Текст книги "Друг отца. Запретный плод (СИ)"
Автор книги: Елена Демьян
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 8 страниц)
Глава 36
Глава 36
Глава 36
Самолёт взлетал, а я смотрела в чёрное окно и чувствовала себя так, будто меня заживо выдирают из собственной кожи.
Ничего поэтичного.
Ничего красивого.
Только боль, от которой невозможно закрыться, потому что она уже внутри.
В какой-то момент стюардесса спросила, всё ли со мной в порядке. Я улыбнулась и кивнула.
Ложь далась легко.
Когда очень плохо, врать иногда проще, чем дышать.
Потом я всё-таки достала телефон – уже в авиарежиме, уже без связи, уже без возможности что-то изменить – и открыла чат с Матвеем.
Последнее:
Для кого?
Я смотрела на этот вопрос долго.
Потом открыла заметки и написала туда:
Для ребёнка. Для меня. Для той части тебя, которая потом возненавидела бы меня за слабость. Для того будущего, где я смогу смотреть тебе в глаза не через чужую войну, а сама.
Не отправила.
Конечно нет.
Потому что если бы он это прочёл вовремя, возможно, догнал бы даже самолёт.
–
Калининград встретил меня ветром, серым небом и абсолютным отсутствием ощущений.
Когда очень долго болит, иногда приходит странная пустота. Как будто нервная система просто отказывается обрабатывать новый объём разрушений.
Тётя Стаси, Лидия Петровна, оказалась высокой сухой женщиной лет пятидесяти пяти с лицом человека, который за жизнь видел столько чужих бед, что научился не ахать, а действовать.
Она встретила меня у выхода, одним взглядом оценила чемодан, моё состояние и, кажется, даже внутреннюю разруху.
– Ну что, несчастье столичное, пошли, – сказала она без лишних церемоний. – Отогреем, накормим, а потом уже будешь решать, насколько всё у тебя плохо.
И это было идеально.
Потому что жалости я бы не выдержала.
–
Её квартира была маленькой, тёплой и живой.
Никакого пафоса.
Никаких стеклянных стен.
Никаких напоминаний о Матвее.
Именно поэтому стало ещё хуже.
Потому что отсутствие иногда больнее присутствия.
Первую ночь я снова не спала.
Сидела у окна, обнимала колени и смотрела на незнакомый город. Телефон лежал рядом.
Включить связь?
Не включить?
Проверить, что он написал?
Увидеть, что не написал ничего?
В обоих вариантах был свой способ умереть.
Под утро я всё-таки решилась.
Включила.
Телефон ожил сразу десятками уведомлений.
Пропущенные.
Сообщения.
Отец.
Стася.
Марина.
И Матвей.
Очень много Матвея.
Сердце колотилось так, что я едва не выронила телефон.
Первое:
Есения, ответь.
Потом:
Не уезжай без разговора.
Потом:
Я не прощаю тебе этого, но всё равно прошу – скажи, где ты.
Дальше:
Я знаю про ребёнка.
Я перестала дышать.
Что?
Пальцы заледенели.
Следующее сообщение пришло через восемь минут после того:
Марина сказала.
Я закрыла глаза.
Конечно.
Господи.
И последнее, ночное:
Я найду тебя. Даже если ты сейчас ненавидишь меня за это.
Слёзы пошли сами.
Тихо.
Без рыданий.
Просто потому, что эта фраза была ровно тем, чего я боялась сильнее всего.
И хотела сильнее всего.
–
Глава 37
Глава 37
Глава 37
Я прожила в Калининграде три недели как в тумане.
Лидия Петровна не задавала лишних вопросов. Только однажды утром, ставя передо мной тарелку с творожниками, сказала:
– Мужик?
Я подняла на неё глаза.
– Что?
– По лицу видно, что не война и не долги. Значит, мужик.
Я нервно усмехнулась.
– Почти.
– Хуже всего как раз это «почти». Или есть, или нет. А почти – одна нервотрёпка.
Мудрая женщина.
Очень.
Жаль, что её советы запоздали месяца на три.
Я устроилась удалённо помогать местному юристу с бумагами – чисто чтобы не сойти с ума от бесконечного сидения в квартире и собственных мыслей. Стася почти каждый день писала. Марина – реже, но всегда по существу. Отца я игнорировала.
Матвея – тоже.
Не потому что не хотела читать.
Потому что хотела слишком сильно.
А это опаснее.
Но однажды вечером не выдержала.
Открыла чат.
Последнее сообщение было недельной давности:
Я не буду тащить тебя силой. Но ты должна знать: я не отказался ни от тебя, ни от ребёнка. Что бы ты себе там ни придумала.
Вот от этой фразы я потом полночи плакала.
Потому что именно такие слова ломают женщину сильнее всего.
Не красивые признания.
Не театральные клятвы.
А спокойное: не отказался.
Как обещание.
Как приговор.
Как слабость, на которую нельзя опираться, если хочешь выжить самостоятельно.
–
На четвёртой неделе пришло сообщение от Марины.
Короткое.
Неверов выкупил долю в одном из проектов, по которому бил Матвея. Идёт очень грязно. Твой отец с ним в связке.
