Текст книги "Бедная овечка (СИ)"

Автор книги: Елена Лабрус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

Бедная овечка

1

Телефон зазвонил не вовремя.

Не просто зазвонил – взорвался пронзительной трелью. Вопиюще некстати.

Не то чтобы в этот момент Александр Завьялов стоял на узком уступе над пропастью, вцепившись в скалу занемевшими пальцами, или управлял стыковкой космических кораблей. Хотя… «стыковка» – не худшее слово для описания процесса спаривания двух человеческих особей, а «уступ над пропастью» – не худшая метафора, если знать, что он изменяет жене.

Жена ему и звонила, словно нарочно выбрав момент, когда неверный супруг уже прошёл точку невозврата и до блаженной разрядки его отделяли считаные секунды.

В общем, момент был неподходящий, тем более девушка от резкого звука дёрнулась и… Какое там слово используют космонавты, когда стыковочный механизм рассоединяется? Стыковочный модуль выплюнул горячее топливо, космический аппарат вздрогнул всем телом, обессиленно завалился набок и не вышел на околоземную орбиту.

– Чёрт! – Завьялов потянулся к телефону, верещавшему так, что закладывало уши.

– Чёрт! – выдохнула Настя.

Для него – просто Настя, его добрая, нежная, неугомонная. Для остальных – Анастасия Леонидовна Апелинская, глава аналитического отдела.

Красивое счастье по имени Настя.

Они встречались пятый месяц. Или всё же уже восьмой? Смотря откуда считать. С вечеринки в честь дня рождения «КосмоТехГрупп» в штаб-квартире корпорации, где они познакомились. Или с первого раза, когда «состыковались». Наверное, всё же с сентября. А за окном уже апрель, и зимы словно никогда и не было. Как же летит время!

– Да! – напряжённо выдохнул Завьялов в трубку и, остановив Настю жестом, одними губами прошептал: – Подожди.

– Я не вовремя? Боже, прости! Прости, Саш! Я думала, ты уже освободился, – зазвучал в трубке несчастный голос жены. Она угадывала его настроение с одной ноты, как в той музыкальной передаче из детства.

– Что-то случилось? Аль? – позвал Завьялов, не услышав ответа.

– Нет-нет, ничего. Я просто… – её было едва слышно, так тихо она говорила. – Просто соскучилась. Хотела услышать твой голос. Прости, я помнила про совещание, думала, оно уже закончилось. – Она и вовсе перешла на шёпот, чтобы её голос не мешал, никого не беспокоил. – Прости, пожалуйста. Жду тебя дома.

– Хорошо.

– До встречи, – ответила жена и повесила трубку.

Настя шумно выдохнула, словно всё это время не дышала. Отодвинулась, натянула простыню до подбородка и уставилась в стену. Фотографии в рамочках, книжные полки, тёплый свет торшера, задёрнутые шторы. Квартира у неё была маленькая, но уютная. И пахло здесь домом и чем-то неуловимо родным.

– Я так больше не могу, Саш, – произнесла она. – Мало того что мне в принципе не нравится вся эта ситуация… Мы встречаемся тайком, как преступники. Ты…

2

Завьялов молча прикрыл пах углом одеяла, ожидая продолжения. Он мог бы ответить: «Спасибо, что не в дешёвых гостиницах». Конечно, Александр Завьялов, топ-менеджер инженерно-космической корпорации, мог позволить себе любую, даже самую дорогую гостиницу. Но то, что Настя пустила его сюда, в свой дом, свою крепость, говорило о ней больше любых слов.

– Ты изменяешь жене, что само по себе хуже некуда, – сглотнула она. – А я вечно чувствую себя виноватой, словно… забрала игрушку у беспомощного ребёнка.

Она хотела встать, но он не позволил. Поймал за руку, подтянул к себе.

