Текст книги "Бедная овечка (СИ)"

Автор книги: Елена Лабрус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

18

Аркадий Борисович сдержал слово – повышение Настя получила. Но только после того, как она переспала с Сашей.

Настя стала начальником аналитического отдела. Новый кабинет, новая зарплата, новая табличка на двери. Всё, как договаривались.

Только вот не совсем.

Вместе с должностью пришли тотальный контроль и возросшие ставки.

Аркадий Борисович, начавший с простой интрижки, измены и, как там он это назвал, «естественного хода вещей», теперь требовал большего. Хотел, чтобы Завьялов бросил жену, чтобы как минимум заговорил о разводе. И звонил регулярно.

– Как там наш друг? Настроение? Планы? От жены уходить не собирается?

Настя отвечала сухо, коротко, стараясь давать как можно меньше.

Но он хотел больше. Всегда больше.

– Настенька, вы же понимаете, что повышение – это не подарок. Это аванс. А авансы нужно отрабатывать.

Она понимала. Прекрасно понимала, что её новая должность – фикция. Формально, да, она начальник отдела, а по факту – это всё то же повышение «через постель», а не признание её заслуг, таланта, упорства и профессиональных качеств.

Короткий поводок. Красивый ошейник.

Настя была не настолько глупа, чтобы этого не видеть, но слишком запуталась, чтобы понять, что с этим делать и зачем всё это Борисовичу. Ведь в этом уравнении теперь был Саша.

Саша, который приходил к ней по вторникам и четвергам, иногда – по субботам, когда Аля отпускала его «на встречу с друзьями».

Саша, который обещал починить кран, но так и не починил, словно оставляя на всякий случай – как повод, чтобы к ней приехать. Словно им нужен был повод.

Саша, который однажды заснул у неё на плече, и она час не шевелилась, боясь его разбудить, и слушала, как он дышит, и думала: я люблю этого человека.

Люблю по-настоящему.

И я не имею на это никакого права.

19

Бокал опустел. Настя посмотрела на часы – половина двенадцатого.

Ответа не будет. Он спит. Или лежит без сна рядом с женой и смотрит в потолок.

Она поставила бокал на столик, легла на кровать прямо поверх покрывала и натянула плед до подбородка. Плед пах Сашей – его одеколоном, его кожей. Как-то зимой он забыл у неё свой шарф, и она спала с этим шарфом, как подросток, и ненавидела себя за это.

Завтра она примет решение.

Она говорила себе это каждый вечер: завтра. Завтра я расскажу ему правду.

Завтра я скажу:

Саша, меня подставили. Меня наняли, чтобы я тебя соблазнила.

И я согласилась, потому что была трусихой, потому что боялась потерять работу, потому что думала, что смогу сыграть и уйти. А потом влюбилась. По-настоящему, по-идиотски, по-книжному влюбилась, и теперь не могу ни уйти, ни остаться, ни соврать, ни сказать правду.

Завтра.

Она закрыла глаза.

Телефон на подоконнике молчал.

А потом – вздрогнул.

Она подскочила, схватила его, чуть не уронив. На экране – его имя. Не сообщение – звонок. Он звонил. В половине двенадцатого ночи, из квартиры, где спала его жена, – звонил ей.

Она нажала «ответить». Руки тряслись.

– Настя, – его голос тихий, хриплый, ночной. – Не разбудил?

– Нет. Я не спала.

Пауза. Она слышала его дыхание. Где-то далеко, за стенами, за улицами, за мостами, он дышал в трубку, и это было самое интимное, что она знала.

– Я просто хотел сказать… – он замолчал. – Я не знаю, что хотел сказать. Просто хотел услышать твой голос.

У неё защипало в носу. Не плакать. Не сейчас.

– Саш…

– Да?

– Нам надо встретиться. Мне нужно тебе кое-что рассказать.

Тишина. Долгая, тяжёлая, как камень.

