думаю, что между мной и вами не обман, а недоговоренности. – Я смотрела на него, а он на меня. И я тонула в его глазах. – Обещаю рассказать вам все, никаких тайн у меня от вас не будет. И ничего позорного, ничего бесчестного в моих секретах нет, клянусь вам. Только не торопите меня… Как я устала! И вообще, и в частности…
– Сейчас вы поспите, – сказал он. – Пока здесь, а к вечеру вам будет приготовлена комната. Живем мы просто. На первом этаже устроена только эта комната, кухня и туалетная, а восемь комнат пустуют. Комната Кузьмы на втором этаже. Там же и голубятня. Едим мы все вместе, на кухне. Думаю, для вашего спокойствия нужно попрощаться с Катериной.
– Не надо принимать скоропалительных решений, и ничего из-за меня не надо менять. Я думаю, что отдохну и все покажется не так уж страшно.
Дмитрий сам принес мне горячего чаю с какими-то травками и ромом, как лекарство, и я погрузилась в полную безмятежность, где не было мыслей и страхов. Я дышала воздухом его комнаты и постели, я слышала птичьи голоса за окном. Я заснула мгновенно и так же проснулась. Шел пятый час и, оказывается, моего пробуждения ожидали сапожник и модистка, которых привез Дмитрий.
– Я в женских нарядах ничего не понимаю, – сказал он, – зато мадам очень хорошо понимает, но очень плохо знает по-русски. Она француженка.
– А я не знаю по-французски, – сказала я, – так что не уходите, на всякий случай.
Однако присутствия Дмитрия не понадобилось, с модисткой мы прекрасно друг друга поняли без лишних объяснений. Сапожник снял мерку с ноги, а потом мы с модисткой уединились. Она привезла целый пакет белья и даже платье, которое привело меня в восторг. Оно было тут же подогнано по моей фигуре, и мы взялись рассматривать парижские журналы мод, прелестные и смешные, с лощеными франтами во фраках, сюртуках и пальто, в лоснящихся цилиндрах, в шляпах с полями, с тросточками. Они стояли группами на фоне деревьев и прогуливались с дамами по саду. А неземные кукольные дамы были представлены в домашней, прогулочной и бальной одежде, с веерами, маленькими зонтиками, цветами в волосах, в пышных юбках, отделанных воланами, кружевами, лентами, бахромой, пуговками, складочками, сборочками, рюшечками, в пальто-ротондах, с муфтами. Барби девятнадцатого века, источающие томность и негу, с узкими покатыми плечами, осиной талией и пышными, как махровые цветы, юбками.
«О-о-о!» – восклицала модистка и щелкала пальцами, выражая восторг. «Ф-р-р!» со сморщенным носом – выражение недовольства. Мы размахивали руками, присвистывали, причмокивали и обменивались отдельными словами. Эти моды совсем не казались мне нелепыми и неудобными, как раньше, а общение с модисткой чрезвычайно занимало и радовало.
Когда мы изучили журналы, модистка меня обмерила с головы до пят и помогла надеть обнову. Платье было украшено изумительным рисунком: на подоле – густой цветник, который редел ближе к талии, пока наконец не распадался на отдельные букетики. Модистка, тыча в подол, повторяла: «Медичи, Медичи». Что ж тут непонятного, так назывался этот рисунок! Модистка помогла мне и причесаться, а уж тогда был приглашен Дмитрий. Судя по всему, я произвела неотразимое впечатление, отличное от того, что раньше, когда выступала перед ним в мокром тряпье или бесформенном халате. Эта сказка называлась – «Царевна-лягушка», только жаль, преображение обошлось без поцелуя.