– Эй! Не настолько моя жена беспомощная. Она работает, озвучивает детские книги и большую часть времени вполне дееспособна, – сказал Завьялов, исключительно чтобы её успокоить. Он и забыл, когда Аля последний раз садилась к микрофону. Но для него это мало что меняло. Это было отвратительно – он изменял больной жене. Но это не Настина вина. – И ничего ты ни у кого не отбираешь. – Он заставил её развернуться и заглянул в глаза.

– Да, да, я знаю: между вами давно ничего нет. Вы не занимаетесь сексом. Живёте как соседи, – ещё сопротивлялась она, но уже не так уверенно. – Но я же не дура. Прекрасно понимаю, что всё это херня – ты просто щадишь мои чувства. Говоришь то, что я хочу слышать.

– Всё это правда, – прошептал Завьялов, касаясь губами её шеи.

Секса в его семейной жизни не было так давно, что, не встреть он Настю, впору было записываться в монахи. Что его, конечно, не оправдывало. Впрочем, он и не искал оправданий, полностью признавая свою вину.

– Я… разрушаю твою семью. Но я не хочу так, Саш. Больше не хочу. Не хочу быть причиной её слёз. И твоих страданий. Не хочу, чтобы меня прятали, как грязное бельё. Не хочу больше врать.

Как же грубо и безжалостно звучала правда, особенно когда её произносили вслух.

– Я хочу тебе сказать… Должна сказать… – она взяла паузу перед финальным аккордом.

– Тс-с-с! – прошептал он в Настины губы, запирая их поцелуем, чтобы непрошеное не вырвалось, не прозвучало, не разрушило…

Он боялся даже думать, что она хочет его бросить. Только не сейчас.

Эх, если бы то, что творилось у него в душе, заткнуть было так же просто.

– Саш! – Настя попыталась его остановить, но он не позволил.

– Тс-с-с! – повторил он ей на ухо. – Поговорим потом. Доверься мне. Я знаю, что делать. Доверься, – сказал он вкрадчиво, заставляя Настю расслабиться.

И она сдалась.

В конце концов, зачем они здесь? Уж точно не для того, чтобы выносить друг другу мозг. Она – чтобы получить удовольствие. Он – чтобы его доставить.

Они любовники, – приходилось Александру напоминать себе, так сильно эти встречи становились похожи на что угодно, только не на простое слияние тел.

А потом он перестал думать, сосредоточился на процессе, на ощущениях – на её дыхании, тепле, на том, как хорошо им вместе.

На мгновениях, в которые можно быть счастливым без разрешения.

3

Настя вскрикнула, достигнув кульминации. Дёрнулась. Выгнулась, будто пропустив сквозь себя тысячу вольт, и обессиленно рухнула на подушки. На её загорелой коже выступил пот, на шее бешено билась жилка. Острые ногти, что только что так сладко впивались в его кожу, наконец ослабили хватку.

Завьялов выдохнул. Отчасти с удовлетворением, отчасти с лёгкой тоской. Потянулся за электронной сигаретой.

Вот теперь можно и покурить. И поговорить. Если она ещё захочет, конечно.

Он любил покурить после секса. Любил запах табака. Любил, когда его тело обнимает её рука, нежно и благодарно, зарывается пальцами в густые волосы на его груди, легонько царапает ноготками. Любил эту блаженную посткоитальную близость и лёгкое ощущение власти, которое она дарила. (Да, всякие умные словечки тоже любил).

Не любил – точнее, ненавидел – он чёртову дисфорию: подавленность, внутреннюю пустоту и чувство вины, что так часто накатывали после секса. Как он выяснил опытным путём, только после секса, на который имел все права, – после секса с женой.

Говорят, мужчины «всеядны»: им всё равно, кого трахать – подушку, свою жену или жену вождя дикого племени. Их удовольствие не зависит от эмоциональной привязанности. И до того, как женился, Александр и спорить бы не стал. Но когда секс с женой приносит ей такие страдания, что чувствуешь себя виноватым уже за то, что у тебя есть хер, и за то, что он ещё и стоит, невольно подумываешь о подушках.