– Хорошо, – сказал он. – Завтра. В кофейне на набережной, в обед.

– Хорошо.

– Спокойной ночи?

– Спокойной.

Она положила трубку. Прижала телефон к груди. Сердце колотилось так, что, казалось, соседи слышат.

Завтра.

Завтра она скажет правду. Не всю – она сама не знала всей. Но достаточно, чтобы он понял: их встреча не была случайной. Их любовь выросла из расчёта. И единственное, что в ней настоящее, – это то, что она чувствует сейчас, лёжа под пледом, пропахшим его запахом, прижимая к груди телефон, на экране которого медленно гаснет его имя.

Она не знала, простит ли он её.

И не знала, что будет делать, если не простит.

20

Его утро начиналось одинаково.

Каждое утро – одинаково, как заевшая пластинка, как день сурка, словно кто-то нажал «повтор» и забыл отпустить.

Аля стояла у плиты. Нежно-голубой халатик, в котором она смотрелась бледной и измождённой, как голодный вампир – подарок его матери, кажется, на какой-то Новый год. Но в целом сегодня она выглядела ничего. Волосы собраны в рыхлый пучок. На щеках – слабенький, но румянец.

Всё же мама была права лишь отчасти. Не в том, что подарила ей этот жуткий халат (Аля носила его исключительно по той же причине), а в том, что его жена ни хрена не делала. Она делала: готовила, стирала, убиралась, иногда, когда чувствовала себя лучше, сама покупала продукты. Может, почти не работала в последнее время (детских книг её издательство в принципе озвучивало немного) и любила сериалы (а кто не любит?), но обычно между приступами была вполне дееспособной. Лучше бы, конечно, сказать «здоровой, активной, полной сил», но воздержимся от преувеличений.

На сковороде шипели яйца. «Алиса» на холодильнике транслировала что-то джазовое. Аля всегда включала по утрам телевизор или музыку, хотя Александр предпочёл бы тишину: любая сенсорная нагрузка до завтрака для него – головная боль. Но он промолчал.

– Доброе утро, солнышко, – сказала Аля, не оборачиваясь. – Омлет будет через минуту.

– Доброе, – буркнул он и поморщился. – Алиса, сделай потише!

Он сел за стол. Кофе уже стоял – чёрный, без сахара, в его любимой кружке с логотипом космодрома «Восточный», привезённой из командировки в Комсомольск-на-Амуре три года назад. Она всегда наливала кофе в эту кружку. Всегда – чёрный, без сахара. Всегда – ровно к тому моменту, когда он выходил из душа. Словно внутри у неё тикал таймер, настроенный на его шаги.

Раньше это казалось заботой. Сейчас – чем-то другим. Чем-то слишком точным, выверенным, как хореография, – балетное па, отрепетированное до автоматизма.

Он отпил кофе. Горький, крепкий. Правильный. Она знала, как он любит. Иногда ему казалось, она знала о нём всё. И если делала что-то, что ему не нравилось, на это были причины.

– Ты сегодня поздно? – спросила Аля, ставя перед ним тарелку.

Омлет с помидорами и зеленью. Красиво, аккуратно – как в журнале. Но какая же гадость!

– Не знаю. Может быть.

– У тебя совещание?

– Нет. Но встреча после обеда, которая может затянуться.

Не совсем ложь. Не совсем правда. Встреча была. Даже с коллегой. Только не совсем рабочая.

Аля села напротив. Перед ней – чашка травяного чая и половинка тоста. Она всегда ела мало. «Нет аппетита», «желудок не принимает», «мне хватит». Потому и была хрупкой, как фарфоровая статуэтка, что ничего не ела. Или наоборот.

– Саш, – она наклонила голову, посмотрела на него снизу вверх, – ты какой-то… далёкий в последние дни.

– Устал. Квартальный отчёт.

– Точно?

Нет, он же не бухгалтер, но иронию его жена считывала с трудом.