Теперь они с француженкой обсуждали заказ и, как я с изумлением поняла, запланированного количества одежды хватило бы на костюмерную для маленького театра. Модистка показывала фасон, который мы с ней выбрали в журнале мод, делала отметки и поясняла Дмитрию, а он переводил мне:
– Платье «Валенсиаз» из тонкой серой шерсти с цветными полосами на подоле. «Греческое платье» с разводами по синему грунту. А вот это – из японского фуляра. Платье «Яшмовая тафта» с мелким узором «шине» и еще летнее, из кисеи, очень тонкое и легкое, для жаркой погоды. Пальто «Лебяжий пух» с нашивными гирляндами. Пальто «Дюбарри» из бархата с кружевным воротничком и рукавами, обшитыми кружевом «шантильи». Жакетка «Людовик Х1V» с гипюровым воротничком. Пояс с вышивкой и с шелковыми кисточками. Галстучки – «Амазонский» и «Мария-Терезия». Зонтики – «Дюшеса» и «Везувия»… Шляпки и перчатки к каждому платью и пальто.
Дмитрий то и дело просил подтвердить, устраивает ли меня то или иное одеяние, и улыбался, похоже, ему тоже нравилось выбирать для меня наряды.
– Зачем столько всего?! Этого за жизнь не сносить! – воскликнула я, но отказаться от всего этого не было сил.
А почему бы и нет? Может ли нормальная женщина устоять перед таким искушением?
Катерина ушла домой. Дмитрий сказал, что она всегда уходит после обеда. Только раньше они завтракали и обедали все вместе в кухне, а теперь распорядок несколько изменится: мы с ним будем и завтракать, и обедать вдвоем. Согласна ли я? Я не просто согласна, я благодарна за внимание. Потом я увидела свою комнату, приготовленную Катериной, такую же светлую и просторную, как у Дмитрия, но в другом конце этажа. Пол и окно, сверкающие чистотой, розовые занавески, самая необходимая мебель, зеркало, фаянсовый таз и кувшин для умывания, а в другом кувшине на столе букет из левкоев.
– Цветы тоже поставила Катерина?
– Нет, это я.
– Слава богу, а то уж я испугалась, что они отравленные.
31
С утра день бессолнечный, но тихий и ласковый, будто говорящий – возьми меня, я твой! Беру! Беру все: лето, радость и любовь! Хожу и пою: «Не покидай меня, весна…».
Дмитрий уехал по делам, обещал к обеду вернуться. Обошла сад. Люблю запущенные сады, где культурные растения соревнуются в пышности и красоте с дикими, где яблони соседствуют с липами и ивами, а благородный чубушник, усыпанный благоухающими фарфоровыми чашечками цветов – с купами репейника и крапивы, где рассыпает белые зонтики сныть, а у забора можно найти огромный куст желтых ирисов-касатиков. Сад старее дома.
Дом мне нравится, некрашеный и уже тронутый дождями и солнцем, а потому серебристый, он производит впечатление немного странное: огромный сарай с широкими каменными ступенями, с высокими окнами, обрамленными наличниками, с четырьмя колоннами без капителей, обшитыми досками, с несуразной верандой на заднем фасаде. В этом недостроенном доме есть что-то непропорциональное, нелепое и очень симпатичное, детски-наивное. Жаль, что не застала все это месяц назад, когда тут безумствовали соловьи.
Я смотрела на дом и деревья, и меня не покидала мысль, что я уже видела это когда-то, была здесь, может быть, даже жила, и с этим местом у меня связано что-то хорошее, дорогое. И запомнился мне сад с домом именно в такую погоду, когда краски словно размыты, глуховаты, как на выцветшем гобелене.
На втором этаже дома несколько комнат, но большую его часть занимала голубятня, где вдоль стен, в ящиках, поставленных стеллажами, располагались гнезда, а по углам – жерди-насесты. На полу, посыпанном песком, в корытцах – вода и зерно. Убираться, задавать корм и менять воду каждый день приходил племянник Кузьмича – Лешка, мальчик лет тринадцати, уморительно серьезный, так что даже казался сердитым. У Кузьмича масса хлопот с голубями. Я застала его записывающим в журнал с разграфленными страницами что-то касающееся кладки яиц и высиживания. Тут целая наука.
Душноватый птичий дух, умиротворяющее голубиное гудение: гу, гу, гу. В теплое время Кузьмич обитал на веранде, на ее плоскую крышу вела дверь прямо из голубятни, откуда и выпускали голубей, старые деревья перед ней были специально вырублены. Летали голуби четыре раза в день, причем молодые и взрослые – порознь. Также по очереди выпускал Кузьмич правиков и левиков. Правики поднимаются вверх кругами – (кружают, как он говорит), забирая вправо, левики – влево.
