Текст книги "Кружева лабиринта"

Автор книги: Елена Малахова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Так мы и поступили. В полиции Брайтона у него был свой человек, ведущий главные дела. Вскоре, как и обещал Взломщик, мои анкеты пропали из архива полиции и каким-то чудесным образом исчезли из базы данных. Через три дня он сообщил итоги, принёс мне новенький сверкающий жетон и рекомендации со всеми положенными штампами, где я специализировался по части криминальных махинаций и убийств. Также ему удалось разузнать, что Джон Ньюман теперь проживает в Ситтингборне и открыл известный частный хоспис для душевнобольных. Я не знал, как его благодарить. А он не спешил называть цену такой услуги.

Не теряя времени, я приехал в Ситтингборн и отнёс свои липовые рекомендации в полицейский участок. Они пришлись по душе комиссару, и я вступил в обязанности старшего инспектора полиции. Тут я узнал, что Джон по приезду из Брайтона, купил большой особняк на Сатис-авеню и долгое время практиковал в больнице, а ещё у них с Ариэль есть семилетний сын и шестилетняя дочь. Тогда моя голова обогатилась первой сединой. Я не допускал мысли, что она предала нашу любовь. Она не мечтала о детях, но они появились, и каждое из моих предположений, по какой причине это произошло, звучало жестоким приговором.

Я стал таскаться к особняку; Ариэль не появлялась вблизи дома. Даже дежурные, шпионящие по моей указке, говорили, что женщины вообще оттуда не выходят. Я начал следить за Ньюманом. И тогда его так называемый хоспис пал под подозрения. По документам он числился хосписом для умирающих невменяемых пациентов со всеми надлежащими лицензиями и документами. Но как-то утром ко мне в полицейский участок нагрянул один человек. Он принес чемодан чистых купюр, будто только что отпечатанных, и заявил, что Джону Ньюману необходима защита полиции в случае различных инцидентов. Я не соглашался дать просимое и, когда незнакомец спросил цену моего молчания, отбрил его, посылая куда подальше. Тот в свою очередь стал сыпать угрозами, якобы завтра же в участке появится новый инспектор, если не приму его условия. Он совершенно не понимал, что дело состояло не в деньгах и честности. Мой план был безвинным: я не собирался марать руки об Джона, а всего лишь намеривался упрятать его в самую лихую тюрьму, чтобы он прошёл через все беды, которыми захлебнулся я. Моя месть окрыляла меня, и отступаться я был не намерен. Человек ушёл, пообещав вернуться.

На следующий день ко мне наведался Взломщик и попросил взять его в помощники. Я с радостью согласился и вскоре благодаря его расследованию узнал о человеке, угрожающем мне. Он относился к группе итальянских мафиози и по предварительным данным был давно повязан с Ньюманом. Как уже говорил, тот хоспис был обыкновенным прикрытием. На самом деле в особняке Джон занимался химическими разработками, в частности, смертельного оружия, и мафиози по кличке Дон Кихот сразу заинтересовался им. Он организовал надёжный контракт с фармацевтической фирмой. Таблетки, капли, растворы, изготавливаемые по методике Ньюмана, были способны превратить здоровых людей в растение, стимулируя в организме механизмы старения, благодаря которым через два дня человек превращался в трухлявый скелет. И что немаловажно, после вскрытия трупа препараты нельзя было обнаружить ни в крови, ни в органах. Это была своего рода золотая жила! Мафиози прекрасно зарабатывал на Ньюмане, продавая товар за бешенные деньги преступникам и другим желающим бесследно избавиться от врагов. Для проверки новых партий нужны были подопытные, и мафиози поставлял ему людей. Где он их брал – Ньюмана не волновало.

Сперва Дон Кихот действительно привозил тяжелобольных пациентов; в основном, страдающих депрессией или шизофренией. Однако для гарантии качества необходимы были здоровые образцы – больной материал заменили на здоровый. Причем большинство из них были узнаваемыми личностями, но по неизвестным причинам ставшие неугодными властям, и все исключительно мужского пола ввиду бо́льшей выносливости организма. По началу те несчастные служили лишь материалом. Но Ньюман и мафиози были из тех кровожадных животных, что не прочь поразвлечься. Над пациентами издевались, заставляли пить кислоту и отрезали пальцы, чтобы тем не пришло в голову кричать или сбежать, пока ожидается действие препарата. С такими увечьями открыть дверь было невозможно. Это был не хоспис, а земная преисподняя! Ньюман превратился в беспощадное дитя тьмы. Я догадывался, что Джон не выпускает Ариэль, чтобы та не сдала его полиции, и мне хотелось скорее попасть в особняк, чтобы спасти её. К сожалению, Ньюман редко покидал дом. Но однажды мне всё-таки удалось выманить Ньюмана на встречу, якобы с выгодным клиентом, роль которого выполнял Взломщик, а я тем временем пробрался в дом.

