Текст книги "Бедная овечка (СИ)"

Автор книги: Елена Лабрус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 8 страниц)

58

О! Его запонка! Так вот она где! Аля подарила ему запонки с гравировкой «А.З.» на первую годовщину. Он потерял её года три назад, на дне рождения у Димы. Что она-то здесь делает?

Он потерял всего лишь запонку, а Димка с Ирой развелись. Оказалось, он ей изменял. Это был удар даже для Саши. Он и не подозревал. Нет, они с Димкой, конечно, не поссорились. Хоть Саша и не одобрял, это было личное дело друга – с кем делить постель. Он хорошо помнил, как напился на том дне рождения, как остро почувствовал себя несчастным в собственном удушливом браке и впервые вслух заговорил с Димкой о разводе. И тот его поддержал.

В итоге Димка развёлся, а Завьялов – нет.

Что-то ему подсказывало, что Иркина серёжка – маленькая, золотая, в форме капли – как-то с этим связана. Как и запонка. С тем, что кто-то прислал Ире фотографии мужа с другой женщиной. Нет, это была не его любовница, та сама была замужем. Сколько они потом с Иркой ни гадали, кому это было надо, так и не придумали. И серёжку так и не нашли, хотя искали вместе. А потом Ирка забрала детей и уехала. Димка теперь их почти не видит.

Мысленно Саша ещё был там, с ними, когда его рука потянулась к перевёрнутой фотографии.

Он похолодел, увидев красный крест, перечеркнувший лицо Марины от угла до угла. Она улыбалась, ветер трепал рыжие волосы, и этот крест…

Это было не просто страшно. Это пробирало до костей.

Одно дело – найти забытый билет или поднять брошенный цветок. Даже запонка и серёжка могли иметь невинное объяснение. Но красный крест на лице женщины, которую он когда-то любил, – это приговор, приведённый в исполнение.

Завьялов держал фотографию в руках и чувствовал, как холод пробирается от пальцев к запястьям, от запястий – к локтям и выше, к самому горлу.

Марина рассказывала ему об анонимных письмах, о слухах, переданных подругой. Он слушал, кивал, сопоставлял. Но одно дело – слышать. Другое – держать в руках трофей. Вещественное доказательство того, что женщина, с которой он жил пять лет, не просто им манипулировала. Она уничтожала всех, кто был ему дорог. И хранила память об этом в деревянной шкатулке.

Он перевернул фотографию. На обороте – ничего. Только дата: год, когда Марина уехала.

Дальше лежало ещё одно фото. Александр знал, кто на нём, ещё до того, как взял его в руки.

Знал – и всё же сомневался, пока не перевернул.

Настя. Сердце с такой силой ударилось о рёбра, что в груди стало больно.

Какая же она красивая на этой фотографии!

Как же невыносимо он по ней скучал, хоть и не сознавался в этом даже себе. Хоть она его, по сути, и предала, но ей, похоже, была уготована та же участь – остаться в его жизни всего лишь фото, перечёркнутым красным фломастерным крестом.

Саша сидел на полу гардеробной, среди платьев и обуви жены, и смотрел на содержимое шкатулки, разложенное перед ним, как экспонаты в музее.

Музей одной женщины. Музей одержимости.

Каждая вещь – трофей. Каждый трофей – устранённая соперница. Каждая устранённая соперница – ещё один шаг к Але. И ещё один год с ней.

Не по любви – по инерции, из жалости, из чувства вины.

59

Саша аккуратно – очень аккуратно, как сапёр, – сложил всё обратно в шкатулку. Закрыл крышку. Посмотрел на свои руки: абсолютно спокойны. Ни дрожи, ни пота. Словно он только что прочитал скучный отчёт, а не обнаружил, что его жена – манипулятор, ломающий чужие жизни, чтобы удержать его рядом.

Это спокойствие было ненастоящим. Он знал: это шок. Тот самый, когда тело отключает эмоции, чтобы разум не рассыпался. Но сейчас эмоции были ему и не нужны.

Сейчас ему было нужно лишь одно: чтобы Аля призналась.

Он отнёс шкатулку на кухню. Хладнокровно проверил заряд телефона.

Она признается. Маска работает, лишь пока зритель верит. Когда зритель верить перестаёт – актёру пора уходить со сцены.

Входной замок щёлкнул.

