Текст книги "Бедная овечка (СИ)"

Автор книги: Елена Лабрус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

26

Из такси вышла женщина.

Невысокая, стройная, в длинном сером пальто, широкополой шляпе, закрывавшей лицо (кто-то в наше время вообще носит шляпы? кому-то они идут?), и тёмных очках – прям как Одри Хепберн в «Завтраке у Тиффани». Она шла быстро, уверенно, на каблуках – цок-цок-цок по мокрому асфальту. Ни одного лишнего движения. Ни одного взгляда по сторонам. Человек, который точно знает, куда идёт.

Настя подалась вперёд, вжалась в руль. Что-то в этой женщине было не так – в походке, в осанке, в том, как она двигалась. Пальто, шляпа, очки, словно специально подобранные так, чтобы узнать её было невозможно. Скорость. Она шла, будто опаздывала на поезд. Энергично, пружинисто, почти спортивно. Маленькая сумочка, в которую она вцепилась, словно готова была ею ударить.

Она вошла в ресторан.

Настя откинулась на сиденье. Сердце колотилось. Почему-то она была уверена, что Аркадий Борисович ждёт именно её. И почему-то, несмотря на маскировку, она показалась ей знакомой.

Что-то на уровне инстинктов. Не память, не образ – скорее ощущение. Неприятное ощущение, которая Настя испытала первый раз в жизни, когда… она точно помнила этот момент.

Она открыла телефон, пролистала фотографии. Нашла ту, которую искала, – скриншот со страницы Александра Завьялова, сделанный несколько месяцев назад, когда Настя, мучаясь любопытством и стыдом, искала его по соцсетям. На фото Саша стоял рядом с женой. Подпись: «С днём рождения, любимая!». Жена болезненно, вымученно улыбалась в камеру. Худенькое личико «с кулачок», как говорила Настина бабушка, острый носик, тонкие губы.

Настя посмотрела на фото. Посмотрела на дверь ресторана.

Это мог быть кто угодно, любая другая женщина, а тошнота, желчная горечь, что словно стояла в горле, – вовсе не ревность, а несвежий йогурт, что она съела на работе. Но как же, чёрт побери, они были похожи – эти ощущения, что она испытывала, глядя на фото Сашиной жены и на дверь ресторана, где с кем-то встречался Аркадий Борисович.

Сашина жена, Аля, была ниже его на голову, невысокой и тощей, как и женщина, что вошла.

Но Аля была больна. Аля еле ходила. С трудом могла сама дойти до магазина или погулять – разве что посидеть на улице на лавочке или съездить до больницы. Хрупкая, бледная, с анемией, низким давлением и обмороками, которые она называла приступами. Аля не могла так двигаться, не носила каблуки, не ходила по ресторанам, не встречалась в них с мужчинами.

Настя сидела в машине, смотрела на закрытую дверь ресторана и чувствовала себя глупо.

С чего она вообще решила, что встреча Борисовича связана с ней?

С чего решила, что её сообщение для него что-то значило?

– Господи, какая же я дура! – выдохнула она, но решила остаться.

Раз уж приехала, нужно сидеть до конца.

27

Настя ждала больше часа.

Начало темнеть. Зажглись фонари.

В салоне стало холодно. Она поёжилась, но не завела машина, чтобы включить печку – боялась привлечь внимание, боялась отвлечься хоть на секунду.

Рука с телефоном занемела, но Настя упрямо не выпускала его из рук.

А потом дверь ресторана открылась, и они вышли вместе: Борисович и женщина в пальто.

Остановились под козырьком. Аркадий говорил – резко, нервно, жестикулируя. Женщина стояла неподвижно, скрестив руки на груди. Даже отсюда было ясно: она главная. Он – проситель, она – судья. Он настаивает, она возражает.

Анастасия Апелинская подняла телефон. Рука дрожала, но Настя заставила себя сосредоточиться и нажала на запись. Раз. Два. Три. Зум на максимум. Качество – дрянь: темно, далеко. Но главное – лица.

Аркадий Борисович повернулся к свету. Его обрюзгшее, раскрасневшееся лицо – чётко, узнаваемо.