«Зачем я вообще женился?» – Завьялов выпустил в потолок тонкую струйку сладкого яблочного дыма и тут же отругал себя за малодушие.

Нельзя жалеть. Кто, если не он – единственный, кому Аля доверилась, – должен был стать её мужем? Она так старалась ему угодить, так хотела доставить удовольствие, что забыла о своей хрупкости, нездоровье, робости. Он лишил её девственности и покоя. И теперь она навсегда его трофей. Кровавый трофей его похоти и мужских инстинктов.

Это даже любовью не было. Глядя на женщину, что сейчас лежала рядом и курила с ним по очереди одну сигарету, он знал это наверняка.

То, что он принял за любовь, оказалось смесью жалости и острой потребности защитить маленькую овечку Альку, которую все обижали, смеялись над её небольшим ростом, оттопыренными ушками, блёклой внешностью и странной, граничащей с глупостью беззащитностью. Над её болезненной слабостью, робостью и неказистостью.

Вопрос «Что делать?» давно перестал быть для него риторическим. Завьялов понимал, что именно привело его к Анастасии: отчаяние. Отчаянное желание секса в том числе. Настоящего, с живой, здоровой женщиной, что не боялась своих желаний, не страдала от неуместной скромности и умела не только доставить удовольствие, но и его получить.

Его отчаяние и её одиночество. Одиночество, что он ощутил за неприступностью этой красивой, сильной женщины, которую теперь по-домашнему звал Настей.

Может, он и не любил жену, но всё же дорожил её здоровьем и счастьем. Эта связь должна была разъедать его, как ржавчина, а она, наоборот, закаляла.

Не убивала, а делала сильнее. И это было хуже всего.

4

Он задержал взгляд на Насте: на её тёмных волосах, разметавшихся по подушке, на решительном изгибе губ. С каждым разом уходить от неё становилось всё труднее. И всё труднее – возвращаться к Але.

– Всё, мне пора, – сказал он больше самому себе.

Бодро спрыгнул с кровати, натягивая штаны.

– Хочешь остаться? – Настя смотрела на него из подушек.

Много бы он дал, чтобы не уходить совсем: вместе засыпать, вместе просыпаться, вместе уезжать и возвращаться с работы. Чтобы впереди у них была вечность. Но… он женат.

Алька ждёт. Наверняка так и сидит с телефоном в руках, включив режим Хатико.

– Очень хочу, – чмокнул он Настю в щёку, – но надо ехать. Тебя подвезти?

– Не думаю, что это хорошая идея.

Они работали в разных зданиях компании, в противоположных концах города. Удобно и неудобно одновременно. Удобно, что не приходилось встречаться в лифте или сталкиваться в коридорах, где их могли увидеть вместе. Неудобно, что они так далеко друг от друга, что порой хотелось выть от невозможности просто обнять, вдохнуть запах, коснуться хотя бы нечаянно.

– Возьму такси. А может, и вовсе никуда не поеду, – добавила Настя.

Что-то сегодня было в её взгляде, в оборванных на полуслове фразах, в напряжённом молчании. Что-то витало в воздухе, но… так и не оформилось в слова.

Завьялов посмотрел на девушку с нарочитым удивлением:

– Не вернёшься на работу? Не построишь ещё один график с разноцветными столбиками? Не предскажешь секвестр бюджета на три целых семь сотых процента?

Анастасия Апелинская была одержимым карьерой трудоголиком, что часто становилось поводом для его лёгких подшучиваний.

– Всё это я могу сделать и дома, не вылезая из постели, – улыбнулась она, томно и кокетливо потянувшись.

Завьялов бросил взгляд на часы. Чёрт, с каким бы удовольствием он сейчас остался! Они бы что-нибудь приготовили или заказали готовое. Открыли вино. Вместе посмотрели фильм.

