Текст книги "Бедная овечка (СИ)"

Автор книги: Елена Лабрус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

9

«Не беспокойся из-за меня», – сказала ему Аля в дверях. И в этом «не беспокойся» было столько заботы о нём, а не о себе, что он чувствовал себя мудаком, бросившим умирающую жену ради канапе и шампанского.

Весь вечер Завьялов мечтал уйти, но, как назло, должен был произнести речь, а её поставили в самый конец неоправданно затянутой торжественной части, поэтому он тупо сидел в баре и мрачно напивался.

Там он и разговорился с девушкой, которая потом в шутку назовёт себя Синей Королевой.

Она сидела у стойки одна, с бокалом шампанского, и смотрела на зал с выражением человека, который пытается понять, зачем он здесь. Тёмные волосы собраны в небрежный узел. Простое чёрное платье – не вызывающее, но и не скромное. Женщина из тех, которых замечаешь не потому, что они кричат о себе, а потому, что в комнате, полной шума, они – тишина.

Он сел рядом. Она чуть повернула голову.

– Тоже считаете минуты до момента, когда можно уйти, не обидев организаторов? – спросила она.

Он рассмеялся. Впервые за чёрт знает сколько времени – по-настоящему, а не тем деловым хмыканьем, которое отточил на совещаниях.

– Я считаю с того момента, как вошёл.

– Тогда мы в одной команде.

Завьялов представился, спросил, как её зовут.

– Анастасия, – ответила она.

– А от кого здесь прячетесь вы? – улыбнулся он.

– От самой себя, – ответила она.

– И как? – подал он ей очередной бокал шампанского. – Успешно?

– Более чем. Другая я не стала бы с вами разговаривать.

– М-м-м… Так вы как Мэрилин Монро и Норма Джин? – кивнул он с пониманием. – Чем же я так плох, что ей бы не понравился?

– Наоборот. Слишком хороши. Добрый, искренний, щедрый, женат и никак не связаны с моей карьерой, – она развела руками. – А время – это ресурс.

– Который вы сейчас, выходит, напрасно теряете, – кивнул он с пониманием. – Ну что ж, за него и выпьем. За время. Не за успешный успех, не за достигаторство. За время для себя.

О том, что он смеялся и танцевал со «знаменитой» Анастасией Апенинской, Снежным Чулком, он узнал только в понедельник на работе.

На вечере они проговорили часа два. Немного о работе. Немного о музыке.

О местах, где никогда не были. Она мечтала о Кейптауне, он – о Камчатке.

– Там холодно, – морщилась она.

– Там вулканы», – отвечал он.

О любимых запахах.

– Скошенная трава и новая книга, – сказала она.

– Дождь и бензин, – ответил он.

– Ты сумасшедший, – качала головой она.

– А ты предсказуемая, – улыбался он.

Потом поспорили. О шампанском. Она была уверена, что пьёт третий бокал, он – что четвёртый.

–Ты меня спаиваешь, – сказала она.

– Я тебя догоняю, – ответил он.

Она смеялась, запрокидывая голову, и у неё на шее была родинка – маленькая, тёмная, как точка в конце предложения.

Он не взял её номер. Не предложил подвезти. Вернулся домой, лёг рядом с Алей, которая спала, свернувшись калачиком, и долго лежал в темноте, глядя в потолок.

Ничего не произошло.

Но что-то случилось.

10

...А потом был кофе.

Случайный – или ему хотелось думать, что случайный, – но их встречу подстроило провидение и его собственное желание увидеть её снова, когда он ехал в Медиа-центр, расположенный в том же здании, что и аналитический отдел.

Александр, конечно, уже выяснил, что Анастасия Апелинская – один из ведущих сотрудников именно этого отдела. И всё же немного растерялся, когда столкнулся с ней прямо в холле.

В прямом смысле столкнулся.

Она несла стопку папок, он спешил.

Папки посыпались. Он помог их собрать, и она сказала:

– Вы должны мне кофе. За моральный ущерб.