Женщина стояла вполоборота, шляпа скрывала верхнюю часть лица. Но подбородок, губы, линия шеи… У Насти пересохло во рту.

Женщина подняла руку – прощальный жест, короткий, властный – и пошла к дороге. На секунду свет фонаря выхватил её лицо.

Настя зажала кнопку. Телефон застрекотал, как автомат.

На экране: тонкие губы, острый подбородок. Лицо худое, серьёзное. Без улыбки, но и без пастозности, вымученности и немощности болезни. Живое, жёсткое, сосредоточенное лицо женщины, которая точно знает, что делает.

И это либо был двойник, либо сестра-близнец, либо… Сашина жена. Аля.

Больная, хрупкая, беспомощная Аля стояла на каблуках перед рестораном, в дорогом пальто и отдавала приказы коммерческому директору «КосмоТехГрупп».

– Твою мать, – прошептала Настя.

Через минуту к Але подъехало такси. Она села – легко, быстро, без тени той слабости, которую каждый день видел Саша.

Такси уехало.

Борисович постоял ещё минуту. Потом выругался, кому-то позвонил, но не дозвонился.

Сел в свою машину. И тоже уехал.

Настя осталась одна.

Она сидела в тёмной машине на тихой улице и смотрела на фотографии в телефоне. Размытые, зернистые, но достаточно узнаваемые. Достаточно, чтобы понять.

Аля была не настолько больна, как казалась.

И Аля, видимо, была заказчиком.

Всё – измена, Борисович, повышение – всё исходило от неё.

Жена подложила мужу любовницу.

Но зачем? Компромат? Развод на выгодных условиях? Контроль?

У Насти не укладывалось это в голове.

Она не знала «зачем», не понимала «как», но теперь знала – «кто».

И от этого знания стало так жутко и холодно, словно распахнулась дверь в глубокое подземелье.

28

– Чтоб ты сдох! – выдохнула Алиенора.

Водитель такси слегка повернул голову.

– Это я не вам, – сказала она и уставилась в боковое стекло машины.

Встреча прошла ужасно. Просто ужасно.

Дурацкий ресторан, в котором они обычно встречались, назывался «Тихая гавань». Тупое название для места в центре города, море которому разве что снилось.

Аля сидела за столиком в отдельной кабинке, вычурно именуемой ВИП-комнатой, но отгороженной от остального пространства лишь шторой, лицом к стене, на которой висела картина – парусник в шторм. Видимо, символично, но как же плоско, банально и дёшево.

Перед ней стоял бокал красного вина.

– «Амароне», урожай двенадцатого года, – отрекомендовал официант, наливая Аркадию глоток на пробу, словно этот боров разбирался в вине.

Аля усмехнулась, когда тот с удовлетворением кивнул. Честное слово, она бы скривилась и сказала: «Фу! Что это? Унесите!» – лишь бы посмотреть, как вытянется лицо подавальщика в бордовой манишке.

Она в принципе не любила вино, никакое, поэтому даже не стала пробовать. Как и сырое мясо, что тоже заказал Аркадий, которое называлось карпаччо и выглядело… как сырое мясо.

Но спорить из-за еды было ниже её достоинства. Еда – это то, что в принципе не имело для Алиеноры Завьяловой ценности.

Аркадий сидел напротив. Потел. Он всегда потел, когда возбуждался: лоб, виски, верхняя губа. Отвратительно. Аля смотрела на капли пота и думала: и этот человек хочет со мной переспать? Этот мешок с салом и залысинами, этот лакей, которому она отдаёт приказы, имеет наглость её хотеть?

– Алиенора, – сказал он, и она вздрогнула. Не от имени – от того, как он его произнёс. С придыханием. С претензией на интимность. – Я сделал всё, что вы просили. Девочка работает. Ваш муж на крючке.

– Я знаю, – сказала Аля. Голос – ровный, спокойный, как поверхность озера в безветренный день. – Вы хорошо поработали, Аркадий.

– Тогда, может, пора обсудить… вознаграждение?

Он улыбнулся. Улыбка была сальной, как его лоб.