Саша не спеша вышел в прихожую.

Аля стояла у двери, уже без пальто, стягивая сапоги. Волосы растрёпаны, и что-то во всём её виде было неправильным, но что именно, Саша пока не понял.

Увидев его, Аля на секунду замерла, не успев натянуть дежурную улыбку.

– Сашенька? Ты сегодня рано.

Он молчал, изучая её.

И вдруг понял. Платье. Шов на плече, который должен быть внутри, торчал наружу. Бирка – крошечный белый лоскуток – выглядывала из-под воротника. Невероятно, но факт: её платье было надето наизнанку. На щеках – лихорадочный румянец. Волосы всклокочены. Она выглядела так, словно только что спустилась с сеновала, и от неё… воняло мужиком.

А его жена умела удивлять!

Он едва не забыл включить диктофон. Но нет, не забыл. Даже это его не сбило.

– Как прошла запись в студии? – спросил он, пряча руки в карманы.

– Хорошо, – ответила она, отводя взгляд. – Устала. Пойду прилягу.

Она сделала шаг к спальне. Он не двинулся с места.

– Аля.

Она замерла.

– У тебя платье наизнанку.

Пауза. Длинная, острая, как лезвие, которое медленно вытягивают из ножен.

– Платье? – она посмотрела на плечо, на шов, на торчащие нитки. Ужас в её глазах был таким оглушительным, что, казалось, от него могло заложить уши. – Я… я что, так и ездила в студию? В платье наизнанку?

– Видимо, да, – ровно ответил он. – Прости, а в какую студию? Ты вроде собиралась в редакцию.

Она поняла, что он её сбил своим вопросом: спросил про студию, она и ответила про студию. Ещё это платье… Одновременно врать о стольких вещах, плюс прикидываться больной – и Юлию Цезарю было бы не по плечу, но не его жене.

– Ты меня запутал, – вместо спальни она повернула к кухне. – Я думаю про редакцию, отвечаю про студию. В редакцию, конечно, Саш. Как мне теперь в глаза-то им смотреть? Так и останусь «той, что пришла в платье наизнанку». – Она даже улыбнулась и потянулась за стаканом, чтобы налить себе воды.

Её мозг работал быстрее, чем искусственный интеллект. И в любой другой день инцидент уже был бы исчерпан. Завьялов посмеялся бы вместе с женой и принялся готовить уставшей супруге ужин. Но не сегодня.

– Аль, сядь. Нам нужно поговорить, – сказал он.

Она обернулась. Улыбка – привычная, мягкая.

– Что случилось, солнышко?

– Сядь.

Что-то в его голосе заставило её улыбку дрогнуть. На долю секунды – не больше. Потом она вернула на место пустой стакан, словно муж не дал ей даже глотка воды испить, и села за стол. Аккуратно, прямо, сложив руки перед собой.

– Я слушаю.

Саша поставил на стол шкатулку.

60

Аля

Мир остановился.

Не замедлился – остановился. Как кадр, поставленный на паузу. Кухня, стол, чашки, вечерний свет из окна – всё застыло. И в центре этого застывшего мира – шкатулка. Бабушкина шкатулка. С резной крышкой, цветами и виноградной лозой.

На столе. Перед Сашей.

Аля смотрела на шкатулку и чувствовала, как внутри что-то рвётся. Не ломается – а именно рвётся, как ткань, как бумага, как кожа. Тихо, беззвучно, но необратимо.

Он нашёл.

Десять секунд? Да какие к хрену десять секунд! Какие бабушкины правила!

Он… Нашёл… Её… Шкатулку…

– Это что? – спросила она. Голос – ровный. Удивлённый. Невинный.

– Ты знаешь что, – ответил Саша.

– Да, это бабушкина шкатулка. Я храню в ней… разные мелочи.

– Открой.

Она сглотнула.

– Саш, я не понимаю…

– Открой.

Только бы рука предательски не дрогнула!

Аля протянула руку. Пальцы двигались выверенно, ни одного лишнего движения.

Она подняла крышку.

Билет. Ромашка. Запонка. Серёжка. Фотографии.

Ей не было нужды смотреть, она и так знала её содержимое. Но она заглянула внутрь, словно в бездонный колодец с ледяной водой, боясь увидеть в нём своё отражение. Колодец, из которого ей не выбраться. Потом подняла глаза на Сашу.