– Какой моральный ущерб? – моргнул Завьялов, внезапно отупев от её близости.

– Вы видели, как я ползаю по полу в узкой юбке. Это травма на всю жизнь.

У неё было потрясающее чувство юмора и ещё более потрясающее, невозмутимое лицо, когда она шутила – он бы дрогнул, будь даже каменным истуканом. А Завьялов истуканом не был.

Кофе превратился в обед.

Обед – в ещё один обед.

Потом – в ужин.

Потом – в вечерние сообщения, которые он читал в ванной, пока Аля смотрела сериал в спальне.

А потом – в ночные звонки, когда жена засыпала, а он выходил на балкон «покурить», хотя бросил три года назад.

Он не собирался изменять. Он вообще не понимал, как это случилось.

Было ощущение, что он медленно, по миллиметру, сползает с обрыва: и каждый миллиметр кажется безопасным, и следующий – тоже, пока вдруг не понимаешь, что земли под ногами уже нет и остановиться невозможно.

Их первый раз случился в её квартире, маленькой однушке с книжными полками до потолка и вечно капающим на кухне краном. Он не собирался заходить – только проводить её до дома.

На улице в тот день валил такой густой снег, что невозможно было не пойти в парк и не изваляться в нём по-детски по уши. Они бросались снежками, валили друг друга с ног в пушистые сугробы и, конечно, промокли до нитки.

– Ты простынешь, – сказала она у квартиры, где Александр и хотел бы с ней попрощаться.

Хотел бы. Но они оба знали, что дело не в простуде.

Она открыла дверь, посмотрела на него, и он увидел в её глазах то, чего не видел уже очень давно, – желание.

Не жалость, не благодарность, не привычку.

Желание. Такое же острое и невыносимое, какое чувствовал сам.

Они не дошли до спальни – занялись любовью прямо в коридоре, у вешалки, с которой посыпались её пальто и шарфы. Потом лежали на полу, на каком-то пледе.

Она водила пальцем по его груди, а потом вдруг сказала:

– Ты же знаешь, что это плохая идея?

– Знаю.

– И что мы не будем этого повторять?

– Знаю.

Они повторили через два дня…

11

Чайник щёлкнул, выдернув его из воспоминаний.

Александр заварил чай – жене ромашковый, себе чёрный, крепкий, – сделал бутерброды, положил всё на поднос и понёс в гостиную.

Аля всё так же сидела, закутанная в плед, только глаза были закрыты.

Спит? Нет, ресницы чуть дрожат. Или и правда задремала?

– Аль.

Она открыла глаза. Улыбнулась – медленно, как будто улыбка давалась ей с усилием.

– Спасибо, Сашенька. Ты самый лучший.

Самый лучший. Он поставил поднос на столик, сел в кресло напротив.

– Устал? – заботливо спросила Алька.

– Да, совещание затянулось, – он опустил глаза в кружку, ужасаясь собственному лицемерию.

Как же легко далась ложь. Уже легко – и это пугало.

Первая ложь стоила ему нескольких бессонных ночей. Вторая – долгих мук совести. Потом он привык. Теперь врал как дышал, и угнетало лишь одно: понимание, как бессовестно он это делает.

– Бедный мой, – сказала Аля. – Иди ко мне.

Он не пошёл. Не мог, не хотел. Не имел права.

Взял чашку, отпил. Чай обжёг язык – больно. И хорошо. Хоть что-то настоящее.

– Аль, тебе надо сходить к врачу, – поднял он глаза на жену. – Пройти обследование, сдать анализы.

Она поджала губы.

– Я была у Маргариты Львовны в прошлом месяце.

Он закатил глаза. Маргарита Львовна наблюдала её так давно, что подписывала бумажки не глядя, повторяя один и тот же диагноз из приёма в приём.

– И что?

– Ничего нового, – пожала плечами Аля. – Это наследственное. Это не лечится.

