Текст книги "Бедная овечка (СИ)"

Автор книги: Елена Лабрус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

50

– Потому что они – за деньги, – сказал он тихо. – Они делают это, потому что я плачу. Для них я клиент, покупающий унижение. Но это... не по-настоящему. Понимаете?

Она не понимала.

– А вы... вы – другое, – продолжил он. – Вы неприступная. Вы унижаете меня не потому, что я заплатил, а потому, что я этого заслуживаю. Вы видите меня насквозь – жалкого, потного, готового ползать на коленях. Вам не нужны мои деньги. Вам нужно моё послушание. Это... – он запнулся, подбирая слово, – не сессия. Это жизнь.

Аля смотрела на него не отрываясь. Он выдержал её взгляд.

– Я не отступлюсь, – повторил он. – Одна встреча. И я забываю о вашем муже навсегда.

– Нет, – отрезала она. – Я расскажу Саше. Я расскажу ему всё. Про Настю. Про задание. Про то, что заказчица – я. И про вас. Про то, как вы меня шантажировали. Как требовали моё тело в обмен на молчание. Пусть он знает, с кем работает. Пусть он знает, на ком женат.

Аркадий замер.

– Вы этого не сделаете, – произнёс он медленно, растягивая слова.

– Почему?

– Потому что тогда вы его потеряете. Навсегда. Он не простит. Ни задания, ни лжи, ни того, что всё это было подстроено. Вы знаете его лучше меня. И знаете: он не простит предательства.

Аля молчала. Это был её последний козырь. И Аркадий только что объяснил, почему его нельзя разыгрывать. Не потому, что Саша не поверит. Потому, что поверит. И возненавидит. Её.

– Вы переиграли сами себя, Алиенора, – сказал Аркадий почти сочувственно. – Смиритесь.

Он наклонился через стол. Теперь его лицо было совсем близко. Аля почувствовала запах вина и одеколона – сладкий, удушающий.

– Вы думали, что держите меня за яйца, Алиенора. А держали за член. В переносном смысле, конечно. В прямом – я держал его сам. У вас нет ничего. Только я.

Она отпрянула. Закрыла глаза. Десять секунд.

Раз. Два. Три...

Она пыталась найти решение. Но его не было. Совсем. Ни одной лазейки. Детектив опустошил её бюджет и ничего не дал. Клуб – посмешище. Любовница – фикция. Всё, что она собирала, – карточный домик, который рухнул.

Четыре. Пять. Шесть… Пустота. Вязкая, оглушающая пустота.

Семь. Восемь. Девять.

Десять.

– Хорошо, – произнесла она ровным, бесцветным голосом. – Вы получите своё. Один раз. На моих условиях.

Он просиял. Схватил её руку, поднёс к губам. Аля с трудом подавила желание вырвать пальцы из его влажного захвата.

– Любые условия. Любые.

– Тогда поехали. Сейчас.

Она встала. Он помог ей надеть пальто. Бросил на стол несколько купюр, и они вышли.

Вместе сели в такси.

В машине Алиенора молчала. Аркадий сидел рядом, не смея прикоснуться, лишь пожирал её глазами – с голодом, обожанием, предвкушением.

Она смотрела в окно. Внутри было пусто.

51

Такси остановилось у гостиницы с неоновой вывеской «Атлант». Ничего особенного: бизнес-класс, командировочные, случайные пары. Аркадий вышел первым, подал Але руку. Аля её проигнорировала.

На стойке регистрации Аркадий молча протянул паспорт. Портье кивнул и протянул ключ-карту без лишних вопросов. Интересно, пока она сидела в ресторане и праздновала победу, он уже знал, чем закончится этот вечер? Или выбрал гостиницу наугад, когда вызывал такси? Впрочем, какая теперь разница.

Лифт полз невыносимо медленно. Они стояли по разные стороны кабины: Аркадий – с едва заметной улыбкой, Аля – глядя в пустоту перед собой. Она не могла на него смотреть. Не сейчас. Она готовилась. Уговаривала себя, что это просто сделка. Один вечер – и он исчезнет из её жизни. Один раз – и Саша никогда не узнает. Всего один – и она сохранит всё, что строила годами.