Она улыбнулась. Улыбка была мягкой, тёплой, понимающей. Улыбка женщины, которая не давит, не требует, не устраивает сцен. Идеальная жена. Идеальная, мать её, жена.

– Точно, – сказал он и улыбнулся в ответ.

Их улыбки встретились над столом, как два самолёта, летящих параллельными курсами. И каждый продолжил путь в своём направлении.

21

В офисе Завьялов никак не мог сосредоточиться.

Цифры на экране расплывались, графики казались бессмысленными, голос финансового директора на утреннем совещании звучал как радиопомехи. Александр кивал, делал пометки в блокноте и задавал правильные вопросы на автопилоте. Тело сидело в переговорной на двадцатом этаже, а голова была в кофейне на набережной, где через три часа его ждала Настя.

Мне нужно тебе кое-что рассказать.

Что? Что устала ждать? Что хочет ясности? Что ставит ультиматум: я или жена?

Он бы понял. Он бы даже не обиделся. Восемь месяцев – достаточный срок, чтобы устать от роли тени. Настя заслуживала большего, чем вторники, четверги и редкие субботы. Она заслуживала мужчину, который приходит домой к ней, а не от неё.

Это болело в нём сильнее всего, именно об этом он и подумал в первую очередь.

Но потом его словно окатило ледяной водой и тут же бросило в жар: а может, она беременна?

Он дёрнул узел галстука, сглотнул, вытер вспотевший лоб. Да, они могли.

И почти взмолился: «Пусть это будет беременность! Пожалуйста!»

Но в её голосе звучало другое. Не усталость. Не злость. Не смятение.

Страх. Он услышал его в паузе между «нам надо встретиться» и «мне нужно тебе кое-что рассказать». Маленькая, почти незаметная трещинка в голосе, но он знал этот голос наизусть, слышал каждую ноту, и эта прозвучала тревожно.

– Александр Сергеевич, вы согласны?

Он поднял голову. Финансовый директор смотрел на него выжидающе. Вся переговорная смотрела на него выжидающе.

– Да, – сказал Завьялов. – Полностью.

Он понятия не имел, с чем согласился.

Но на этом совещании от него всё равно ничего не зависело.

А вот на встрече в кафе…

Кофейня на набережной называлась «Течение» – маленькое место с панорамными окнами, деревянными столами и меню, написанным белым мелом на чёрной доске. Они нашли её с Настей случайно пару месяцев назад. На улице шёл то дождь, то снег. Они промокли, замёрзли, забежали погреться. Заказали по капучино, осетинский пирог и просидели три часа, пока снегодождь не закончился. С тех пор это было их место.

Настя уже была там, когда Александр приехал.

Сидела за угловым столиком у окна. Чашка кофе, к которой она не притронулась. Руки на столе, пальцы сцеплены. Она смотрела на реку с таким лицом, какое бывает у людей в приёмной у врача в ожидании плохих новостей.

Он сел напротив. Она повернулась, и он увидел красные от слёз глаза.

– Привет, – сказал он, не зная, с чего начать.

– Привет, – тихо ответила Настя.

Подошла официантка. Он что-то заказал и тут же забыл что. Настя молчала, и это молчание пугало. Её палец заскользил по ободку чашки, как часовая стрелка, – медленно, по кругу.

– Насть, что случилось? – выдохнул Завьялов.

Она подняла на него глаза. В них было столько всего – боль, стыд, страх, любовь, – что он на секунду забыл, как дышать.

– Саш, я должна тебе кое-что рассказать. После этого ты, возможно, встанешь и уйдёшь. И будешь прав.

– Ты меня пугаешь, – он с трудом втянул в себя воздух.

– Я сама себя боюсь.

Она сделала глоток остывшего кофе. Поморщилась. Поставила чашку.

– В общем, наша встреча в холле… Она не была случайной.

22

Он приподнял бровь.

– Что значит «не была случайной»?