Смотря на необычайную роскошь мебели – дорогой, думаю, итальянской – разнообразие ковров, покрывающих лестницы, полы в коридорах и даже в подсобной, я понял, что Ньюман обладал всем тем, чем мечтал обладать я: шикарный особняк с обстановкой королевских приемных, прекрасная Ариэль и двое детей. Я позавидовал ему, а вскоре понял, что завидовать нечему. Это был настоящий ад! Стояла нестерпимая вонь гниющих тел и тяжелого непроветриваемого воздуха. Я осмотрел дом сверху вниз и обнаружил на четвертом и третьем этажах безголосых несчастных, с забинтованными конечностями, без пальцев на руках и ногах. В каждой комнате они сидели рядами по десять человек в креслах-качалках, одновременно и монотонно качаясь. Их глотки виделись входом в жерло вулкана; куски обугленного мяса торчали прямо из шеи; что-то клокотало, булькало в ней, стекая тянущейся кровяной слизью на пол. В их мутных, точно стеклянных глазах отсутствовала жизнь – только пустота и ужас, что они увидели благодаря двум стервятникам. Они походили на живых кукол, зомбированных монстров!

Я бегал в ужасе от комнаты к комнате и, наконец, на втором нашёл Ариэль. Она была до смерти худенькой и бледной, с красными выплаканными глазами и чёрными кругами под ними. Она бросилась ко мне и с час рыдала, начиная рассказ с тех пор, как исчезла из моей жизни шесть лет назад. В тот самый вечер, когда нас застукала горничная и сообщила Ньюману, Джон избил Ариэль, а утром, чуть свет увёз из Брайтона и некоторое время держал взаперти в новом особняке, а сам пропадал на новой работе в больнице. Он нанял прислугу, чтобы та приносила ей еду и ходила за ней попятам. Но вскоре его злость и обида прошли; прислугу уволили. Они помирились, когда Ариэль поняла, что беременна… Беременна от меня. Ариэль пришлось скрыть это от Ньюмана и как можно чаще уединяться с ним, чтобы не возникло подозрений. Джон не сомневался в Ариэль, и так родился мой сын Дэнни.

Боби Дилан прослезился, сделав небольшое отступление.

– Помню, когда она сообщила об этом, я никак не мог опомниться, обнимая её от счастья: ведь у меня есть семилетний сын! Она не прерывала рассказ, доложив, что через год после рождения Дэнни появилась Меган – их общая с Ньюманом дочь. В новом доме воцарились спокойствие и гармония. Но не прошло и трех лет, как Ньюман стал меняться, чаще закрываться в кабинете и о чем-то думать, а с больницы приходил мрачнее тучи. Ариэль занималась детьми и тосковала по мне. Спустя месяц Джон заявил, что хочет принимать душевнобольных на дому. Ариэль умоляла его подумать о детях, как подобное отразится на их психике. Но Ньюман всё решил и в своём решении был неумолим. Так потянулась вереница пациентов, приведенных одним и тем же человеком. Ньюман переделал два этажа под палаты, набрал нескольких помощников и закончил необходимые приготовления. Хоспис на дому был открыт. Палаты заселялись умалишёнными растениями очень быстро. Ариэль не знала подробностей и не понимала, почему многие из них заходили с молодым лицом и ясным взглядом, а за два дня превращались в неузнаваемых стариков. Многие умирали; другие, те что покрепче – гнили заживо. Вечерами к внутреннему двору подъезжала машина, туда грузили чёрные мешки и увозили тех, кто оказался слаб для ответственной миссии.