Он тяжело вздохнул.

– До связи! – и поспешил к выходу, пока не передумал.

Всё в ней было хорошо.

Смелая. Красивая. Амбициозная. Умная. Уверенная в себе.

Но как же не вовремя они встретились.

Как бы он хотел, чтобы это случилось до того, как он женился, или чуть позже, когда снова был бы свободен.

Да, Завьялов ещё надеялся развестись. Поднять этот вопрос снова.

Просто развестись. Он бы не бросил Алю. Не прекратил навещать и заботиться. Не перестал быть ей другом. Просто перестал быть мужем, которым, по сути, и не был.

Конечно, сделай он это сам, до знакомства с Настей, как собирался уже во второй раз, всё выглядело бы совсем иначе. Но уже как есть.

Рядом с Настей он наконец снова чувствовал себя мужчиной. Не сиделкой, не спасателем, не предателем. Не половиной человека, добровольно запершего себя в тюрьме, а целым, полным жизни, надежд, возможностей и самых обычных радостей: посидеть с друзьями, съездить на отдых за границу, услышать стон довольной женщины.

Он всю дорогу думал, как заговорить с Алей на эту тему. Подбирал слова, втайне мечтая увидеть в глазах жены что угодно – презрение, протест, ревность, – только не ту безнадёжную покорность, с которой она принимала его решения.

Но именно эта покорность и не позволяла ему так с ней поступить.

5

В доме стояла тишина.

Аля лежала в гостиной на диване, укрытая пледом. Бледное лицо, тёмные круги под глазами.

Увидев его, она слабо, виновато улыбнулась.

– Прости, Сашенька. Я такая дура.

Он застыл в дверях.

– У тебя был приступ? – он нервно сглотнул, заметив её синюшные губы.

– Да, я потеряла сознание, меня вырвало… но я уже всё убрала, – поспешно добавила она.

В воздухе и правда стоял едва уловимый кислый запах. Или ему показалось?

Что Александру Завьялову точно не показалось – так это оглушающий приступ вины. Пока он получал удовольствие, она, едва живая, убирала за собой, чтобы этого не пришлось делать ему. И ещё одно было ясно как божий день: разговорам о разводе сегодня не место.

– Ты как? – он сел рядом, взял её за руку.

– Лучше. Ты приехал, и сразу стало лучше. – Она прижалась щекой к его ладони. – Ты голодный? Я хотела приготовить пасту.

– Зачем ты беспокоилась, Аль?

– Ну нельзя же всё время лежать. – В её глазах блеснули слёзы. – Ты так много работаешь, устаёшь, а я… обуза.

– Аль, перестань.

– Нет, правда… может, тебе лучше найти здоровую женщину? Которая может и ужин, и… всё остальное. Ребёнка родить. Я пойму. Честно.

Завьялов стиснул зубы. Эти разговоры повторялись с удручающей регулярностью, и каждый раз у него внутри всё переворачивалось. Такая беззащитная, такая искренняя в своей жертвенности. Это же каким чудовищем нужно быть, чтобы взять и согласиться? Взять и сказать: «Да, так будет лучше».

– Никого мне не надо, – глухо ответил он.

Помог ей сесть, укутал ноги пледом, подал чашку с остывшим чаем.

Аля улыбнулась, прикрыв глаза. Чашка в её руках задрожала, и она её отставила.

– Я так тебя люблю. Ты мой спаситель.

Сидела, закутанная в плед. Бледная, с тонкими запястьями и синеватыми тенями под глазами. Телевизор бормотал что-то про погоду. На экране плыли облака, белые и безобидные, как её улыбка.

– Сашенька… – голос как у ребёнка, которого забыли забрать из детского сада.

Он взял её ладони в свои. Холодные. Всегда холодные. Он помнил, как ещё до брака грел эти пальцы своим дыханием и думал: «Я её спасу. Я буду тем, кто её спасёт».

