Текст книги "Право на любовь (СИ)"
Автор книги: Елена Бурунова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)
ГЛАВА 13
Всю дорогу домой мы ругались. Правда, если быть точнее, ругалась я, пытаясь хоть как-то зацепить Пашу, а он, не обращая на меня никого внимания, крутил руль. Не выдержав такого игнора своей драгоценной персоны, я назвала его «петухом». Вот тут Паша среагировал. Резко дал по тормозам, остановил машину и, ни слова не говоря, вытащил меня на тротуар. Сев обратно, развернулся и уехал, оставив меня одну посреди плохо освещенной улицы.
Это по-началу мне показалось, что Паша уехал, но оглядевшись по сторонам, я заметила его внедорожник за поворотом. Он, выключив фары, наблюдал за мной. Ну, мало ли я опять во что-нибудь вляпаюсь?
Рыдать и жалеть себя несчастную перехотелось. Громко выругавшись в его адрес, и до полного своего удовлетворения показав средний палец затихорившемуся Кастету, я гордо зашагал в направлении дома. Паша же с выключенными фарами тихо поехал за мной. Провожатый, блин! Дойдя до пункта назначения, я до кучи подразнила его, по-детски высунув язык. Ну, а потом, как бы мне не хотелось со всего размаху ляпнуть дверью, показывая всё своё «фи» Пашеньке, сбавила обороты. Чувство самосохранения притупило задетую гордость.
Не дай бог, мама проснулась бы и увидела меня в таком полуобнажённом виде, да ещё в рубашке брата! Простым ответом: «ничего», я бы не отделалась. Так что пришлось тихонечко закрыть дверь и на цыпочках красться в свою спальню. А там уже, уткнувшись в подушку, голосить в три ручья.
Вот так и уснула лицом в подушке, жалея себя бедную и несчастную, всеми не понятую и покинутую. Хм… Всхлипнула от горя.
Моё пробуждение принесло мне ещё один неприятный разговор.
Проснулась резко. Будто обухом по голове получила. Но с постели сразу не подорвалась, и, не открывая глаз, пыталась кожей поймать пристально-блуждающий по мне взгляд. Чьи-то глаза медленно изучали моё тело, ползая по ногам, бёдрам, ягодицам… В общем, по всему, что было открыто для их обзора.
Лежу и думаю: «Кто так смотрит?». А тут ещё вспомнила, что на мне со вчерашнего вечера только рубашка брата и больше ничего. Я не укрывалась одеялом.
Да, блин, какой одеяло⁈ Я лежу перед кем-то в кровати считай с голой задницей, и это не мать! Если бы это была родительница, то моё пробуждение было не таким тихим. Она сразу заорала, где я была и почему в таком виде.
Олег? Нет. Этот без стука в мой будуар не входит.
Малая сразу выпадает из списка подозреваемых. Мирка бы с разбега прыгнула на меня спящую, а не пялилась на старшую сестру.
Остаётся два кандидата. Брат и… он.
Слава? Да, нет! Он брат. Его глаза никогда так пристально не рассматривали меня. Но это было до вчерашнего вечера. Нет! Нет! Нет! Это не Слава.
Тогда Кастет? Что за бред? Паша сюда бы так просто не пробрался. Хотя… он бандит и вряд ли для него существуют какие-либо преграды.
Сглотнув слюну в пересохшее от волнения горло, я всё же резко подорвалась, прикрывая краями одеяла филейные части своего тела. И устремив глаза на незваного утреннего гостя, застыла в ужасе.
Брат!
В моей спальни был Слава. Он сидел в кресле напротив кровати. На одном колене у него лежала моя одежда, на другом сумочка, которую он придерживал ладонью, чтобы не упала. В серых глазах брата, продолжающих блуждать по мне, не было никаких эмоций. Разве что холод.
От брата реально веяло таким холодком, что моя кожа за мгновения покрылась гусиной, а сплит-система работа в режиме комфортной температуры. Так что морозило меня не от сбоев в технике. Тут же захотелось с головой укутаться в одеяло, только бы спрятаться от серых глаз Славы. И это не стыд. Я нутром почуяла, как изменилось отношение брата ко мне после вчерашнего. В нём словно что-то надломилось. И это что-то выворачивало наизнанку всю Славкину сущность. В нём больше не было братской любви. Вместо неё в душе Славы образовалась черная дыра, постепенно заполняющаяся другими чувствами. И эти новые, непознанные и необузданные чувства страшили меня. Особенно, холодный, но так жаждущий собственную сестру взгляд.