Как-то раз Ариэль спустилась вниз, чтобы налить воды, и увидела, как Джон и его помощники-санитары заламывали нормального с виду мужчину и вкалывали ему что-то, после чего тот добровольно выпивал поданную жидкость в стакане. Это была кислота. Голосовые связки и горло таяли, как воск горящей свечи: они не могли ни есть, ни пить. Таким образом вечные узники хосписа поступали нескончаемым потоком, а выходили оттуда лишь в чёрных мешках. Дом процветал в глазах Ньюмана. О нём стали шептаться. В деньгах, что привозил мафиози, можно было купаться. Джон отдалялся от Ариэль и Меган, но обожал Дэнни. Он говорил, что мальчик далеко пойдёт, не иначе – у него хватка лидера. Ариэль была напугана, говорила, что не желает больше жить в аду, где сверху, точно дождем, проливается мычание этих безмозглых уродов. Не скрою, одно их присутствие умерщвляло заживо любую нервную систему! Но Джон реагировал молчаливым вздохом и укоризненным взглядом.

Когда Ариэль закончила рассказ, я предложил просто избавиться от Джона. Ариэль не соглашалась. Ведь он когда-то спас её, и он отец Меган. Она предоставила мне бумаги, подтверждающие вменяемость некоторых пациентов и доказательство того, что их удерживали в хосписе силой. Этого было предостаточно, чтобы засадить Ньюмана на пожизненный срок. Я прояснил свой план Ариэль, и мы определились действовать на следующий день.

Вернувшись в участок, я узнал, что Взломщик в больнице с ножевым ранением. Я сразу поторопился туда, но было поздно… Умирая на моих руках, он сообщил, что являлся моим братом по отцу, который категорически отрицал его существование. Мать Взломщика работала официанткой в баре, когда они познакомились, а мой отец приехал в Лондон на инженерную стажировку. Между ними завязалась интрижка, и одной беспечной ночи было достаточно, чтоб мистер Дилан пожалел о своей податливости на красоту. Он испугался, потому что тогда уже был женат и родился я. Взломщик, мой брат Бэзил, до последнего не знал, кто его настоящий отец, и лишь на смертном одре его мать рассказала правду. Задыхаясь, Бэзил говорил, что был рад хоть чем-то помочь родному человеку и очень сожалел, что не знал обо мне раньше. «Вместе мы бы и горы свернули!» – это были его слова перед последним вдохом. Я снова был ужасно подавлен и той ночью не смог заснуть. Утром ордер на арест Джона был получен, но я опоздал…

Приехав в особняк, я увидел, что все пациенты убиты и свалены в одну большую гору, а рядом с ней валялся ещё тёплый труп Ньюмана. Я побежал наверх, чтобы найти Ариэль, и обнаружил её в пустой ванне с обожженным горлом. Видимо, перед смертью Джон превратил Ариэль в то ничтожество, что этажами населяло его дом. На полу у ванны со сложенными крестом руками притихла мертвая шестилетняя Меган. Я вытащил окоченевшую Ариэль и рухнул на пол, обнимая её бездыханное ледяное тело. Качаясь вперёд-назад, я рыдал, как мелкий сопляк, и просидел так до заката, пока меня не хватились в полиции. Мои подопечные с трудом расцепили меня с телом Ариэль. Убитый горем, только спустя несколько дней я вспомнил о Дэнни.

Мистер Дилан замолчал, ему было трудно говорить и дышать.

– Да выключите вы уже эту штуку, черт подери! – выругался он, подразумевая прибор электрокардиограммы, который пищал, не переставая.

– Я не знаю, как её выключить, – промямлила я, пребывая в состоянии шока.

Боби Дилан громко фыркнул.

– И чему вас только в школе учат?

– Уж точно не отключить приборы у тяжелобольного! – со злостью выпалила я.

– Да, ваша правда! Там сбоку кнопка должна быть, гляньте.

Я с трудом оторвалась от стула, борясь с хаосом мыслей, заглушающих голос здравого разума. Мистер Дилан оказался прав, кнопка, что выступала сбоку прибора, щелчком усмирила голос оповещения.

– Так-то лучше!

Мы немного помолчали. Старик явно устал, а я прокручивала слово за словом, ощущая, что есть некоторая неясность в его повествовании.

– А что было дальше с вами? Как вы попали в дом престарелых, и кто содержал вас тут? – спросила я после изрядной заминки.

– Вам, мисс Чандлер, стоит вступить на дорожку закона. Допрос вы вести умеете, а чтобы жетоном махать, много навыков не надо!

– Спасибо, – я взглянула на мистера Дилана. – И всё-таки.. Зачем вы поступили в приют? Вы от кого-то спрятались?