Его лицо было каменным. Ни злости, ни боли – гранит. Она никогда не видела его таким. Ни за пять лет брака, ни за все годы до него.

– Расскажи мне, – сказал он. – Про каждую вещь. Что это. Откуда. Зачем.

Саша

Он видел, как она думает. Физически видел, как в её голове проносятся варианты, сценарии, ходы. Она не думала – она просчитывала. Как всегда. Как всю жизнь, что он её знал.

– Саша, – сказала она мягко, – это просто старые вещи. Билет из театра, цветок…

– Билет с «Чайки». Место восемь. Рядом со мной сидела Лана Жарикова. Девять лет назад.

Пауза. Короткая, почти незаметная. Но он её заметил.

– Я не помню…

– Ромашка, – здесь он сомневался, но ровно до того момента, когда сказал: – Я купил букет у метро. Через две недели Наташа получила фальшивые фотографии и ушла от меня.

– Саша, о чём ты…

– Запонка. Моя. С дня рождения Димки. После которого Ирка получила фотографии мужа с любовницей и подала на развод.

– Я не понимаю…

– Фотография Марины. С красным крестом. Марины, которая получала анонимные письма два месяца, пока меня не бросила. Марины, которая рассказала мне об этом три дня назад.

Тишина.

Аля сидела неподвижно, сцепив пальцы на столе. Лицо – бледное, но не от болезни.

– Ты встречался с Мариной? – спросила она. Голос чуть изменился – стал ниже, твёрже, словно кто-то повернул ручку настройки.

– Да. И она рассказала мне всё. Про письма. Про фотографии. Про Аню, которую кто-то использовал, чтобы передать сплетни.

– И ты с чего-то решил, что это я? – в её голосе был вызов. Ей было нечем крыть.

– А это не ты? – усмехнулся Завьялов.

61

Аля

Момент истины. Точка, в которой нужно выбирать: продолжать игру или снять маску.

Аля смотрела на Сашу и перебирала варианты.

Отрицать? Бесполезно. Он не поверит. У него шкатулка, рассказ Марины и, возможно, куда больше, чем она думает. Слишком много. Стена лжи, которую она строила годами, дала трещину и теперь расползалась с катастрофической скоростью. Поздно.

Заплакать? Упасть в обморок? Изобразить приступ? Это сработало бы раньше. Не сейчас. Сейчас он смотрел на неё глазами человека, который видит. Впервые – видит всё.

Аля почувствовала, как маска соскальзывает. Не потому, что она решила её снять, – просто держать её стало бессмысленно. Это как пытаться удержать стену, которая рушится: можно упираться сколько угодно, но гравитация всё равно возьмёт своё.

Она выпрямилась. Расправила плечи. Подняла подбородок.

И улыбнулась.

Не своей обычной улыбкой – мягкой, тёплой, – а другой. Настоящей. Холодной и тонкой, как лезвие.

– Да, – сказала она. – Это я.

Саша

Он знал. Готовился к этому моменту.

И всё равно – словно получил кулаком в солнечное сплетение. Словно ударило под дых. Не само слово «да», а то, как его жена изменилась. Мгновенно, как по щелчку. Бледная, хрупкая Аля исчезла – на её месте сидела другая женщина. С прямой спиной, с холодными глазами и улыбкой, от которой хотелось заслониться.

Не было смысла перечислять. Но, как говорится, для протокола…

– Марина? – спросил он. – Это ты?

– Да.

– Наташа, моя однокурсница?

– Да.

– Ирка?

– Да.

– Настя? – Ответа на этот вопрос он ждал и боялся больше всего.

– Да.

Каждое «да» – как удар молотка по гвоздю. Спокойное, точное, без тени сожаления.

– Как? Через Борисовича?

Её не пришлось даже просить.

– Я увидела вас вместе на вечеринке в честь дня рождения компании. А Аркадий… я использовала его интерес ко мне.

– Но зачем? – спросил Александр. – Зачем тебе любовница для меня?!

– Чтобы ты никуда не делся, – сказала Аля просто, будто объясняла очевидное. – Ты начал отдаляться. Я чувствовала: тебе скучно, ты смотришь на других женщин. Ещё немного – и ты бы ушёл. Не к кому-то – просто ушёл. Сбежал бы от тоски, от пустоты. А я не могла этого допустить.