– Может, сходишь к другому врачу?

– Саш, – её голос стал тише, но твёрже, – я не хочу. Ни к этому, ни к другому. Опять больницы, анализы, обследования. Опять пустые надежды, а потом их бессильно разведённые руки: «Больше отдыхайте, чаще гуляйте». Как будто я марафоны бегаю.

Она засмеялась – тихо, грустно. И он почувствовал знакомый укол: «Ну вот, опять ты на неё давишь. Ей и так плохо, а ты со своими врачами. Ей и так жаль, что она больна, а ты, прекрасно зная, что чуда не случится – она не поправится, – снова настаиваешь, снова заставляешь».

– Опять говорил с мамой? – Аля так и не притронулась ни к чаю, ни к бутербродам.

– Нет, – опять соврал Александр. Но это была ложь, которая уже ничего не меняла.

Аля и без того знала, как к ней относится его мать.

12

Он помнил, как их познакомил, словно это было вчера.

Как мама смотрела на него со смесью боли и ужаса, когда Аля ушла:

– Сынок, и это твой выбор? Вот эта… – тогда она даже не находила слов, ещё боясь его задеть, обидеть, неверно понять. – Мало того что она бледная, тощая, ни кожи ни рожи, ещё девчонка совсем, только школу закончила. К тому же странная, как и её мамаша. Себе на уме. И это не только моё мнение. Я живу тут всю жизнь – и бабку её знала, и мать. Но она же ещё и, прости господи, дура набитая, эта твоя Алиенора. Ты с ума сошёл, Саш?»

Александр помнил, как привёл Алю снова, когда они собрались пожениться.

Как встал, взял Алю за руку и сказал спокойно и уверенно:

– Мам, это мой выбор. Нравится он тебе или нет, но она будет моей женой.

Что бы мама ни хотела ему ответить, тогда она промолчала. Впервые в жизни промолчала.

Помнил, как Алька плакала ночью, прижимаясь к нему всем телом: «Ты заступился. За меня. Снова. Меня никто и никогда не защищал, кроме тебя».

А ещё помнил, как Настя однажды спросила:

– А как полное имя твоей жены?

– Алиенора, – ответил он, передавая ей сигарету.

– Как Алиенора Аквитанская? – удивилась она.

– Возможно, но она вряд ли знает, кто это, – горько усмехнулся Александр.

– Неужели она не в курсе, что это имя матери Ричарда Львиное Сердце? Что Алиенора была не просто королевой – женщиной, которая правила, плела интриги, была замужем за двумя королями, участвовала в крестовом походе и даже сидела в заточении?

– Она знает, что это очень длинное и неудобное имя, которое приходится диктовать по буквам, чтобы его правильно написали. Робкой, болезненной девочке оно лишь добавляло неприятностей и насмешек, – ответил он тогда.

– Ладно, – тяжело выдохнул Завьялов сейчас, посмотрев на жену. – Извини.

– Не извиняйся, – мягко ответила Аля. – Ты заботишься обо мне. Я понимаю.

Она протянула к нему руку – бледные, тонкие пальцы с аккуратным маникюром. Ему потребовалась доля секунды, чтобы заставить себя её взять. Всего доля секунды, но пять лет назад он бы схватил эту руку не раздумывая.

Он сжал её ладонь.

И её пальцы сомкнулись вокруг его руки – цепко, как корни.

13

Ночью Александр лежал без сна.

Аля спала рядом. Дыхание ровное, лицо спокойное. Во сне она выглядела иначе – мягче, нежнее, счастливее. С лица словно сходила тень, что его уродовала. Тень чего? Болезни? Или чего-то другого, к чему он не мог подобрать слова? Не злость. Не обида. Что-то, от чего по спине пробегал холодок, если поймать её взгляд в зеркале, когда она думала, что он не видит.