– Слава, я… – подала я голос, всё ещё надеясь хоть как-то исправить то, чему стала причиной.
– Молчи, – с обидным бездушием процедил сквозь зубы он, и сжал челюсть так сильно, словно его пронзила острая боль.
И я молчала, опустив глаза. Боялась даже пошевелиться. А мой мозг с каким-то оцепенением блокировал возникающие в нём дикие картины предполагаемого развития событий. И до дрожи во всём теле, я гнала страшные мысли, как это быть с родным братом. Вчера я сама стёрла эту границу, а сегодня молюсь, чтобы Слава не переступил то, что делает нас братом и сестрой. А ведь кожей чувствую, с каким трудом он борется с собственными демонами, тянущими его в сторону первобытного греха.
Я ведь даже не смогу ему противостоять, если он сорвётся! Не смогу… А потом? Что будет с нами потом? Кем мы станем друг для друга?
Господи, что я наделала. И слёзы потоком хлынули по щекам.
– Хватит, Рита. Только не плачь, – шепчет Слава, как всегда не выдерживая моих слёз.
Его голос теплее. Такой родной и близкий. Хочется броситься в объятья брата. Прижаться к нему, как и раньше, в поисках защиты. Но я боюсь. Всё ещё боюсь саму себя, нового его и всего того, что страшной вспышкой мелькнуло между нами. Мы уже не дети. Давно не дети. И любое прикосновение, кроме братских утешительных объятий, как шаг в бездонную пропасть, из которой не будет пути обратно.
– Прости, пожалуйста, прости, – еле слышно тараторю я.
Наверно, впервые в жизни я искренняя в своих словах. Не лгу, не загибаю пальцы на удачу. Я признаю свою вину.
– Рита, – устало со вздохом говорит брат, будто ему что-то мешает, что-то сдавливает грудь, – ты представить себе не можешь, что я пережил вчера. Что я чувствую сейчас. И как мне больно, сестричка. Ну, в кого ты такая? В кого, Рита? В тебе столько глупости и безрассудства. Ты хоть понимаешь в какие опасные игры играла и с кем?
Боюсь ответить, и боюсь кивнуть. Боюсь, что мой малейших писк приведёт Славу в бешенство. А ведь раньше я даже и не предполагала каким жестоким он бывает. Всегда само спокойствие. Всегда уравновешен. А теперь? Теперь в когда-то родной теплоте я чувствую угрозу. Сильно-сильно зажмуриваю глаза и молчу.
– Ты думала, что просто танцевала? – продолжает брат. – Рит, у Жоржа просто не танцуют. Там все девки продаются. И тебя продали бы. Только я сказал: моя, не трогать. Я ж не знал, что ты сестра. Увидел, как танцуешь. Захотел, да всё некогда было. Приду – тебя нет, уйду – появишься. Вот и расходились наши дорожки до вчерашнего вечера.
Шумный вдох и почти со стоном выдох, режут меня по живому, но смелости поднять глаза на брата всё равно не хватает. А ему больно. И я уже всем своим естеством ощущаю эту боль, удавкой стягивающую мне горло, рыданием перекрывающую кислород.
– Там комната есть в подвале, – осекается на полуострове Слава, будто самому тошно от того, что сейчас он мне говорит. – Рит, там всё жёстко. Очень жёстко, понимаешь?
Жёстко? Как жёстко⁈ О чём это он? Поднимаю глаза и вижу все ответы на свои пока не заданные вопросы. Господи, я совсем не знаю своего брата. Нет. Я знаю Славу, но абсолютно не знаю мужчину сидящего напротив меня. За так родным сердцу образом старшего брата, вырисовывается настоящий хищник. Я даже не могу себе в полной мере представить эту комнату. Нет, я краем уха слышала о ней. Девочки шептались, но то что там происходило было скрыто за семью печатями. Лика тоже молчала. Да она и в лице менялась, если я задавала неугодные вопросы о… О том, кто клиенты в этой комнате и почему после них девочек долго нет.