Аля отпила вино, чтобы проглотить отвращение.

Поставила бокал. Аккуратно промокнула губы салфеткой.

– Мы обсуждали вознаграждение за выполненную работу, а не за разговоры о том, что она выполняется.

Она посмотрела на него прямо, не мигая. Она умела так смотреть – как будто видела не человека, а рентгеновский снимок: кости, органы, слабости.

Аркадий под этим взглядом обычно трепетал. От предвкушения. От похотливых фантазий, где она отдаёт ему приказы не за столом, а в постели. Где он дрожит от вожделения и с трудом сдерживается, чтобы не начать дёргать свой крохотный стручок, который она запретит ему трогать.

Как запретила в тот день, когда они встретились.

29

На беду ли, на счастье, она тогда решила спрятаться в той же тёмной подсобке, где Аркадий Борисович тщетно пытался себя удовлетворить и плакал от бессилия.

Алиенора задыхалась от ярости – ей нужно было выместить злость, что-нибудь разбить, сокрушить, уничтожить. А тут – он.

– Руки! – рявкнула она первое, что сорвалось с языка.

Он отпустил свой член и поднял руки, словно она наставила на него пистолет.

– На колени!

И он бухнулся, как подкошенный. А потом его член стал наливаться кровью и встал. Встал, подрагивая от возбуждения. Если в жизни было что-то отвратительнее, чем мужской член, Алиенора этого не знала. Она скривилась, глядя на этот багровый, покрытый выпуклыми венами предмет. А его обладатель вдруг закряхтел, вздрогнул и с наслаждением застонал, когда тот несколькими толчками изрыгнул сперму, и та стекла по головке и капнула на пол.

Так они «познакомились» – на дне рождения компании «КосмоТехГрупп».

Алиенора не хотела идти. Ей проще было изобразить очередной приступ, чем весь вечер изображать умирающего лебедя, знакомиться с коллегами мужа, его начальством, друзьями. Давить мученическую улыбку, хлопать ресничками, тупить глазки.

Она отказалась, но Саша вдруг рассвирепел. Не такой реакции она от него ждала. Не на шутку испугалась. И решила «сделать ему сюрприз» – всё же явиться на его вечеринку, превозмогая себя, порадовать мужа.

Она и приехала. И застала его в баре с какой-то девицей. И так им вдвоём было хорошо, что Завьялов даже не заметил стоящую в дверях жену. Он вообще ничего не заметил, хотя Алиенора простояла там долго. Очень долго.

И это так её взбесило – их смех, звон их бокалов с шампанским, которым они чокались, довольный, жизнерадостный вид мужа, его откровенные взгляды на кокетливо поправляющую то платье, то волосы девицу, – что Алиеноре понадобилось где-то выплеснуть ярость, чтобы ничем себя не выдать. Не разодрать девице лицо. А Саше… наказание для мужа она тогда ещё не придумала.

А потом придумала. После того, как увидела корчащегося на полу коммерческого директора.

Что человек, дёргающий свой стручок в подсобке, занимает такой высокий пост, Алиенора узнала в тот же вечер. Узнала имя. А уж найти его на сайте корпорации не составило проблем.

И когда он предложил ещё встретиться, она внутренне содрогнулась от отвращения, но не сказала ни «да» ни «нет», ещё не зная, как можно использовать эту возможность.

Она вернулась в зал, где у бара её муж так и сидел с той же девицей. Тогда у неё и созрел план.

Подложить её под мужа и привязать к себе не жалостью, не желанием её спасать, а чувством вины – бесконечным, как непроходящая боль.

Она ведь его великодушно простит, и он от неё уже никуда не денется.

И Аркадий сыграл свою роль как по нотам.

30

Он довольствовался малым, ей не приходилось через себя даже переступать: ни прикасаться к нему, ни уж тем более использовать своё тело. А он исполнял всё в точности, как она приказывала, – жалкий раб своей сексуальной девиации, в которой не смел признаться не то что жене – даже любовнице. Но потом стал требовать большего. И большего, и большего.

А сегодня…

Сегодня он не дрогнул даже под её уничижающим взглядом. Сегодня он был пьян. Не от вина – от собственной смелости.