Телефон лежал на тумбочке экраном вниз. Завьялов знал, что там – непрочитанное сообщение от Насти. Знал, потому что телефон вибрировал двадцать минут назад, и он знал этот ритм: два коротких сигнала, один длинный. Сам поставил эту вибрацию, чтобы отличать Настины сообщения от других.

Можно было не читать. Перевернуться на другой бок, закрыть глаза. Утром проснуться и начать всё сначала: завтрак, поцелуй в лоб, «Как ты себя чувствуешь?», офис, совещания, обед, вечер, ужин, плед, чай из ромашки. Он мог.

Или уже нет?

Рука сама потянулась к тумбочке.

«Я знаю, ты не можешь говорить. Просто хочу, чтобы ты знал. Ты важен. Очень важен для меня. Спокойной ночи».

Он перечитал трижды. Потом стёр. Потом пожалел, что стёр.

Положил телефон обратно, экраном вниз.

Аля пошевелилась во сне. Пробормотала что-то неразборчивое. Он замер, как вор в чужом доме, пока она снова не затихла.

Завьялов закрыл глаза.

Перед ним словно стояли две двери. За одной – Аля, врачи, плед, ромашковый чай, тишина, похожая на вату. За другой – Настя, книжные полки до потолка, капающий кран, который он всё собирался, но так и не починил, и смех, от которого в груди что-то раскрывалось, как кулак, который наконец разжали.

Он не знал, как выбрать.

И не знал, что выбор уже сделан за него.

Давно. Задолго до кофе, до первого поцелуя в тесном коридоре маленькой Настиной квартирки.

Но это он узнает гораздо позже.

14

Анастасия Апелинская стояла у окна, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела, как внизу, во дворе, мужчина в синей куртке выгуливает таксу. Такса упиралась, не хотела идти по мокрому асфальту. Мужчина тянул поводок. Такса тянула в другую сторону. Оба были упрямы, оба несчастны, и ни один не мог отпустить.

«Как похоже на мою жизнь», – подумала Настя.

И тут же одёрнула себя: хватит драматизировать. Ты не такса. Ты взрослая женщина, которая сама влезла в это дерьмо, и сама из него вылезет.

Только вот не вылезалось.

Телефон лежал на подоконнике. Она отправила сообщение сорок минут назад и с тех пор не могла отойти от окна, как будто ответ мог прийти оттуда, снизу, с мокрого двора, а не из маленького чёрного прямоугольника, который молчал.

Он не ответит. Он дома, рядом с женой, и сейчас, наверное, держит её за руку и говорит правильные слова правильным голосом. А она, Настя, стоит босиком на холодном полу и ждёт, как дура, как последняя дура, хотя обещала себе не ждать.

Она отошла от окна. Налила вина – второй бокал за вечер, третий нельзя: завтра рабочий день. Села на диван, подтянула колени к груди. На полке напротив стояли книги – Бродский, Довлатов, Барнс, Мураками – и смотрели на неё корешками, как молчаливые свидетели.

«Они всё видели, – подумала она. – Видели, как Саша пришёл сюда в первый раз. Как мы не дошли до спальни. Как потом лежала на полу, и я думала: это самая большая ошибка в моей жизни. И самая прекрасная».

Они видели. Но не знали главного.

Не знали, что её наняли.

15

Это случилось почти восемь месяцев назад.

Вскоре после вечеринки в честь дня рождения корпорации.

Аналитический отдел – четвёртый этаж, третья дверь направо, стол у окна – давно стал тесен для Анастасии Апелинской. Да, нормальная работа, нормальная зарплата. Но она не для того пришла в «КосмоТехГрупп» два года назад, с двумя высшими образованиями, после магистратуры, и упорно карабкалась вверх, чтобы застрять на должности ведущего сотрудника аналитического отдела и отметке «нормально».

Просто хорошо делать свою работу и надеяться, что это заметят, – такой путь был не для неё. Анастасии был важен не только горизонтальный рост, но и вертикальный. Она хотела сделать карьеру и никогда этого не скрывала, не отвлекаясь на служебные романы и не упуская ни одной возможности. Наверное, это давно знали все.