– Нет, я не прятался. В моём случае было разумным заставить людей забыть о себе. Я понимал, что в любой момент вскроется правда и мои поддельные рекомендации, и тогда мне снова грозила тюрьма. Но в полиции меня держало одно дело. Изучив подробно списки опознания тел из той кучи трупов, я узнал, что Дэнни там не значился. Я видел своим долгом искать его, искать до последнего! Хоть разум мой склонялся больше к версии, что Джон убил его прежде, чем случился день правосудия, прознав, что он мой сын, а не кровь Ньюмана. Однако, в глубине души я цеплялся за скудную надежду, что ему удалось сбежать из хосписа. Я ушёл из полиции и около десяти лет проработал на текстильной фабрике. Я стал много пить, из-за этого меня уволили оттуда и выгнали из комнаты, которую снимал. Я отправился в бар, и там ко мне подсел очень молодой паренёк, после чего я сильно набрался и поведал ему, что потерял возлюбленную. Конечно, многие детали опустил, но не забыл пожаловаться, что теперь мне негде жить. Он сказал, что тоже потерял родных, а его тётка работает в доме престарелых, и при моем желании он вполне устроит меня туда. Я согласился. Первое время он часто приходил ко мне, и мы сблизились. Разговоры между нами стали откровенными; я поделился с ним всеми подробностями того дела и о том, что ищу сына, которого потерял в особняке Ньюмана. Он пообещал помочь, утверждая, что мне показываться из приюта небезопасно. Так я много лет не выходил оттуда, даже на улицу. Шло время, а поиски были тщетны. Я не нашёл Дэнни и похоронил его в своих мыслях.… Я потерял в том доме себя и свою душу вместе с Ариэль.

Мы слушали напряжённую тишину минуту-другую.

– Вы говорили, у вас нет родственников, и разрешили мне потратить положенное вам посещение, – изрекла я. – Получается, тот парень больше не приходит к вам?

Мистер Дилан тяжело и часто дышал. На лбу, исполосованном морщинами, показались капли пота. Он устало моргал глазами.

– Довольно вопросов, Кэти… Я поведал тебе всё, что произошло со мной, и теперь, облегчив душу, могу спокойно отойти к Ариэль, – в его сиплый голос проникла злость. – И не вздумай звать этих самодуров в белых халатах, считающих себя десницей Господа! Они мне уже не помогут… Я хочу умереть спокойно.

Оторопев от подобной просьбы, я собиралась его уговорить на обратное, но осеклась, когда влетел высокий лысый врач, а затем взволнованные дюжие медсестры. Одна из них протиснулась к прибору и включила его: он показывал острые пики и моргал красным цветом.

Мистер Дилан слегка повернул голову в сторону.

– Скоро встретимся, Ариэль, – еле слышно шепнул он, и, сделав глубокой вдох, его сердце остановилось.

Писк стал непрерывным и оглушительным. По монитору поползла прямая линия. Она виделась той длинной дорогой, которой Боби Дилан направился к несчастной Ариэль Ньюман– любви всей его жизни. У меня закружилась голова. Я сидела, не шевелясь, пока вокруг проносились кадры спасательной операции. Тучная светловолосая медсестра что-то вколола старику, врач давил ему на грудь сложенными, одна на одну, ладонями (отец говорил, это называется непрямым массажем сердца).

– Немедленно несите дефибриллятор и позовите доктора Тайсона! – запыхтел он, не сбавляя темпа.

Медсестра бросилась в коридор и крикнула:

– Доктор Тайсон, скорее, в 7 палату! У нас остановка сердца.

Тот, кого звали доктор Тайсон – упитанный краснолицый молодой врач – влетел спустя мгновение с прибором на колесиках, должно быть, дефибриллятором. Два электрода, напоминающие утюги, тревожили грудь бедного старого Боби. Казалось, рука спасения схватила за грудки его тело, которое стремительно падало в омут смерти, но мистер Дилан вырывался из хлипких объятий жизни и устремлялся навстречу вечности.

– Разряд! Разряд! Разряд! – кричал лысый доктор.

Именно тогда одна из десниц Господа обернулась и заметила меня. Её уверенные руки взялись за мои плечи, и она силой стала поднимать меня со стула.

– Мисс, уходите! Вам здесь не место!