«Просто терпи. Ты умеешь терпеть. Ты всю жизнь только это и делаешь».

Дверь номера открылась.

Кожаный диван, стеклянный столик, мини-бар. Приглушённый свет, плотные шторы. На столике – бутылка вина и два бокала. Дешёвый набор соблазнителя.

Аля медленно прошла внутрь комнаты. Остановилась у окна.

За стеклом сияли огни города. Равнодушные и далёкие.

Не думать.

Аркадий закрыл дверь. Щёлкнул замок. Она вздрогнула.

Он снял пиджак, ослабил галстук. Аля осталась в пальто.

– На колени, – её голос прозвучал ровно и холодно.

Он опустился. Быстро. Охотно. Словно ждал этого весь вечер. Может, и ждал.

Дальше всё шло по инструкции, той самой, что он нашёптывал ей в ресторане. Она брезгливо, двумя пальцами, расстегнула его рубашку. Его соски топорщились – крупные, тёмные, отвратительные. Она коснулась одного, и он застонал.

– Молчать, – сказала она.

Он замолчал. Закусил губу. Из груди вырвался сдавленный всхлип.

Она приказывала – он подчинялся. Она унижала – он возбуждался. Это было похоже на дурной спектакль, где она играла чужую роль, не веря в реальность происходящего. Грязно. Мерзко. Но впервые в жизни мужчина стоял перед ней на коленях не в переносном, а в самом прямом смысле. И это пьянящее чувство власти было почти приятным.

Она и не заметила, как вошла во вкус.

Он лизал её туфли. Целовал подол платья. Умолял. Задыхался от восторга. Она смотрела на него сверху вниз – на этого борова с багровым лицом и трясущимися руками – и чувствовала, как внутри что-то нарастает. Не возбуждение – нет. Скорее любопытство. Азарт.

Что будет, если надавить сильнее?

Если ударить не по щеке, а по члену?

Если приказать ему ползти в ванную и вылизывать кафель?

52

Она приказала.

Он пополз.

И ей вдруг понравилось.

А потом, неожиданно для самой себя, она велела ему раздеть её. Не касаясь кожи. Только одежду. Руками, не глядя. Он и это выполнил. Пальто упало на пол. Затем платье. Бельё – следом. Она стояла перед ним обнажённая – впервые перед мужчиной, которого не боялась. И не чувствовала ни стыда, ни отвращения. Только власть: «Он – мой. Полностью. До дна».

– Теперь ты, – сказала она.

Он разделся. Быстро, неловко, путаясь в брюках. И снова рухнул на колени – голый, жалкий, сгорающий от желания.

Дальше – не по инструкции.

Она легла на диван. Не потому, что хотела – из чистого любопытства. «Сможет ли этот боров то, что не смог муж?» Он не прикасался к ней, не смел – она не позволяла. Только смотрел. Только ждал приказа.

– Можно? – прошептал он.

– Попробуй, – ответила она.

Он попробовал. Неумело. Суетливо. Сначала руками – она поморщилась, оттолкнула его пальцы. Потом – губами. Языком. Осторожно, словно боясь, что его ударят.

И тут случилось то, чего она и вовсе не ожидала.

Её тело – предательское, ненавистное, вечно чужое – вдруг ожило. Не сразу. Сначала по низу живота разлолось тепло, затем по бёдрам пробежала дрожь. Она сжала зубы, пытаясь удержать контроль. Не вышло.

Она кончила. Резко. Жёстко. С надрывным, каркающим стоном, который вырвался из горла помимо воли. Перед глазами вспыхнуло белое. Тело выгнулось дугой. Она вцепилась пальцами в его залысины – то ли отталкивая, то ли прижимая к себе сильнее.

А потом рухнула обратно на диван. Тяжело дыша. Глядя в потолок.

Тишина.

Аркадий поднял голову. На его лице застыло блаженство, смешанное с гордостью.