– Ты вызывала скорую? – спросил Завьялов.

– Нет. Зачем? Что они мне скажут нового? Мне нужен был только ты.

Мне нужен только ты. Не врач, не подруга, не скорая – ты.

И каково после этого знать, что, пока она тут боролась за жизнь, тебя не было дома, потому что ты трахал другую?

6

Аля положила голову ему на плечо. Невесомая, как мотылёк. Он почувствовал запах её шампуня – ромашка и что-то медовое.

– Там паста… – тихо напомнила она. – Я начала, но потом мне стало плохо, и я не доделала. На кухне… Если хочешь, я встану.

– Сиди. Я сам.

Он поднялся, чувствуя, как пол качается под ногами. Не от усталости – от отчаяния.

Полчаса назад он целовал Настю. Её губы, шею, ложбинку между ключицами, где трепетно билась тёплая жилка. А сейчас идёт на кухню греть ужин, который пыталась приготовить больная жена.

Обе эти реальности существовали одновременно, и от этого хотелось выть.

На кухне пахло горелым луком. На плите стояла сковорода с чем-то, что должно было стать пастой. Рядом на доске подсыхали нарезанные помидоры.

Он сгрёб всё это в мусорное ведро.

Включил чайник. Достал из холодильника сыр, ветчину, хлеб.

Пока вода закипала, он упёрся руками в столешницу и посмотрел в тёмное окно.

В стекле отражался мужчина тридцати двух лет, в дорогой рубашке, с хорошей стрижкой и абсолютно пустыми глазами.

Кто ты, Завьялов?

Муж, который не может бросить больную жену?

Любовник, который не может оставить женщину, с которой чувствует себя живым?

Или просто трус, не способный сделать чёртов выбор?

Несмотря на внешность типичного героя-любовника, бабником Александр Завьялов не был.

Да, без ложной скромности он был хорош собой. Не по своему авторитетному мнению – так считали все: родственники, друзья, коллеги, случайные знакомые. Даже кастинг-менеджеры киностудии, где болталось его портфолио, отправленное как-то на спор, который он, на свою беду, выиграл. Даже медиаотдел их корпорации – Александр Завьялов был самым узнаваемым лицом «КосмоТехГрупп». На рекламных баннерах, в презентационных роликах, на проспектах компании – никто не появлялся чаще, чем руководитель проектов «Гелиос», «Горизонт» и «Луна-Марш».

Высокий, подтянутый, темноволосый. Правильные черты, выразительные глаза. Он был неглуп, уверен в себе, иногда остроумен. Обладал животным магнетизмом (как выразилась одна дама, знающая толк не только в ахалтекинских жеребцах) и харизмой, что было часто куда важнее физической красоты. Но… бабником он не был никогда.

Настя стала единственной женщиной, с которой он изменил жене.

Первой, но он был уверен – последней.

И он помнил до мельчайших подробностей, как это началось.

7

Впервые Александр увидел Анастасию Апелинскую в сентябре, на вечеринке в честь дня рождения компании.

В «КосмоТехГрупп», где не каждый сотрудник мог без запинки произнести «системная интеграция космических миссий, спутниковые сети и пилотируемые платформы» – чем, по сути, и занималась корпорация, – она тогда ещё не получила должность главы отдела аналитики, но была человеком не новым. И о её неприступности ходили легенды.

Шутники даже окрестили её Снежный Чулок – симбиоз Снежной королевы и Синего чулка.

Завьялов, что никогда до этого не встречался с ней лично, даже не понял, кто эта девушка за барной стойкой с бокалом шампанского, даже когда она пошутила:

– Кажется, сегодня я скорее Синяя Королева.

Впрочем, к тому времени он и сам был порядочно пьян.

В тот день они с Алькой поссорились.

Началось всё, как обычно, со звонка его матери.