Я была не в себе. Происходящее виделось серым мутным туманом. Голоса звучали в сознании далёким эхом, а в висках стучала кровь. Не осознавая, как поднялась, я не сводила глаз с бездыханного тела Боби, уповая, что он вот-вот вдохнет полные лёгкие жизни; а медсестра, пользуюсь моей покладистостью, уверенной рукой вытолкала меня в грудь за дверь. Та стала плавно закрываться перед носом, и я в последний раз уловила недвижимую мимику покойного Боби Дилана. Он был доволен, и с такой ехидной полуулыбкой, будто бы ему удалось обыграть смерть, остался в моём воспоминании. С щеки сорвалась слеза. Я бы предпочла не видеть всего того, что увидела. Разговоры о смерти лишены точных красок; но узрев её своими глазами, чувствуются опустошение, неутолимая грусть; а земная беспомощность против той минуты, когда всё кончено, видится самой большой несправедливостью.

Я бежала по белому коридору больницы, а в голове ещё звучало: «Разряд! Разряд!». Глаза искали выход. Спокойные пациенты и белые халаты мелькали размытыми красками Эдварда Мунка¹²12
  Эдвард Мунк (1863 – 1944 гг.) – норвежский живописец и график. Использовал особый метод написания картин. Самая известная работа – картина «Крик» 1895 г, существующая в четырех экземплярах.


[Закрыть]. Я порывалась закричать им, что там, в седьмой палате не стало Боби Дилана, того, кто точно знал цену любви и ради неё был готов на всё. А теперь его нет… Его кровать уберут равнодушные санитары, и от него не останется ничего, кроме мрачного рассказа в моей памяти.

Смерть потрясла меня! Я выскочила на улицу прямо на какого-то молодого человека, едва не сбив его с ног. Я не сразу поняла, что это был Терри. Он тут же обнял меня, и я зарыдала, уже не сдерживаясь.

– Тсс… Тихо, тихо… Я с тобой… Всё хорошо…

Он гладил меня по волосам, целуя соленые от слез щеки.

– Что случилось, милая?

Я отпрянула, бегая по его лицу и добродушным глазам, желая отыскать в них сочувствие.

– Там… там умер Боби Дилан… – задыхаясь, лепетала я, – понимаешь, он любил, любил так сильно, но так и не стал счастливым! Терри, что такое счастье? Как его обрести?

Он поцеловал меня в лоб и снова прижал к себе.

– Я расскажу тебе, только не сейчас… чуть позже, когда ты успокоишься. Ты лучше скажи, кто такой Боби Дилан, и почему ты так тревожишься из-за него?

Я кивнула, вытирая лицо, облитое слезами. Терри помог мне избавиться от медицинского халата и занёс его в холл больницы, а затем повёл меня по улице, обнимая одной рукой. От него веяло безопасностью, и я, поддавшись исступлению, рассказывала ему всё, что знала о Ньюмане, Ариэль и письмах в ящике дома 63. Терри слушал с прилежностью отличника, изредка кивая; а темнота кварталов лишь добавляла остроты моему чудовищному повествованию. Увлеченная рассуждением вслух, я не задавалась вопросом, куда мы идём. Влага осени напитывала волосы, а руки начинали замерзать от пронизывающего ветра. Когда в рассказе дошла до места, где обнаружила утром письмо, в котором Л. Д. Ф. назначала встречу Ф. К. возле пиццерии, и что я намереваюсь туда пойти – Терри нахмурился.

– Не надо, Кэт. Дело действительное опасное, раз даже этого Ньюмана убили. Хотя он был достаточно нужным человеком для мира преступности. Что может сделать маленькая девочка против истории двадцатилетней давности, где не осталось живых участников того случая?

– Дэнни возможно жив, – возразила я, – вдруг та Л. Д. Ф. именно ему посвящает письма?

Терри подумал полминуты.

– Нет, бессмыслица какая-то. Тогда причём здесь Ф. К.? Что означают эти буквы?

– Наверно, прозвище или имя, – промямлила я.

– Но ведь мальчика звали Дэнни, причём здесь Ф. К.?

Я задумалась. Сумрачная улица извивалась змейкой и была мне незнакома. Терри остановился.

– Не хочешь заглянуть на чай в более безопасное место, чем особняк!?

Я осмотрелась. Двухэтажные дома из белого кирпича выстроились подле узкого мощенного тротуара. За низким забором выглядывали тёмные окна.

– Где мы? – уточнила я.

Терри клокочуще рассмеялся и сократил расстояние между нами до неприличия. Его руки ласково взяли мои. Идя спиной, он увлекал меня к порогам неосвещенного дома.