– Алиенора... – прошептал он.

Она не ответила. Смотрела в потолок и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Не стыд – она не умела стыдиться. Не благодарность – она не умела быть благодарной. Что-то другое. Горькая, ядовитая, унизительная ирония. Ирония, которую она не понимала.

Пять лет. Пять лет она терпела мужа, сжимая зубы и считая секунды до конца. Пять лет секс был для неё пыткой, грязью, повинностью. И вот – «грязный боров», «мешок с салом», «свинья» – довёл её до оргазма. Первого в жизни.

Она – королева свиней.

Алиенора усмехнулась – коротко, сухо. И в этой усмешке было столько яда, что Аркадий инстинктивно отполз на шаг.

– Я выполнила условия, – её голос снова стал ровным, стальным. Ни следа недавней дрожи. – Вы забываете о моём муже. Навсегда.

– Да, – прошептал он. – Да, Алиенора. Всё, что скажете.

Она оделась сама. Поспешно, на автомате, не особо вникая, что делает.

Он не пытался помочь – не смел.

Она вышла из номера.

Аркадий остался сидеть на полу – блаженный, опустошённый, счастливый.

Он думал, что получил её.

И ещё не знал, что это она получила его.

Алиенора вызвала такси.

Села в машину.

Посмотрела в окно на проплывающие огни. И вдруг – впервые за много лет – улыбнулась своему отражению в тёмном стекле.

Королева свиней? Что ж, пусть. Но ведь королева.

А свинья послушна и выдрессирована.

И это – главное.

53

Не сказать, чтобы Александр начал за Алей следить.

Да и зачем? Она почти всё время была дома.

Скорее – наблюдать. Замечать мелочи, которые раньше пропускал. Как она двигается, когда думает, что он не видит. Как разговаривает по телефону – тихо, но собранным, деловым тоном. Как иногда, на долю секунды, её лицо меняется, словно с него соскальзывает маска, и под ней мелькает что-то жёсткое, острое, чужое.

Александр стал приходить домой раньше. Или позже. Непредсказуемо. Не для того, чтобы застать её врасплох – сама мысль выслеживать жену, как дичь, была ему отвратительна. Он и так знал: стоит ему открыть дверь, и перед ним будет прежняя Аля – бледная, хрупкая, в голубом халатике, с кружкой ромашкового чая. Он просто задерживался и не предупреждал. Или приезжал раньше без звонка, проявляя чуть больше эгоизма, – ему хотелось верить, здорового, оправданного эгоизма.

В остальном он вёл себя как обычно: приходил домой, улыбался, ел омлет, пил кофе из кружки с космодрома, целовал жену в лоб, говорил всё те же правильные слова. Но впервые в жизни чувствовал себя если ещё не видящим всю картину целиком, то уже прозревшим. Если ещё не дышащим полной грудью, то уже ощущающим в лёгких достаточно воздуха. Он по-прежнему был хорошим парнем, только больше не был стянут по рукам и ногам ремнями жалости и вины. Он собирал факты, общался с юристами, врачами, готовился к разводу и разговору с женой, где скажет ей правду.

Разговору, которому не помешает уже никакой приступ.

Сегодня он вернулся домой раньше, потому что был в районной поликлинике недалеко от дома.

Маргарита Львовна, лечащий врач Али, встретила его в коридоре – сухая, прямая, с неизменным пучком на затылке. Она как раз закрывала кабинет, но, увидев его, вернулась.

– Александр? Что-то с Алей?

– Нет, – он покачал головой. – Я... можно с вами поговорить? Не как с врачом. Просто…

Она посмотрела на него поверх очков, помолчала секунду и открыла дверь.

– Заходите.

В кабинете ничего не изменилось за те годы, что он приходил сюда с женой: тот же стол, тот же массивный стул для пациентов, тот же запах лекарств. Он сел на стул, она – за стол.

– Маргарита Львовна, – начал Александр, – я знаю, что у Али подтверждённый диагноз. Нарушение синтеза гемоглобина.