– Меня попросили, – её голос звучал ровно, но руки… руки чуть подрагивали. – Меня попросили оказаться рядом с тобой. Познакомиться. Сблизиться.

Завьялов смотрел на неё и не понимал. Слова были знакомыми, каждое по отдельности имело смысл, но вместе они складывались во что-то невозможное, как предложение на чужом языке.

– Кто попросил?

– Аркадий Борисович.

Борисович?! Коммерческий директор? Грузный мужик с залысинами, который на совещаниях обычно молчал, но каждый, кому давали слово, невольно смотрел в его сторону. И каждый знал, что лучше не спорить – всё равно будет так, как он скажет.

– Аркадий попросил тебя… что? Соблазнить меня? – потряс головой Александр, с трудом представляя их диалог на эту тему. Это был какой-то абсурд.

Но Настя вздрогнула, словно слово «соблазнить» ударило по столу, как ладонь.

– Он сказал – «оказаться рядом». Сказал, что тебе нужно отвлечься от… от личных проблем. Что это влияет на работу. Предложил мне повышение в обмен на… – она не договорила.

Закрыла лицо руками.

Саша откинулся на спинку стула. Мир вокруг стал очень чётким и очень далёким одновременно – как в кино, когда камера делает зум вперёд и отъезд назад, – и всё вокруг героя плывёт, а он остаётся на месте.

– Восемь месяцев, – сказал он тихо. – Восемь месяцев ты… И на дне рождения?..

– Нет. – Она убрала руки от лица. Глаза мокрые, но взгляд – прямой. – На корпоративе – нет. Он вызвал меня после. И первые две недели после встречи в фойе – да. Кофе, первый обед – это, скорее, было по заданию. Но потом… Саш, потом – всё по-настоящему. Всё это была я. Не задание, не роль – я. Правда.

– Правда? Откуда ж мне знать, что из этого правда? – горько усмехнулся он.

– Ниоткуда. – Она сглотнула. – Тебе неоткуда это знать. Я понимаю. Но я говорю как есть.

Он молчал. Смотрел на неё и пытался найти ложь – в глазах, в голосе, в том, как она держала руки, как дышала, как смотрела. Он знал это лицо. Он целовал это лицо. Он засыпал, видя перед глазами это лицо. И сейчас оно было лицом незнакомки, которая всё это время ему врала.

– И зачем это Борисовичу? – скривился Завьялов, как от зубной боли.

23

– Я не знаю, – пожала плечами Настя. – Я знаю только то, что он мне сказал. Что пророчит тебе кресло вице-президента, но твои вечные хлопоты о жене мешают твоим амбициям. Ты не стремишься, не проявляешь инициативу. Брак тебя демотивирует, отвлекает.

– Брак? Меня отвлекает брак?

– Брак с ней. Он хочет, чтобы ты развёлся. Хотя бы захотел этого, собрался.

– Бред какой-то, – снова потряс головой Завьялов.

То есть да, Борисович как-то спросил, чем больна его жена. Спросил с тем же равнодушием, с каким поинтересовался бы, будь у Александра больная кошка, которую надо срочно везти в ветеринарку. И так же безучастно кивнул бы в ответ.

– Это всё, что я знаю, Саш, – сказала Настя. – Клянусь.

– Не клянись. – Его голос прозвучал жёстче, чем он хотел. – Значит, ты получила должность главы отдела, потому что я изменил жене?

Она кивнула и опустила голову. Волосы упали на лицо, закрыв его, как занавес.

Александр видел, как дрожат её плечи. Она плакала – беззвучно, как умела только она, без всхлипов, без звуков, только плечи и мокрые пятна на деревянной столешнице.

Ему хотелось встать и уйти. Хотелось её обнять. Хотелось перевернуть стол и заорать на весь зал. Он не сделал ничего. Сидел и смотрел, как Настя плачет, и чувствовал, как внутри, где-то между рёбрами, что-то ломается – тихо, с хрустом, как ветка под снегом.