Когда я впервые увидела, как поднятая Кузьмичом стайка кружит и уходит в высоту, как блестками искрится в небе и пропадает из глаз, потом появляется и начинает спускаться, а другая стайка идет кругами в противоположную сторону, чтобы взмыть вверх, у меня захватило дух. И кажется, я начала отдаленно понимать, что же это за голубиная охота.
Кузьмич: охота-охота! Охота же эта не с ружьями, а та, что пуще неволи, то есть любовь к голубям. Кузьмич сказал, что Дмитрий все время был в поездках, дома не сидел, и завести голубей у него не было возможности. Только здесь и завел. И дом на окраине был снят специально, чтобы голубей было удобно держать. А голуби здесь не все почтовые, часть из них – гонные, «для веселия души».
– Куда же голуби денутся, когда Дмитрий Васильевич уедет?
– Уж все пристроены. С большой душой заберут. И Лешке достанется, голубятником будет хорошим.
Тут я подумала: голубей Дмитрий пристроил, а меня? А потому спросила:
– Когда же Дмитрий Васильевич собирается уезжать?
– Теперь и не знаю… – неопределенно ответил Кузьмич, видимо, постеснявшись добавить, что с тех пор не знает, как я появилась.
Так и просидела я на крыше веранды, наблюдая, как Кузьмич работает с голубями, и он показывал мне, какое летание повивное, какое веселое – со вскидкою и сплывкою, а какое кладное или ободистое. Я внимательно слушала, присматривалась и поначалу казалось, что легко это усвою, но скоро совсем запуталась и просто смотрела и слушала с удовольствием, что рассказывает Кузьмич.
– Говорят, раньше голуби были памятливее, старинный голубь не забывал свой дом по два-три года, не то что нынешние, – сказал он со вздохом, чем ужасно меня насмешил. – Смеешься, гол у бочка, что старик старину хвалит, а новое ругает?
Удивительно, что с Кузьмичом мы сразу почувствовали взаимную симпатию, нашли общий язык и незаметно перешли на «ты». А обедали в этот день в кухне, втроем: я, Дмитрий и Кузьмич. Катерина ушла домой. Моя взяла!
В этот первый наш с Дмитрием вечер мы бродили по саду, сидели в беседке и говорили, не переставая, говорили обо всем, что приходило в голову, но не о моих тайнах. Дмитрий рассказывал о вилле, где прошло его детство. Его воспитатель, Евгений Феофилович Арепьев, жил не в самой Флоренции, а рядом, в тридцати минутах езды, в маленьком городке Фьезоле, который, как утверждают, еще старше Флоренции. О первом в своей жизни путешествии рассказывал – о поездке в Неаполь и посещении раскопанных развалин Помпеи, города с улицами, домами, форумами, храмами, портиками и театрами, похороненными Везувием вместе с жителями, их имуществом, статуями и драгоценностями. Легкий дым курился над вулканом, а ночью он поблескивал пламенем, и многие боялись извержения, но вместе с тем беспокойный Везувий привлекал в Неаполь толпы путешественников. Дмитрий поднимался к кратеру, видел застывшие волны лавы, слышал глухой шум. Эта поездка состоялась как раз в то время, когда в Россию с триумфом привезли картину Брюллова «Последний день Помпеи».
Рассказывал Дмитрий об Италии, о войне, которая там идет, об итальянцах, о голых и грязных нищих мальчишках, которым и нужно-то всего кусок хлеба и апельсин, чтобы веселиться, купаться в море, драться и кувыркаться, как на этюдах Александра Иванова. Нищета в Италии не скрыта, но не производит такого страшного и удручающего смертельной безысходностью впечатления, как в Петербурге. Там вечное солнце, а вечером светло не только от фонарей, освещены окна кофеен и лавок, уличные торговцы ходят с лампами и факелами. После жаркого дня тянет прохлада улицы, и всяк выходит посидеть на воздухе, посудачить, поужинать, потанцевать.