– Да, и его вам подтвердили все специалисты, к которым вы возили жену, – кивнула врач. То ли напоминала о бурной деятельности, что он развернул после свадьбы, и его настрое «не сдаваться», то ли обозначала, что это ни к чему не привело и поставленный диагноз никуда не делся, несмотря на все его усилия, а возможно, с лёгкой обидой, словно он сомневался в её компетентности.

– Именно так. И это не вопрос, – кивнул Завьялов. – Но...

Он замолчал. Она не торопила.

– Но есть вещи, которых я не понимаю. Например, её внезапные приступы. Рвота. Обмороки. Слабость.

– Она принимает лекарства? – приподняла тонко выщипанную бровь Маргарита Львовна.

– Насколько я знаю, да. Я регулярно пополняю запасы всего, что вы ей назначаете.

Она приподняла бровь ещё выше.

54

– Тогда никаких приступов быть не должно. Возможно, следует пересмотреть терапию, дозировки… – она осеклась, встретив его взгляд.

– Я считаю, она не пьёт лекарства. А если и пьёт, то… – обвинить жену в том, что она симулирует обмороки, вслух оказалось сложнее, чем он думал. – Вы ведёте её с детства, может, вы знаете что-то, чего не знаю я?

– Вы заметили какую-то закономерность, когда появляются эти её так называемые приступы? – и это «так называемые» тоже прозвучало очень неоднозначно: то ли указывая на неверно использованный медицинский термин, то ли ставя под вопрос их подлинность.

– Да, и не только я, – маму он, конечно, упоминать не стал, зачем эта информация врачу, но сказал как есть. – Очень чёткую закономерность: они случаются, когда ей это выгодно.

Маргарита Львовна сняла очки, протёрла их уголком халата.

– Саша, – сказала она, и от этого «Саша», а не «Александр», у него вдруг сжалось горло. – Я помню, как вы впервые пришли ко мне вместе. Как хотели Але помочь. Очень хотели.

– Я и сейчас хочу.

– Я знаю. – Она посмотрела на него с сочувствием. – Поэтому скажу то, что вам, возможно, будет трудно услышать. Анемия у Али, конечно, есть. Но причина её «приступов» не в этом. – Маргарита Львовна вздохнула. – Я знала её мать. Знала её бабушку. Я сорок лет работаю в этом районе, сорок лет наблюдала эту семью. – Она замолчала, подбирая слова. – Саша, я не имею права ставить диагнозы за других специалистов. Но я видела, как Аля росла. Её болезнь – это...

– Её способ жить? – тихо подсказал он.

Она кивнула.

– Если бы просто жить.

Повисла пауза. За стеной гудел старый принтер.

– Послушайте, – сказала она вдруг, словно приняла решение. – Есть один врач. Психиатр. Она когда-то вела мать Али. Если хотите разобраться до конца – сходите к Вере Андреевне.

Она постучала по клавиатуре, сверяясь с расписанием на ожившем экране монитора.

– Она как раз должна быть на месте. Пока вы дойдёте до соседнего корпуса, я ей позвоню.

Маргарита Львовна черкнула на клочке бумаги фамилию, номер корпуса и кабинета.

– Только... – она задержала его руку, замершую над листком. – Когда поймёте – не корите себя. Вы сделали всё, что мог сделать хороший человек. Но не всё в этом мире лечится любовью.

55

До соседнего корпуса Александр дошёл быстро. На третий этаж взлетел, шагая через ступеньку. У двери с табличкой «Звягинцева Вера Андреевна, психиатр» остановился, чтобы перевести дух.

За дверью звучал голос врача – она говорила по телефону.

Александр постучал и, не дожидаясь ответа, заглянул.

– Можно?

– Да, вот и он, – ответила Вера Андреевна в трубку и махнула ему рукой, приглашая войти.

Он ожидал увидеть сухую старуху в очках на цепочке, но за столом сидела женщина лет шестидесяти с мягкими чертами лица и очень цепкими светлыми глазами.

Белоснежный халат. Бежевая мебель. Запах чая с мятой.