– И ты решила: пусть лучше изменяет, но остаётся?

– Я решила: пусть чувствует себя виноватым. Виноватый мужчина не уходит от больной жены. Это невозможно. Общество не простит. Он сам себе не простит. – Она чуть склонила голову, изучая его. – И я была права. Ты не ушёл. И даже не сознался. Ты изменял мне восемь месяцев – и молчал.

Она бросила ему это в лицо, как обвинение. И в другой день это сбило бы его с ног, заставило оправдываться, извиняться. Аля вывернула бы его вину в любую сторону, какая интересна ей.

Но не сегодня.

Саша просто смотрел на неё и не узнавал. Пять лет. Пять лет он жил с этой женщиной, спал рядом, ел её омлеты и пасту с грибами, грел её холодные руки – и не знал. Не видел. Не хотел видеть.

– Ты не настолько больна, как кажется, – сказал он.

– Нет, – усмехнулась она.

– Все твои приступы – ложь.

– Не все. Но однажды это сработало. И с тех пор работало безотказно.

– Пять лет?

– С тех пор, как мы поженились. – Она сделала паузу, словно наслаждаясь эффектом. – Болезнь – лучший поводок. Лучше денег, лучше секса, лучше детей. Больную жену нельзя бросить. Это аксиома.

Он подошёл к окну. Стоял спиной к женщине, которую пять лет называл женой, и смотрел на мокрый, серый двор. Дождь всё же пошёл. Мир за окном остался прежним.

62

– И что ты сделаешь? – спросила Аля за его спиной. Голос спокойный, почти любопытный. – Пойдёшь в полицию? В прессу? В суд? С чем? С коробкой старых вещей и рассказом бывшей? Ты – мужчина, который изменял больной жене. Я – женщина, которая молча страдала. Как ты думаешь, на чьей стороне будет общественное мнение?

Он повернулся.

– Ты думаешь, мне есть до него дело?

– Тебе важна репутация. Ты топ-менеджер, твоя карьера – это твоя жизнь. Один скандал – и всё. Никто не любит грязное бельё.

– И это говорит женщина, что явилась домой всклокоченная, пропахшая мужским одеколоном и в платье наизнанку?

Что-то мелькнуло в её глазах. Фатальное, неотвратимое, обречённое – и не исчезло.

Впервые за весь разговор она молчала. Не потому, что ей нечего было сказать, а потому, что он положил её на обе лопатки на этом ринге. Всё, что ей осталось, – стучать по татами и просить пощады. Он видел, как за её глазами крутятся шестерёнки, как она ищет выход, строит новую стену взамен рухнувшей.

– Саша, – сказала она наконец. Голос снова стал мягче, тише. Не прежняя маска – что-то среднее. Что-то, что могло быть настоящим. – Я сделала всё это, потому что люблю тебя. Знаю, звучит безумно. И это не оправдание. Но это правда. Единственная правда, которая у меня есть.

Те же слова. Те же самые, что сказала ему Настя.

Единственная правда, которая у меня есть.

Две женщины, две лжи, одна фраза.

– Нет, – отрезал он. – Это не любовь. Любовь не ломает людей. Любовь не подделывает фотографии. Любовь не симулирует болезнь. То, что ты делала, – это не любовь, Аля. Это тюрьма.

Она вздрогнула, как от удара. И он увидел в её глазах то, чего не видел никогда: боль. Не разыгранную, не симулированную – настоящую. Глубокую, тёмную, как бездна.

– Ты не понимаешь, – прошептала она. – Ты никогда не поймёшь. Ты был любим всегда. Тебя всегда хотели. А я… я была никем. Пустым местом. «Дохлятиной». Когда ты протянул мне руку в том дворе – это был единственный раз, когда кто-то увидел меня. Единственный раз. За всю жизнь.

Он молчал.

– Я не могла тебя потерять, – сказала она. – Не могла. Это было бы… – Она не договорила. Сглотнула. – Это было бы как умереть.

Тишина.

Он стоял у окна, она сидела за столом, между ними – шкатулка с трофеями, пять лет лжи и целая жизнь, построенная на фундаменте из страха и одержимости.