Я смотрела на экран, пока внутри всё холодело.
Вот оно.
Значит, я не ошиблась.
Значит, дело было не только в подставе. Всё глубже. Гораздо глубже.
Через минуту прилетело второе сообщение:
И ещё. Матвей сейчас не в том состоянии, чтобы это признавать, но ты своим исчезновением его доломала.
Я долго сидела неподвижно.
Потом написала:
Не надо мне такое говорить.
Марина ответила почти сразу:
А ты не думай, что только тебе больно.
И вот после этого во мне впервые за всё время что-то начало меняться.
Не возвращаться.
Нет.
Остывать.
Твердеть.
Обретать форму.
Потому что сколько можно быть только раной?
Сколько можно быть только женщиной, которую тянут, ломают, делят, используют, защищают без спроса и недооценивают в нужные моменты?
Я смотрела в тёмное окно и впервые подумала не о том, как больно.
А о том, как однажды всё это вернуть.
Не Матвею.
Нет.
Отцу.
Неверову.
Тем, кто решил, что мной можно играть.
И именно в этот вечер, поглаживая ладонью едва заметный живот, я впервые сказала вслух:
– Я больше не вернусь слабой.
Лидия Петровна из кухни крикнула:
– И правильно! Только чай потом допей, мстительница.
Я нервно рассмеялась.
И поняла: наверное, это первый звук, в котором есть не только боль.
–
Глава 38
Глава 38
Глава 38
Пять лет спустя.
Москва встречала меня не как родной город.
Как бывший.
Тот, с которым слишком многое было, слишком многое не пережилось до конца и слишком многое осталось незакрытым.
Я стояла у панорамного окна в новом офисе и смотрела на город, который когда-то выплюнул меня раздавленной девчонкой, а теперь принимал обратно уже другую женщину.
За спиной хлопнула дверь.
– Мам, я нашёл машинку! – раздался звонкий голос.
Я обернулась.
Мирон влетел в кабинет с такой серьёзностью на лице, будто принёс не игрушку, а решение государственного масштаба. Чёрные волосы, упрямый подбородок, слишком внимательный взгляд для пятилетнего мальчика.
И глаза.
Его глаза были самыми опасными из всех возможных доказательств прошлого.
– Очень рада за тебя, – улыбнулась я, присаживаясь перед ним. – Но машинка не должна ездить по моему столу, договорились?
– Почему?
– Потому что мама любит порядок.
– А я нет.
– Это у тебя наследственное.
Он прищурился.
– От тебя?
Я усмехнулась.
– Конечно. От кого же ещё.
Мирон был моим сердцем вне тела.
Моим наказанием.
Моим спасением.
Моим смыслом.
И единственной причиной, по которой я не сломалась окончательно тогда, пять лет назад, когда пришлось начинать жизнь с нуля в чужом городе, без поддержки, без любимого мужчины, с предательством за спиной и ребёнком под сердцем.
– Таисия Андреевна, – в кабинет заглянула моя помощница. – Через сорок минут встреча с инвесторами. И вам звонили из «Вектора». Сказали, что господин Ордынцев уже подтвердил участие в завтрашнем совещании.
На секунду время замерло.
Мирон, ничего не понимая, продолжил катать машинку по краю кресла.
А я смотрела на помощницу и чувствовала, как что-то очень старое, очень глубокое и очень злое поднимает голову внутри меня.
Ордынцев.
Матвей Ордынцев.
Завтра.
После пяти лет тишины.
После его поисков, которые я тогда обрубила окончательно, сменив номер, адрес, жизнь и даже юридическую специализацию.
После того, как отец умудрился умереть, так и не услышав от меня прощения.
После того, как Неверов попытался однажды выкупить мою новую фирму через подставных лиц и очень удивился, получив отказ.
После всего.
Он снова оказывался в моей жизни.
– Передайте, что я поняла, – спокойно сказала я.
Когда дверь закрылась, я опустилась в кресло.
Мирон тут же вскарабкался ко мне на колени.
– Мам, ты грустная?
Я посмотрела на сына.
На его лицо.
На черты, которые годами училась не замечать как слишком знакомые.
И очень медленно улыбнулась.
– Нет, малыш. Просто завтра у мамы будет очень интересный день.
– А я могу с тобой?
Я обняла его крепче.
– Нет. Но вечером мы обязательно съедим по мороженому. Договорились?
– Два!
– Какой ты деловой.
– Это у меня тоже наследственное?
Я тихо рассмеялась и прижалась щекой к его волосам.
– Ещё какое.
А внутри меня уже поднималось то, что я так долго выращивала вместо слепой боли.
Не любовь.
Она никуда не делась, просто стала тише и страшнее.
Не ненависть.
Она выгорела за эти годы до холодного угля.
Это было что-то третье.
Сила.
Память.
И очень женское, очень точное желание однажды заставить мужчину посмотреть в глаза тому, что он потерял.
Завтра мы встретимся.
И я уже не та девочка, которая уезжала от него ночью с разбитым сердцем и ребёнком под сердцем.
Завтра он увидит женщину, которая выжила.
И сына, о существовании которого он даже не подозревает.