– Проходите, Александр, – она указала на стул с мягкими подлокотниками.

Он сел. Вера Андреевна смотрела на него спокойно, не подгоняя.

А он не знал, с чего начать. Это тоже было труднее, чем кажется.

– Вы… – он прочистил горло. – Как бы это правильно сказать… вели мать моей жены?

– Вела. Пятнадцать лет, с перерывами, – мягко кивнула она. – Но вы, как я понимаю, пришли не за этим.

– Я не знаю, зачем я пришёл, – Завьялов вздохнул. – Может, за правдой. Я пытаюсь понять, что не так с моей женой. У неё анемия, но эти приступы... Моя мать называет их синдромом Мюнхгаузена и считает Алю симулянткой. Но я так понимаю, синдром Мюнхгаузена – это когда человек врёт о болезни, чтобы получать внимание врачей. А Аля к ним не рвётся.

– Я не могу обсуждать с вами всё, но на уровне частной беседы, а не медицинских диагнозов, могу предположить, что делегированный синдром Мюнхгаузена был у её матери.

– Ходили слухи, – а мы всё же жили в одном дворе, – что она чем-то травила дочь.

– Это и есть делегированный Мюнхгаузен: она делала больной дочь и не могла остановиться. Но у Али этого синдрома нет, – твёрдо сказала Вера Андреевна. – Я общалась с Алиенорой несколько раз. Маргарита Львовна попросила её зайти ко мне, когда девочке было лет шестнадцать. Мы говорили. И знаете, что я увидела?

Она сняла очки.

– В психиатрии это называют по-разному, но суть одна. Она не «больна» в привычном смысле. Грубо говоря, у неё нет галлюцинаций, она не теряет связь с реальностью. Она абсолютно вменяемый человек. Просто её личность... искажена.

– Искажена чем?

– Вероятно, травмой. Тем, как её растили. Мать, делавшая её «больной» с детства. Бабушка, учившая, что мир – это борьба. Две главные женщины в её жизни привили ей настолько искажённый взгляд на мир, что даже далёкому от психиатрии человеку он кажется странным. Но, надо отдать ей должное, она сделала свою слабость силой.

Саша ждал.

56

– Боюсь, она не умеет любить иначе, Александр, – сказала Вера Андреевна. – Для неё любовь – это контроль. Полный, тотальный. Она не выносит, что вы существуете отдельно, что у вас есть свои желания, свои мысли. Это её ужасает. И она делает единственное, что умеет: запирает вас в клетку.

– Но её мать...

– Её мать заложила фундамент. Дом Аля строила сама. Кирпич за кирпичом. Сознательно.

– То есть она не сумасшедшая?

– Нет. Она всё понимает. Она выбирает так поступать. Каждый день. Каждую минуту. Выбирает так жить. Выбирает управлять. Это не болезнь. Это решение. И это... характер. Сломанный настолько, что стал оружием.

– Мне было её невыносимо жаль, – сказал он тихо.

– Это нормальная человеческая реакция. Она означает, что Аля выбрала правильную жертву.

– И это не лечится? – покачал он головой.

– Только если она сама захочет. А она не захочет. Потому что в её картине мира она – королева. Зачем королеве лечиться от того, что она королева?

Повисла тишина.

– Так я, выходит, подданный? – задумчиво спросил Александр.

– Я бы сказала жёстче, но вам виднее, – психиатр развела руками, но посмотрела на него без сочувствия. С уважением. – Вы тот, кто прозрел. Иначе бы вы ко мне не пришли. Это больно. Но это единственный выход: посмотреть правде в глаза.

Вера Андреевна коротко глянула на часы. И Александр не стал её задерживать.

Он узнал даже больше, чем рассчитывал. Услышал то, что сам вряд ли когда-нибудь смог бы сформулировать.

– Спасибо! – он встал.

Вера Андреевна кивнула:

– Всего доброго!

В коридоре пахло хлоркой. На улице собирался дождь. Александр постоял, привалившись спиной к стене. Внутри поднималось что-то горячее, тёмное, незнакомое.

Не жалость. Не вина.