– Мне жаль, – сказал он. – Жаль, что тебе было больно. Жаль, что тебя обижали. Но это не даёт тебе права ломать чужие жизни. Ни жизнь Марины. Ни жизнь Насти. Ни мою.

Он взял шкатулку со стола.

– Я подаю на развод, – сказал он. – И я сохраню её. Если ты попытаешься сделать хоть что-нибудь – навредить Насте, Марине, кому угодно, – всё это станет в лучшем случае достоянием психиатра, в худшем – публичным. Ты поняла?

Аля смотрела на него. Лицо – белое, неподвижное, как гипсовая маска. Глаза – сухие. Она не плакала. Она никогда не плакала.

– Аля, ты поняла? – повторил Саша.

– Да, – сказала она. – Я поняла.

Он вышел из кухни. Собрал сумку – быстро, не думая, бросая вещи как попало. Аля всё ещё сидела за столом. Не двигалась. Смотрела куда-то, видимо, вглубь себя. И Александр боялся и представить, что она там видела.

Он остановился в дверях.

– Аля. Квартира хоть и моя, я пока поживу в гостинице. У тебя есть время собрать вещи, решить вопрос с жильём и работой. И решить, что делать дальше.

Она не повернулась.

– Мне жаль, – сказал он ещё раз. И вышел.

Аля

Дверь закрылась.

Она сидела за столом в пустой кухне и смотрела на место, где стояла шкатулка. Пустое место. Прямоугольный след на скатерти.

Она медленно подняла руку. Посмотрела на свои пальцы – тонкие, бледные, с аккуратным маникюром. Пальцы, которые перебирали трофеи. Писали анонимные письма. Держали его руку каждый вечер.

Пальцы дрожали.

Впервые за много лет – дрожали.

63

Развод занял три месяца.

Не потому, что Аля сопротивлялась, – она не сопротивлялась. Подписала все бумаги, не оспаривала ничего: ни квартиру, ни машину, ни счета. Забрала только личные вещи – одежду, книги, несколько фотографий. И шкатулку. Её содержимое Саша оставил себе, а шкатулку отдал. Это было единственное, о чём она попросила.

Три месяца – потому что бюрократия. Суды, заявления, справки, печати. Двадцать первый век на дворе, а развод – как в девятнадцатом: медленно, мучительно, с бумагами в трёх экземплярах.

Саша вернулся в свою квартиру, но всё, на что его хватило, – это сменить кровать. Выкинуть старую и купить новую. Жил он один. Не звонил Насте – не мог. Не потому, что не хотел, а потому, что ему нужно было побыть одному. Разобраться. Понять, кто он без Али, без вины, без жалости, без клетки.

Оказалось, он не знал. Пять лет его жизнь определяла роль «мужа больной жены». Это диктовало всё: расписание, решения, эмоции, границы. Теперь определения не было, и он завис в пустоте, как космонавт в открытом космосе.

Он ходил на работу. Возвращался домой. Готовил простой холостяцкий ужин без изысков или заказывал доставку. Смотрел в окно на бульвар, где гуляли люди – парами, с детьми, с собаками, – и чувствовал себя наблюдателем из другого мира.

Аркадий Борисович уволился. Тихо, по собственному желанию, неожиданно. Александр не стал даже интересоваться почему. Ходили слухи – по семейным обстоятельствам, но Завьялов не хотел это обсуждать и выходил из курилки, едва начинались разговоры.

Марина прислала сообщение: «Рада, что ты разобрался. Береги себя, Саша». Он ответил: «Спасибо. Ты тоже». Больше они не переписывались. Прошлое осталось в прошлом – там, где ему и место.

Аля уехала. Куда – он не знал и не спрашивал. Знакомые говорили разное: кто-то слышал, что она в Петербурге, кто-то – что в Калининграде. Она не писала, не звонила, не появлялась. Исчезла так же тихо и бесследно, как когда-то появилась в его жизни, – из ниоткуда.

Иногда по ночам Саша думал о ней. Уже без злости – злость прошла быстрее, чем он ожидал. Осталось что-то похожее на светлую грусть. Он вспоминал девочку в школьном дворе – маленькую, бледную, с рассыпавшимися тетрадками. Как протянул ей руку, и она за неё взялась.

Он не жалел, что протянул руку. Жалел, что не увидел правду раньше. Что не спросил. Не заметил. Позволил жалости заменить любовь, а привычке – жизнь.