– Одна ночь, – сказал Аркадий самодовольно. – Одна ночь, Алиенора. Вы – красивая, властная женщина. («Властная» прозвучало с придыханием.) Я – мужчина, который многое для вас сделал. Это… справедливо.

Аля почувствовала, как внутри поднимается волна – горячая, тёмная, знакомая. Не злость – ярость. Чистая, концентрированная, как кислота. Она научилась держать эту волну на поводке давно, ещё в школе, когда другие девочки дразнили её «убогой дохлятиной» и прозвищами похлеще, а мальчики не замечали вовсе. Она научилась улыбаться, когда хотелось кричать. Молчать, когда хотелось убивать. Ждать.

Ждать она умела лучше всего.

– Я подумаю, – сказала она.

Аркадий просиял. Идиот. Он принял «я подумаю» за «да». Мужчины всегда слышат то, что хотят услышать.

– Только учтите, Алиенора, – он понизил голос, наклонился через стол, и она почувствовала запах его одеколона – тяжёлый, сладкий, удушающий, – если мы не договоримся… мне ведь ничего не стоит рассказать вашему мужу правду.

Аля улыбнулась. Как бы она хотела ответить ему тем же. Но единственное, о чём она жалела, – что тогда, в подсобке, не достала телефон. А потом Аркадий бы этого и не позволил – у неё не было ни одной записи, ни одного уличающего его факта. Да и чем это могло ему навредить?

Она думала, что защищена его тайной ровно до того момента, когда попыталась намекнуть, что тоже может это использовать. Но он рассмеялся ей в лицо. Каждый сходит с ума по-своему, а уж мастурбировать каждый вправе как хочет.

Проблема в том, что Аркадий хотел на неё.

Он рассказал ей о своих грязных фантазиях в одну из предыдущих встреч в этой же ВИП-комнате. Алиенора помнила, как он сглатывал слюну, подробно описывая, чего именно хочет. Как склонился к ней над столом, чтобы шептать это на ухо, а сам под столом теребил член, не в силах противостоять возбуждению, что им в тот момент овладело.

Как топорщились под рубашкой его соски – Алиенора и не знала, что у мужчин могут быть такие выпуклые соски. И как он просил, умолял потрогать их, потянуть, сжать, причинить боль. Её чуть не вырвало, когда она коснулась влажной ткани, под которой пульсировал его воспалённый сосок.

О том, что она должна сделать с ним, воплощая в жизнь его фантазии, она не хотела даже вспоминать.

Единственный мужчина, которому она позволила к себе прикоснуться, был её муж.

Сцепив зубы, она отдала своё тело ему на поругание, потому что иначе было нельзя.

Иначе всё было бы зря.

И она это сделала.

31

Аля ненавидела секс.

Не с Сашей – вообще. Запах, звуки, влажность – всё вызывало у неё глухую, почти животную брезгливость. Она знала, зачем люди это делают – так устроено природой. Но не понимала, зачем это превозносят. Ей казалось, что весь мир сошёл с ума, помешавшись на этом мокром, нелепом, унизительном действе.

Знала она и другое: мужчине это нужно. Если просто отказать – он уйдёт. Если терпеть, сжав зубы, – почувствует фальшь и возненавидит. Её. Или себя. Или их обоих.

Поэтому она выбрала третий путь.

В их первую ночь, когда Саша был распалён и нетерпелив, а ей было больно и противно, она не стала скрывать слёз. Просто позволила им течь – медленно, неотвратимо. По виску, в подушку.

Он увидел. Замер. Испугался.

С тех пор каждый раз, когда он пытался к ней прикоснуться, она делала то же самое. Не отстранялась, не отказывала – просто замирала, и по щекам начинали ползти слёзы.

Он останавливался. Чувствовал себя насильником. Переставал пытаться.

Она не притворялась. Слёзы были настоящие – от отвращения, которое она испытывала каждое чёртово мгновение этого процесса. От того, что каждый раз предавала саму себя, допуская к своему телу мужчину. Но со временем научилась это использовать. Превратила брезгливость в оружие. Свою ненависть к сексу – в его вину.