Та находилась в состоянии перманентного недовольства его браком и, даже будучи за сотни километров – в Болгарии, где купила домик у моря, оставив сыну квартиру, – умела испортить настроение, а в тот день, видимо, ещё и встала не с той ноги.

– Вот увидишь, не пойдёт она ни на какую вечеринку, – хмыкнула мать, когда Александр поделился планами на вечер.

До этого момента ему даже в голову не приходило, что Аля может не пойти: ведь они договорились, купили ей платье, на сто раз всё обсудили.

– Я тебе говорю, она что-нибудь придумает. Уверена, у неё опять обострится одна из её надуманных болячек.

Его мать упорно считала, что у Али синдром Мюнхгаузена, а не наследственное нарушение синтеза гемоглобина.

– Нет у неё никакого нарушения, – в сотый раз повторила она. – Твоя жена – обычная симулянтка, которая использует свою слабость для манипуляций, чтобы получать всё, чего захочет.

Она повторяла это так часто, что Александр мысленно проговаривал её фразы до того, как она их произнесёт, отчего они звучали в его голове эхом.

– И неплохо устроилась! Не работает. Не учится. Ни хрена не делает. Сидит у тебя на шее и целыми днями смотрит сериалы. Болеет она! Лентяйка.

– Мам! – пытался Александр её прервать, но знал, что это бесполезно: мама не успокоится, пока не выскажется.

8

– Может, она и не виновата. Поздний ребёнок, мамаша больная на голову – пеленала её до трёх лет, с ложечки кормила. Сама, небось, и сделала её такой. А когда умерла, Алька просто перебралась с её рук на твои. Привыкла, что её жалеют, вот и вся болезнь.

– Тебе бы книжки писать, мам, – покачал головой Александр.

– А тебе бы услышать мать, а не спорить.

– Мам, она ни разу не сказала, что не хочет идти. Скорее наоборот, – перевёл Александр разговор с общих оценок на сегодняшний вечер, пока мама не наговорила лишнего.

– Ну значит, просто не стала тебя расстраивать раньше времени. Вы же и так никуда не ходите, потому что ей вечно «нездоровится», – он явно услышал в её голосе кавычки.

– А зачем? Я бы не стал заставлять.

– За хером, – прозвучал любимый мамин железобетонный аргумент. Она фыркнула. – Вот увидишь.

И, как ни странно, оказалась права.

Бледная Аля вошла в кухню минут через пять после того, как мама положила трубку.

Александр, ещё взвинченный после разговора, такого поворота не ожидал. Поэтому, когда она сказала, что, наверное, не пойдёт, разозлился.

– Саш, меня тошнит. Это будет ужасно, если меня вырвет прямо посреди зала или я опять упаду в обморок. Тебе будет стыдно и неловко. Каждому же не объяснишь, что со мной. А если меня вырвет на кого-то из твоих начальников? – слабо улыбнулась она своей собственной попытке пошутить. – Ты никогда не получишь повышение.

– У меня и так хорошая должность, – мог бы сказать он с тёплой улыбкой, но то количество кортизола, что кипело у него в крови после разговора с матерью, требовало выхода, и он сорвался. – Аль, ты специально? Или сразу не собиралась идти? Тогда какого чёрта морочила мне голову?

– Я не специально, Саш, – устало опустилась она на стул. – Ты же знаешь, я никак не могу повлиять на то, когда у меня случится очередной приступ. Я бы с радостью сделала себе укол или выпила таблетку, чтобы его предотвратить, но всё, что я могу, – это просто не ставить тебя в потенциально неловкую ситуацию.

– Будет очень неловко, что я опять приду один. Но нет так нет. Я понял.

– Саш, я…

Он не стал слушать.

Буквально не позволил к себе прикоснуться, а если бы она успела его остановить, наверное, сбросил бы с себя её руки.

Натянул смокинг и уехал на несколько часов раньше, чем планировал.

Гнев отпустил его уже в дороге, уступив место привычному чувству вины.