Но жалеть – не значит хотеть вернуться.

Настя позвонила через два месяца после развода.

Он не ожидал. Думал, она ушла. Думал, после всего, что случилось, им не суждено быть вместе. Слишком много лжи, боли и чужих расчётов встало между ними.

Но она позвонила.

– Завьялов, – голос был тот самый, который он помнил: чуть хрипловатый, с улыбкой на дне. – Ты жив?

– Жив, – усмехнулся он. В груди разлилось такое тепло, что он невольно закрыл глаза.

– Это хорошо. А то я тут нашла одну кофейню на набережной. И мне нужен кто-то, кто будет считать, сколько бокалов шампанского я выпью.

Он улыбался и молчал. Она улыбалась и ждала.

– В два? – спросил он.

– В два, – ответила она.

Эпилог

Спустя год…

Июнь. Тёплый вечер, длинные тени, пьянящий запах цветущих лип.

Саша и Настя шли вдоль набережной, держась за руки.

Это было так же просто и естественно, как дышать.

Они встречались почти год. Уже не тайно, не украдкой, с привкусом греха, как раньше. Открыто. Медленно. Как два человека, которые однажды обожглись и теперь проверяют каждый шаг, прежде чем сделать следующий. Настя ушла из корпорации в небольшую аналитическую фирму – меньше денег, но чище воздух. Саша остался, но перевёлся в другой отдел, подальше от призраков.

Они не говорили об Але. Почти. Она была как шрам – давно заживший, но ноющий при перемене погоды.

– Саша, – сказала Настя, остановившись у парапета. Ветер с реки трепал её тёмные распущенные волосы. – Мне нужно тебе кое-что сказать.

Он замер. Сердце пропустило удар. Год назад она сказала те же слова – и призналась, что её наняли. Он помнил, как тогда внутри всё оборвалось.

– Я слушаю, – медленно произнёс он.

– Я беременна.

Тишина. Только ветер и плеск воды.

Он посмотрел на неё. Потом – на её живот, пока ещё плоский. Потом – снова в её глаза.

– Ты серьёзно?

Она кивнула.

Он вдруг вспомнил: год назад, сидя в переговорной, глядя в одну точку, он молился именно об этом. «Пусть это будет беременность. Пусть она хочет сказать именно это». Тогда он ещё не знал ничего – ни про задание, ни про Аркадия, ни про Алю. Он просто хотел, чтобы у них был малыш. И вот – это случилось. Год спустя. Когда всё рухнуло и собралось заново.

И он был рад, что это случилось именно сейчас. Так вовремя и так правильно.

– Я так мечтал услышать это от тебя, – сказал он. – Ещё до всего. До правды. До развода. Сидел на совещании и думал: «Пусть она будет беременна!»

– И как? – она улыбнулась. – Мечты сбываются?

Он притянул её к себе. Запах её волос, тепло её шеи, родинка – маленькая, тёмная, как точка в конце предложения.

– Думаю, лучше новости сегодня уже не будет, – сказал он.

Она засмеялась, запрокинув голову. Он смотрел на неё и думал: «Вот оно. Вот ради чего всё. Ради этого смеха. Ради этой точки в конце долгого, мучительного предложения».

За спиной текла река, унося с собой всё: мусор, листья, отражения облаков, прошлое. И ничего не возвращала.

И это было правильно.

Далеко от Москвы, в маленьком городе на берегу моря, женщина сидела в кафе у окна и листала ленту социальных сетей.

Она нашла то, что искала, быстро. Фотография: он и она на набережной, на фоне закатного неба. Он улыбается. Она смеётся, запрокинув голову. И подпись: «У нас будет малыш».

Женщина смотрела на фото долго. Лицо – спокойное, непроницаемое. Ни злости, ни боли, ни сожаления.

Напротив неё за столиком сидел мужчина. Грузный, с залысинами, в дорогом костюме. Он не смотрел в телефон – он смотрел на неё. С обожанием. С покорностью.

– Моя королева, – сказал он негромко. – Всё в порядке?

Она закрыла телефон. Отпила кофе. Посмотрела в окно – на море, серое и бесконечное.

– Да, – ответила она. – Всё замечательно.

На столе перед ней стояла шкатулка. Деревянная, старая, с резной крышкой. Пустая.

Пока – пустая.

Конец