Нет, она не хотела его мучить. Она хотела, чтобы он перестал к ней прикасаться.

И он перестал.

Но чтобы он не ушёл – был нужен другой механизм.

Жалость. Привычка. Вина. Клетка.

– Аркадий Борисович, вы мне угрожаете? – она приподняла бровь.

– Я констатирую, Алиенора. Вы должны мне несколько больше, чем даёте, и я всё ещё жду.

– Я вас услышала.

Она встала. Сама надела пальто – Аркадий даже не дёрнулся, чтобы помочь. Натянула шляпу.

– Я свяжусь с вами, – сказала она, проигнорировав оставшийся на столе букет.

– Я провожу, – ответил Аркадий.

Они вышли вместе.

В такси Алиенора позволила себе десять секунд паники.

Десять секунд – не больше. В детстве бабушка её учила: «Досчитай до десяти». Потом – говори, потом – делай».

Бабушка одна её понимала.

Она дала ей имя Алиенора – в честь королевы. «Ты будешь такой же, – говорила бабушка, гладя её по голове. – Сильной. Хитрой. Непобедимой».

Она научила её всему.

Мать носилась с ней, как со сломанной куклой, давая понять, что она не такая, как все. Больная, немощная, зависимая… не такая.

Но бабушка знала правду.

Она говорила: «Мир жесток к слабым женщинам, Алечка. Но он беззащитен перед теми, кто умеет притворяться. Запомни: слёзы – это оружие, а бледность – броня».

Она учила: «Мужчины, которые хотят то, чего не могут получить, – самые управляемые существа на свете».

И обе они транслировали: «Секс – это грязно. Мужчины хотят от тебя только этого. Это унизительно. Терпи, если надо, но помни – они животные».

Они – животные.

Десять секунд… Сердце колотилось, в голове – белый шум.

Аркадий угрожает. Аркадий хочет её тело в обмен на молчание. Аркадий – опасен.

Она досчитала до десяти.

Выдохнула. Открыла глаза. Мир вернулся – чёткий, управляемый, послушный.

Аркадий – проблема. Но проблемы решаются. Она решала и не такие.

Такси везло её домой по вечернему городу, мимо светящихся витрин и тёмных переулков. Алиенора смотрела в окно и думала. Не о том, как заткнуть Аркадия – это потом, это тактика.

Она думала о другом. О том, ради чего всё это.

Ради Саши.

Всегда – ради Саши.

32

Они жили в одном дворе. Ходили в одну школу, правда с разницей в девять лет.

Алиенора врала, что он нёс её на плече – хрупкую, бледненькую первоклассницу с огромными бантами и тяжёлым золотым звонком в руке. Но этого не было.

Да, из-за болезни она пошла в школу почти в девять лет, в тот год, когда Саша Завьялов школу заканчивал, но он нёс на плече другую девочку, и в тот день Аля его даже не запомнила.

Это были его воспоминания, в которые она просто добавила себя.

В её воспоминаниях он появился сильно позже. Когда внезапно возник на школьном дворе.

Этот момент она помнила с фотографической точностью. Сентябрь. Пятый класс. Перемена. Мальчишки толкнули её в лужу, портфель разлетелся, учебники рассыпались, тетрадки промокли. Она сидела в грязи, но не плакала – смотрела, как они смеются. А потом появился он. Высокий, светловолосый, в футбольной форме, с перетянутыми эластичными бинтами коленями.

Подошёл. Протянул руку. Сказал:

– Не расстраивайся. Они просто дураки.

Она взяла его руку. И решила: ты – мой. Навсегда.

Ей было двенадцать лет.

У дома она первым делом проверила, нет ли его машины.

Он сказал, что будет поздно, а значит, будет поздно.

Она и так знала из новостей на сайте: сегодня запуск космического зонда – один из проектов, которые Саша курировал. Он готовил его больше года, всю последнюю неделю задерживался на работе, и сегодня – этот важный день.