Знал и Аркадий Борисович.

Его должность звучала сложно, но, если убрать все витиеватые формулировки, по сути, он был коммерческим директором. Грузный мужчина пятидесяти двух лет, с залысинами и манерой говорить, будто каждым словом делает одолжение.

Его не уважали, но боялись. Тому было много причин, но самая неприятная – он умел сделать так, чтобы человек исчез. Не физически, конечно, – профессионально. Один звонок – и ты в чёрном списке. Не «перспективный сотрудник», а никто. Испорченная репутация, закрытые двери, потерянные возможности.

Он вызвал Апелинскую в свой кабинет в шесть часов вечера, когда офис уже пустел.

– Анастасия, присядьте, – указал он на стул.

Кабинет пах кожей и дорогим табаком – запахами власти и денег. На стене висели портрет президента и ниже фотография: Аркадий Борисович рядом с каким-то министром. Оба в костюмах стоимостью с Настину годовую зарплату, оба улыбаются одинаковыми, выверенными улыбками. На столе – ни одной лишней бумажки. Только ноутбук, стакан воды и папка. Тонкая, бежевая, без надписи.

– Вы хорошо работаете, – произнёс он, не глядя на неё. Листал что-то в ноутбуке. – Ваш отчёт по северо-западному кластеру – лучшее, что я видел за последний квартал.

– Спасибо, Аркадий Борисович, – замерла на краешке стула Настя, чувствуя себя неуютно и не зная, чего ожидать.

– Не благодарите. Я вам не комплименты делаю, а констатирую факты. – Он закрыл ноутбук и посмотрел на девушку. Глаза – маленькие, но умные, как у крысы. – У меня к вам есть предложение. Скажем так, неформальное.

16

Слово «неформальное» упало, как камень в воду. Тяжело. Со всплеском.

Внутри всё сжалось, словно её окатило этими ледяными брызгами, но она держала лицо.

– Я слушаю, – ответила Анастасия сдержанно.

– Вы знаете Александра Завьялова?

Знала ли она «лицо с обложки», любимца медиаотдела корпорации, топ-менеджера компании, руководителя проектов «Гелиос», «Горизонт» и «Луна-Марш» и человека, с которым пила шампанское на вечеринке? Нет. Но о ком идёт речь, конечно, поняла.

– Да, знакома, – коротко кивнула она.

– Хороший мужик. – Аркадий Борисович откинулся в кресле. – Умный, порядочный, перспективный. Через год-два станет вице-президентом, если карты лягут. Но есть проблема.

Он замолчал. Может, ждал, что она спросит. Но Настя не спросила.

– Проблема личного характера, – продолжил он. – Жена. Точнее, больная жена. Она тянет его на дно, как якорь. Он с ней как сиделка, а не муж. Это сказывается на работе. На решениях. На амбициях. Мне нужно, чтобы он… отвлёкся.

Настя медленно моргнула, пытаясь осмыслить услышанное.

– Простите?

– Вы красивая, умная женщина. И, насколько мне известно, одинокая. А он – фактически одинокий мужчина в несчастном браке. Я не прошу вас о чём-то противоестественном. Просто… окажитесь рядом. В нужное время, в нужном месте. Природа сделает остальное.

На его оплывшем, лишённом эмоций лице невозможно было ничего прочитать.

Настя смотрела на него и пыталась понять: он серьёзно? Коммерческий директор огромной корпорации предлагает ей… что? Стать подсадной уткой? Корпоративной проституткой? Приманкой?

– Аркадий Борисович, – сказала она медленно, – я правильно понимаю: вы предлагаете мне соблазнить коллегу?

– С «коллегой» вы, конечно, погорячились. Он всё же топ-менеджер, а вы – рядовой сотрудник, хоть и ведущий, – ткнул он палкой в больное.

Замечание было справедливым, но того, что за ним последует, Анастасия не ожидала.