– Я не прошу тебя простить, – сказала она, не поднимая головы. – Я прошу тебя поверить. Хотя бы в одно: я люблю тебя. Это правда. Единственная правда, которая у меня есть.

Он покачал головой и встал.

Она подняла голову. Лицо – мокрое, красное, опухшее. Не как в сериале, где героини проливают слёзы красиво и фальшиво, а как в жизни – уродливо, честно, невыносимо.

– Мне нужно подумать, – сказал он.

– Я понимаю, – ответила она.

Он положил на стол купюру за кофе и повернулся к выходу.

– Саша.

Он замер, не оборачиваясь.

– Будь осторожен с Борисовичем. Пожалуйста. Он опасен.

А то он не знал!

Но в ответ лишь кивнул и вышел.

Набережная встретила ветром – холодным, речным, воняющим ржавым железом.

Александр шёл, не разбирая дороги, и в голове раненой птицей билась одна мысль: неправда.

Всё это – неправда. Кофе, обеды, ужины, первый поцелуй на парковке, первый раз на полу в прихожей – всё ложь. От первого до последнего слова. Всё срежиссировано.

Но кем? Зачем?

Зачем коммерческому директору, чтобы он, Александр Завьялов, изменил жене?

Бросил её? Зачем?

Завьялов остановился у парапета. Внизу текла река – серая, равнодушная, несущая мусор и отражения облаков. На другом берегу уже светились окна домов, день был пасмурным, и в каждом окне – чья-то жизнь, и ни одна из них, казалось, не была такой запутанной, как его.

Или была. Просто он не знал.

Он достал телефон. Открыл контакты. Первым в списке, как обычно, имя жены.

Аля.

Фотография – она на даче (ещё до того, как её продали) в соломенной шляпе, улыбается. Лето, три года назад. Он сам сделал этот снимок. Она выглядела такой счастливой. Или старалась выглядеть так, как должна выглядеть счастливая женщина. На первый взгляд нет разницы. Но только на первый. И не для него.

Он убрал телефон.

Вернулся к машине и поехал домой, а не на работу.

24

Анастасия Апелинская не поехала на работу.

После того как Саша ушёл – молча, не обернувшись, – Настя просидела в кофейне ещё с полчаса. Допила его американо, к которому он так и не прикоснулся. Холодный, жёсткий, как наказание. Потом расплатилась, вышла на набережную и поняла, что идти ей некуда.

На работу – значит, туда, где всё, от таблички на двери до отчётов на столе будет напоминать, какой ценой она это получила. Не сейчас.

Домой – значит, под плед, который пахнет им, смотреть в потолок и прокручивать в голове каждое его слово, каждый взгляд, каждую секунду молчания. Нет. Тоже не сейчас.

Она села на скамейку у воды и стала думать.

Аркадий Борисович. Всё начиналось и заканчивалось на нём. Он дал задание. Он контролировал каждый шаг. Он закручивал гайки. Но ради чего?

Настя не верила, что его интересует Сашина карьера. Да, она проглотила эту ложь, как горькое лекарство в сладкой оболочке. По сути, ей было всё равно, под каким благовидным предлогом ей его подали, потому что главным было даже не повышение. Повышение – приятный бонус. Главное – Саша уже ей нравился, но она ни за что бы не позволила себе влезть в постель к женатому мужику. А здесь ей словно не оставили выбора. Теперь-то она могла себе в этом признаться. Может, поэтому так легко и согласилась. Может, поэтому теперь было так тошно от себя самой. Но сейчас это самоедство ничем ей не поможет.

Сейчас ей хотелось понять роль Аркадия Борисовича.

И слово «роль» вдруг натолкнуло её на абсурдную мысль. А была ли это его собственная инициатива? Борисович был жадным, хитрым, осторожным, но не креативным. Не из тех, кто плетёт интриги, но из тех, кто чётко выполняет поставленную задачу.