– Ты боишься? – спросил он.

– Нет, но хотелось бы знать.

Не выпуская моей руки, он достал ключ и открыл дверь.

– Я напою тебя чаем, а потом провожу домой.

Мы вошли внутрь. Он включил свет в прихожей, и мало обставленная комната озарилась яркими лампочками в потолке. Терри подогрел воду и сделал чай, рассказывая, что купил этот дом и успел обустроить только первый этаж.

– На втором этаже ещё ничего не сделано, но там есть рабочий камин. Пойдём туда?

Я взглянула на часы – было без четверти пять – и, не отрекаясь от задуманного, размышляла, как отделаться от Терри, чтобы успеть к 18 часам в пиццерию. Терри взял чашки и повёл меня наверх, где не было света, а из белого потолка торчали лишь голые провода. Там пахло елью и свежими досками. Рассказывая о доме, он разжег камин и постелил на светлый пол шерстяное покрывало. Мы сели рядом, созерцая, как пламя пожирает поленья в золоте пожара.

– Мне нравится второй этаж больше, чем первый, – сказал он в завершении разговора, поднося дымящуюся чашку к губам.

Не отрывая взор от игры огня в камине, я сделала глоток чая. Мне вспомнился Лео, и я ощутила опустошающую тоску внутри. Мне не хватало его в минуты сильнейшего потрясения, а душа требовала утешения, подаренного его робкими объятиями.

– Почему? – наконец вымолвила я.

– Здесь тихо. А я люблю тишину с некоторых пор.

Я перевела изучающий взгляд на Терри. В его выразительных глазах застыла неопределенная усталость.

– С каких пор?

– С тех пор, как не стало родных.

Он поставил чашку на пол и устремил проникновенный взгляд на меня, роняя его ниже, на мои губы. Я испытывала сострадание: Терри и я прекрасно понимали, о чем он говорит. Он наклонился ближе к моей щеке и прошептал.

– Хочешь знать, что такое счастье?

Я поставила чашку и сделала неуверенный кивок головой.

– Счастье… оно как испарение любви.

– Как это?

– Представь, что любовь – это солнце, а душа – вода прохладного озера. Солнце греет воду, и то тепло, полученное от солнца, превращается в испарение над её поверхностью и называется счастьем.

Он пылко поцеловал меня в губы, с пожирающей страстью, которая напоминала, что он уже не мальчишка, а взрослый мужчина, ведающий, чего хочет от жизни. Я закрыла глаза и увидела призрачный облик Лео, его прекрасные губы, чувственные и алые, как маки. Терри целовал с большим вожделением, привлекая меня к себе, но я отпрянула и, оставаясь в его искушенных объятиях, заглянула в глаза Терри, в которых плясало пламя камина.

– У тебя когда-нибудь была близость с мужчиной? – с чувством прошептал он.

Сконфузившись, я почувствовала жар, приливающий к щекам.

– Нет.

Терри осветился ласковой улыбкой.

– А хочешь я открою тебе мир – взрослый мир, где ты станешь женщиной?.. Счастливой и любимой женщиной?

Он провел пальцами по моей шее и, еле касаясь подушечками, спустился к открытому вырезу кофты и на миг прикрыл веки, а его губы застыли в улыбке самодовольства.

– У тебя кожа, как у маленькой девочки… Нежная… Потрясающе теплая… и её аромат кружит мне голову.

Терри коснулся моей груди, а внизу расплескалось приятное неведомое чувство. То, о чем он говорил, было для меня глухой непроницаемой стеной, дымкой неизвестности. Я сомневалась, что хочу этого; но в то же время любопытство и то необъяснимое покалывание внизу толкали меня в тот мир, что обещал показать Терри. Все прошлые годы я верила, что, когда наступит день, способный перечеркнуть вульгарностью мою невинность, я сразу пойму, что готова. Но глядя на Терри и чувствуя, как он касается меня и раздевает, я чётко осознала, что тот день ещё не настал. Образ Лео с детальной четкостью воскресал в памяти, и я остановила Терри рукой.

– Прости, я не готова…

Терри опустил глаза и сел рядом, теряясь взглядом в углях пылающего камина.

– Ты меня не любишь? – его голос потерял нежность и звучал звериным рыком.

– Терри, прости.

Я одела кофту и быстро покинула дом, оставляя Терри наедине с самим собой.