Но на прошлой неделе он внезапно вернулся в середине дня и чуть не застал Алиенору врасплох. Она только закончила тренировку и пошла принять душ, оставив на полу коврик и гантели, когда он приехал. Мрачнее тучи. Темнее ночи. Ей удалось заманить его на кухню и успеть всё убрать. В крайнем случае она, конечно, придумала бы что-то безобидное, чему он поверит, но неприятное чувство осталось и теперь заставляло её оглядываться.

Хорошо, что Аркадий позвонил именно сегодня. А корпорация «КосмоТехГрупп» вела трансляцию запуска онлайн. Пока на космодроме в каком-то Комсомольске шла подготовка, её муж был в прямом эфире: рассказывал, что происходит на каждом этапе запуска, какие задачи поставлены перед проектом, как это расширит знания о космосе и прочую ерунду, что считалась важной для науки. Для Алиеноры было важно, что сегодня она могла отлучиться из дома в любое время.

На всякий случай она осмотрела хорошо освещённую парковку из окна второго этажа лестничного пролёта, прежде чем подняться. И открыла телефон, чтобы убедиться, что он в прямом эфире. Впрочем, если бы Саша приехал и её не застал, он бы уже позвонил. Но он не приехал. А трансляция на сайте всё ещё шла, показывая считаные минуты до старта.

Значит, время у неё есть.

33

Алиенора сняла пальто, сапоги на каблуках, шляпу, засунула подальше в шкаф, куда Саша никогда не заглядывал. Надела домашнее: пижаму, ненавистный голубой халат, подаренный его мамашей. Стёрла макияж. Посмотрела в зеркало: бледное лицо, тёмные круги под глазами – настоящие, от недосыпа и малокровия.

Её анемии не было бы вовсе, не трави её мать в детстве всякой дрянью, угнетающей синтез эритроцитов. Но мать травила – и вырастила её калекой. Она не придумала свою болезнь, хоть та и не была врождённой, как считала Маргарита Львовна – врач, что вела Алю с детства. Мама убедила в этом всех, и теперь уже было не понять, родилась её дочь такой или стала немощной позже. Теперь уже было не выяснить, хотела ли мать добра, пичкая ребёнка каплями собственного приготовления, или всё же знала, чем это чревато. Была её мать психически больна и действовала осознанно или искренне верила, что так заботится о дочери.

Регулярный приём препаратов решил бы проблему, но это было не в интересах Алиеноры.

Её болезнь работала на образ. Хрупкая. Больная. Беспомощная.

Алиенора улыбнулась своему отражению. Отражение улыбнулось в ответ – тонко, холодно, как змея, которая греется на солнце.

Она пошла в гардеробную, сделанную Сашей из кладовки, где его мать хранила всякий хлам.

Шкатулка стояла на верхней полке, за коробками с обувью. Деревянная, старая, с резной крышкой – бабушкин подарок на шестнадцатилетие.

– Это для твоих сокровищ, Алечка, – сказала она тогда. – У каждой женщины они свои.

Бабушка не знала, какими будут её сокровища.

Или знала? Потому так загадочно улыбалась, когда дарила.

Аля достала шкатулку. Села на пол гардеробной, скрестив ноги. Подняла крышку.

Внутри – всего несколько вещей, но каждая – сокровище.

Каждая – история. Каждая – победа.

Театральный билет. «Чайка». Алиенора положила его в шкатулку первым, в тот же вечер.

За четыре года до свадьбы. Ряд двенадцатый, место восьмое. Рядом с девятым, где сидел Саша. На восьмом – Лана.

Лана! Алиенору передёрнуло. Светка она, а не Лана. Светлана Жарикова, первая Сашина «любовь». Не настоящая, так, увлечение. Бывшая одноклассница с длинными тёмными волосами и смехом, от которого у него загорались глаза. Аля сидела на спектакле в другом ряду и смотрела, как они держатся за руки в темноте. Внутри неё что-то горело – медленно, ровно, больно, как фитиль свечи, прожигающий кожу. После спектакля она подобрала Светкин билет. Та бросила его на кресле – небрежно, как ненужную вещь.

С Ланой у Саши как-то само не сложилось, а у Али появился первый трофей.

Но дальше – больше.