Может, кто-то стоит за ним? Кто-то, кому нужно, чтобы Александр Завьялов изменил жене?

Но кому это выгодно?

Конкуренту на кресло вице-президента? Возможно. Компромат на топ-менеджера – мощное оружие. Правда, за эти восемь месяцев никто не пытался использовать их отношения: ни шантажа, ни утечек, ни анонимных писем. Если это была ловушка, она пока не захлопнулась.

Партнёр компании? Акционер? Кто-то из совета директоров, кому нужен свой человек на этом посту? Тоже возможно, но зачем такие сложности? Есть способы проще.

Или кто-то вообще не связанный ни с должностью, ни с компанией?

Что-то личное?

Мысль мелькнула и исчезла, как рыба в мутной воде.

Но это было уже неважно. Анастасия нашла решение.

Она не могла просто сидеть и ждать. Она должна узнать. Хоть что-то.

И неважно, к чему её это приведёт.

Главное, она знала как.

25

Аркадий Борисович заканчивал работу в семь.

Ровно в семь, педантичный, как швейцарские часы, он выходил из кабинета. В семь ноль пять его чёрный «Мерседес» выезжал с подземной парковки, поворачивал направо и уходил в сторону кольца. Настя знала это наверняка, потому что следила. Подмечала и фиксировала с профессиональной привычкой аналитика собирать данные.

Минут за пятнадцать она привычно припарковалась чуть дальше по ходу движения, заглушила двигатель и стала ждать.

В семь ноль семь чёрный «Мерседес» проехал мимо неё. Настя дала ему небольшую фору и тронулась следом.

В первый раз было страшно до дрожи. Она никогда раньше не следила за людьми. В кино это выглядело просто: держись на расстоянии, не привлекай внимания. В реальности – ладони потели на руле, сердце колотилось в горле, и каждый красный светофор казался катастрофой: он уедет, она его потеряет, отстанет, не успеет среагировать, пропустит поворот – и всё будет зря. Настя держалась в двух машинах позади, заставляя себя дышать ровно.

Но Аркадий Борисович и не торопился. Ехал спокойно, по правой полосе, как человек, которому некуда спешить. Его маршруты были предсказуемы. Обычно: кольцо, проспект, хороший спальный район, магазин, дом. С пакетом продуктов он явно возвращался к семье. Иногда: кольцо, проспект, цветочный бутик, типовая застройка на окраине. С букетом – поднимался к любовнице и выходил через час.

Но сегодня удивил. Сегодня и должен был удивить, ведь Настя ему солгала. Сегодня она сказала то, что он так хотел услышать: Александр Завьялов принял решение разводиться.

– Ты уверена? – его крысиные глазки сверлили её с недоверием.

– Да. Он не стал бы врать, – не дрогнув, ответила она.

– Ну да, ну да, это же Завьялов, – кивнул Аркадий Борисович, словно этим и правда всё было сказано, а затем криво и довольно улыбнулся.

Сегодня с проспекта Аркадий Борисович привычно свернул к цветочному, но потом вдруг повернул на бульвар, а с него – в переулок. Тихий переулок с дорогими домами за коваными заборами. Остановился у ресторана – маленького, неприметного, из тех, что не нуждаются в вывеске, потому что клиенты и так знают его адрес.

Настя проехала мимо, развернулась, припарковалась метрах в двадцати. Достала телефон и включила камеру – на всякий случай.

Аркадий вышел из машины с цветами. Огляделся – скорее по привычке, чем из осторожности. Поправил пиджак и вошёл внутрь.

Настя не знала, кого или чего ждать. Но ждала.

Двадцать минут. Тридцать. Она уже начала думать, что он приехал на какое-то событие и в ресторане его ждали, что она параноик, пора ехать домой и перестать играть в детектива, когда к ресторану бесшумно подкатило такси.