– А я предлагаю вам карьерный рост, – улыбнулся Аркадий Борисович. Улыбка его была как трещина в бетонной стене – неожиданная и неприятная. – Должность главы аналитического отдела. Она станет вашей, если мы договоримся.

– А если не договоримся?

Его улыбка не изменилась. А вот глаза – да.

– Настя, вы умная девочка. Не задавайте вопросов, на которые не хотите знать ответ, – смерил её ледяным взглядом Аркадий Борисович.

Она вышла из его кабинета и двадцать минут просидела в туалете на четвёртом этаже, уперев локти в колени и глядя на кафельный пол. Белая плитка с серыми прожилками, если смотреть долго, складывалась в узоры: лица, буквы, карты несуществующих стран.

Она могла отказаться. Встать, выйти, написать заявление, уйти в другую компанию. Могла. Теоретически. Практически – Аркадий Борисович был человеком, который не признавал слова «нет». И чёрный список, куда её внесут, означал не просто потерю работы. Он означал конец. В этой отрасли, в этом городе, может быть – в этой профессии.

Ей двадцать восемь. Маленькая квартирка в ипотеку. Кредит за магистратуру. Мать в Саратове, которой она каждый месяц переводит двадцать тысяч. Подушки безопасности – ноль.

Конечно, в своём возрасте, с двумя высшими образованиями, она ещё могла начать всё сначала.

Могла отказаться.

Но она не отказалась.

17

Она помнила корпоратив, на котором познакомилась с Завьяловым.

Помнила, как надела чёрное платье, собрала волосы в узел и, сидя у бара, отчаянно надеялась: только бы никто к ней не подошёл.

Нет, Анастасия Апелинская не была ни холодной, ни высокомерной, ни неприступной, за что её прозвали Снежным Чулком. Она просто дала зарок: никаких служебных романов. Она слишком хорошо знала, чем они заканчиваются и как шаток карьерный рост через постель. Она не затем устроилась сюда на работу.

Она держала бокал шампанского как щит и больше всего на свете хотела просто уйти.

Тогда к бару и подошёл Александр Завьялов.

И всё пошло не по плану.

Саша Завьялов оказался совсем не таким, как она себе представляла. Она думала он типичный топ-менеджер – самоуверенный, скользкий, с дежурным обаянием и руками, которые «случайно» касаются поясницы. Вместо этого рядом с ней сидел мужчина с усталыми глазами и настоящим смехом. Мужчина, который два часа смотрел на неё так, будто в зале больше никого не было. И слушал. И её смешил.

Она вернулась домой и подумала: чёрт.

Потому что он ей понравился. По-настоящему. Не как ступенька карьерной лестницы – как человек. Как мужчина. Как тот, рядом с кем хочется быть не потому, что тебе за это что-то дадут, а потому что рядом с ним – тепло.

Она подумала это уже тогда, когда и духа Аркадия Борисовича рядом не было.

Или как раз был? И видел их вместе? Поэтому и предложил именно ей?

Но она ответила ему «да».

И подстроила встречу в холле, когда Саша приехал в медиацентр.

Кофе, обеды, ужины, звонки – всё это было уже по плану.

И всё это было по-настоящему.

В том-то и заключался ужас её ситуации: она не могла отделить одно от другого. Где заканчивалось задание и начиналась она сама? Где кончалась ложь и начиналась правда? Она не знала. Она играла роль, которая перестала быть ролью, и каждый день просыпалась с ощущением, что стоит на двух льдинах, которые медленно расходятся.

Первый поцелуй – в его машине, на подземной парковке, после ужина. Он отвозил её домой, остановился у подъезда, и она должна была выйти, сказать «спасибо, до завтра» и уйти. Вместо этого она повернулась к нему, он повернулся к ней, и между ними было двадцать сантиметров, а потом десять, а потом – ничего.

Она целовала его и думала: я предаю тебя. Прямо сейчас, этими губами, я предаю тебя.

А потом перестала думать.