– В Петербурге все съедает туман, даже фонарный свет, и народ вечерами расползается, чтобы укрыться в домах, ведь на улице холодно и не безопасно, – с горечью сказал Дмитрий. – Здесь закрытая жизнь, ипохондрия и насморк, здесь не смеются на улице, все бледно и многое кажется, чего нет на самом деле: неглупое – глупым, нескучное – прескучным. В Италии живут ради жизни, поскольку она сама по себе ценность, в России – иначе. Тут нужна цель, идея – иногда совершенная выдумка, ради чего жить, иначе ничего не получается.
Мы говорили о смысле жизни, и это совсем не смешно, как может показаться, о его петербургских друзьях, и, в частности, об одном зоологе-любителе и недюжинном музыканте, с которым Дмитрий познакомился в Италии. Жил этот человек на углу Малой Мещанской и Столярного переулка. Уж не в доме ли Раскольникова? У него была смешная фамилия – Шмыгора. Иван Петрович Шмыгора! Дмитрий сказал, что хочет познакомить меня с ним, но я попросила повременить со знакомством, потому что мы еще друг с другом недостаточно познакомились.
Я рассказывала Дмитрию о матери и об отце. В основном, об отце. Почему-то вспомнила, как мы гуляли с родителями возле пруда. На поверхности воды расходились круги, и я спросила, отчего они? Мама сказала: рыба играет. А там как раз рыбак сидел, он сказал: никто там не играет, это выходят газы, скопившиеся в иле. А папа потом мне и говорит: «Никакие это не газы. Знаешь, отчего круги? Оттого, что рыбки подплывают к поверхности, видят себя, как в зеркале, а думают, что это другие рыбки, и целуют их. Круги – от поцелуев». Мама тогда рассердилась, она всегда в таких случаях сердилась и говорила: «Нечего внушать ребенку глупости». Мой папа был добрый фантазер, а мама – прагматик. И так уж получилось, что я долгое время не могла ей простить, что она была другая, чем мы с отцом. И я с ней всю жизнь спорила, а когда она умерла, продолжала спорить и только недавно перестала. И так стало хорошо! Словно она отпустила меня на свободу. Или я ее. Если бы я была верующей, наверное, было бы легче справляться с подобными переживаниями…
Дмитрий тоже не верит в бога. Он не атеист в грубом понимании этого слова, но он неверующий.
К вечеру вышло солнышко, но тихо было по-прежнему, лишь птахи подавали голоса. Прозрачный, розовый закат растаял, чтобы уступить место столь же голубым с жемчужным отсветом сумеркам. Эта ночь была полна неизъяснимой прелести, доверия, дружеского участия, очарования тайны, обещания счастья. О чем можно говорить много часов кряду? Однако осталось впечатление, будто затронули лишь самые вершки, еще ничего не сказано, и это не касаясь тех признаний, которые должны последовать от меня.
Он называет меня: «Ангел мой!» Он говорит: «Душа моя!» Я хочу спрятаться на его груди, забиться ему под мышку, положить голову на плечо и сидеть так долго-долго, всю ночь. Меня смущают его глаза, то робкие, то властные. Я хочу понюхать его усы, мне кажется, от них должно пахнуть душистым табаком, который он курит. Его прикосновения приводят меня в полуобморочное состояние, и я боюсь, что он услышит, как громко стучит мое сердце. Да что же это? А может, просто меня сто лет не касался ни один мужчина, думаю я, и вдруг вспоминаю Додика. Нет, Додик не в счет, это недоразумение.
Что будет со мной? Возможно, вся моя жизнь была подготовкой к этой встрече, каждый шаг вел меня сюда, в этот сад. И, глядя на деревянный дом с нелепыми колоннами, потонувший в зелени, я вдруг поняла, почему он кажется мне знакомым и родным. На материнском пейзаже, что висел (будет висеть через много лет) в моей комнате, нарисовано нечто похожее и по цвету, и по особой атмосфере, очень близкое моей душе, за что я и любила эту картину. В ней было что-то неуловимое, связанное с настроением, в ней было то, что я так ценю в искусстве – недосказанность, которая позволяет наполнять произведение своим, личным, соавторствовать. Мне кажется, материнский пейзаж я всегда наполняла своим сегодняшним чувством.