Гнев.

Чистый, холодный, долгожданный гнев.

Александр заторопился к машине и уже через пять минут был дома.

– Аля! – крикнул он из прихожей.

Но дом был пуст.

Редакция. Новая книга. Она работала над озвучкой, – мелькнуло где-то на краю сознания.

Раньше бы он уже звонил, волновался, не случился ли приступ, не увезли ли её в больницу.

Сейчас подумал: даже к лучшему, что её нет дома.

Александр заглянул в спальню, словно хотел хладнокровно убедиться, что жены действительно нет дома, а затем направился прямиком в гардеробную.

Он не знал, что ищет. Но потом вспомнил – шляпа. Шляпа, в которой Аля была на фотографии. Если она существует, то должна быть где-то здесь.

Платья, блузки, пальто – всё висело в идеальном порядке. Ровными рядами стояли коробки с обувью. Коробки! Шляпа должна быть в одной из них.

Он начал с верхних полок. Открывал коробки одну за другой, чувствуя себя вором в собственном доме, и бросал их на пол, как улики. Сапоги на каблуках, забрызганные грязью. Стоптанные кроссовки. Обувь, которую она якобы не носила, потому что «голова кружится» и «не могу бегать».

Он открыл их все, пока не нашёл шляпу. Да, чёрт побери, вот она! С широкими полями, та самая. Но тут же забыл про неё, бросив поверх остальной кучи, – рука нащупала в глубине полки что-то твёрдое.

Шкатулка.

57

Тяжёлая. Старая.

Александр никогда её не видел. Или видел – и не запомнил. Одна из тысяч вещей, которые есть в доме и которых нет в сознании, пока не начнёшь искать.

Он сел на пол. Поставил шкатулку на колени. Провёл пальцем по крышке: цветы, листья, виноградная лоза – резьба была тонкой, искусной, ручной работы. Старая вещь. Дорогая – не деньгами, а памятью.

Открыл.

Первое, что он увидел, – театральный билет.

«Чайка». Девять лет назад.

Он помнил этот чёртов спектакль. Лана Жарикова – красавица-одноклассница с длинными тёмными волосами. Ему нравилось, как она смеялась, как поправляла волосы. Да что там, он с ума по ней сходил! И отчаянно хотел её впечатлить: купил билеты в театр, а не в кино, как нормальный пацан. Дебил. Она помнил как мучительно выбирал ряд, как терзал женщину в кассе расспросами: «А отсюда хорошо видно? А нет мест ближе, но дешевле?» Лана весь спектакль зевала, а в антракте спросила: «Может, уйдём?» Они не ушли. Досидели до конца. Он проводил её до дома, поцеловал в щёку – и больше они не встречались. Первое и последнее свидание. У них бы и так ничего не вышло, и всё же он мучительно переживал своё фиаско.

Но билет? Он свой выбросил. И Лана – тем более. Значит, кто-то подобрал. И хранил девять лет. Зачем?

Он положил билет на пол и потянулся за следующим предметом.

Руки не дрожали – он был за пределами дрожи, в том состоянии, когда тело перестаёт реагировать, потому что мозг не успевает обрабатывать информацию.

Засушенная ромашка. Хрупкая, сплюснутая, она едва не рассыпалась в его пальцах. Он вспомнил. Не сразу, но вспомнил. Первый курс. Наташка Павлова. Он улыбнулся. Саша купил ей букет ромашек у метро. Она заправила один цветок за ухо, и он тогда подумал, что мог бы на ней жениться – так она ему нравилась. Так с ней было… сладко. Чёртово банальное слово, которое так точно передавало его ощущения. Столько секса, как с Наташкой, у него не было никогда. Едва перевалив за пубертат, он словно снова в него скатился. Но «счастье» длилось недолго. Они встречались недели две, потом она устроила истерику: кричала, что он ей изменяет, показывала какие-то фотографии. Он ни хрена не понял, но «нет» так «нет». Через несколько дней он встретил её с другим. И последний раз видел на выпускном.

Но ромашка ничего не забыла.