– Что там? – еле шевелю губами, смотря на каменное лицо брата.
– То, что не каждая выдержит, – отвечает он. – Рита, особые клиенты Жоржа платят огромные деньги, чтобы там развлечься. Согласия у девок не спрашивают.
– И ты там был? – с осторожностью задаю так пугающий меня вопрос.
– Несколько раз.
Стало мне ответом, оборвавшим сердце куда-то в область желудка. Мой брат извращенец. Садист или мазохист? Но ведь и я не лучше. Тогда с Пашей. Это тоже выбивалось за рамки нормальности, а я кайфовала. И что мой брат тоже такой сумасшедший? Или жестокий? И не сорви он с меня маску, чтобы было? Они с Кастетом потянули меня в ту комнату, жёстко драть вдвоём? Да ну нафиг! Паша не такой. Стоп! Я и брата таким не считала, а он комнатки для садомазо посещает. Нервишки там щекочет, что ли? Вряд ли, хлеща девок плёткой будешь на расслабоне.
– Ты…, – еле ворочаются языком от шока. Не каждый день узнаешь о таких интимных тайнах родного брата.
– Я Лику туда заказывал. Она сама предложила. И было это по обоюдному согласию, – он запнулся, словно мысленно подбирал слова в своё оправдание. – Рита, но это со мной без особой жести, а с другими нет. Я знаю, что там происходит и кто постоянно пользуется этой комнатой. Ты туда не попала только потому что я запретил. А ещё торги отметил, – огорошил меня Слава.
– Какие торги? – округляю в недоумении глаза, но уже начинаю представлять себе невольничьи рынки колониальной Америки, и на душе сразу становится поганенько.
Дикость какая-то! Мы же живём в современном мире, где давно победили свобода, равенство и братство. Или все эти лозунги об идеальном обществе так и остались на уровне утопии? Похоже, я совсем не знаю этой жизни. Да, и как её познать, когда тебя укутывают от неё в кокон из постоянной заботы, ограждая от всего, что может навредить. Иногда я вырываюсь из искусственно созданного родными вакуума комфорта, чтобы прочувствовать все прелести свободы. Вот только из-за своей неопытности и вздорного характера вечно вляпываюсь в какое-нибудь говнище.
Твою ж мать! Хотела просто танцевать, а меня едва не выставили на торги. И снова спасибо брату. Отвёл беду своей заботливой рукой. Правда, есть один нюансик. Когда Слава покровительствовал мне, он в душе не знал, что за красотка вертит задом на пилоне. И вот маски сорваны. Девушка, которой он собирался овладеть – младшая сестра, но от этого желание брата не угасло. Оно продолжало теплящимся огоньком мелькать в серых глазах Славы, держа меня в каком-то затяжном напряжении. Вроде не злиться и говорит с привычной мне уверенностью, но голос низкий, хриплый, возбуждённый. И дыхание… Слава специально сдерживает его. Он сам страшится всего того, что с ним происходит.
– Торги, Рита. Кто даст больше, тот и хозяин, – и отвёл помутневшие от преступной страсти глаза. – Ну, что, сестричке, хочешь ещё там потанцевать?
Не хочу. Больше не хочу. Дотанцевалась уже, хватит. Шумно вздыхаю, боясь пошевелиться, чтобы ненароком не спровоцировать родного брата на воплощение в реальность его недавних эротических фантазий с Красоткой Марго. Всё-таки эта грань между нами размыта и, наверное, как прежде уже не будет никогда. Только бы её не переступить. Пусть потеряла свою чёткость, но всё ещё напоминает нам о вековом табу.
Грани, границы, линии, пропасть… Всё это лишь условные определения того, что нас разделяет. В реальности люди легко переступают через любой запрет. И только самые сильные способны противостоять искушению обрести настоящую свободу от морали, нравственности и законов. О всего того, что придумало некое наивысшее существо, чтобы хоть как-то упорядочить человеческую жизнь…
Я слабая, а Слава сильный. В нём есть несгибаемый внутренний стержень. То, то делает мужчину мужчиной. То, что даёт его слову крепость алмаза. Но, в тот момент, мой брат не выдержал и позволил эмоциям взять над собой верх. Буквально в какие-то доли секунды Слава рванулся ко мне, схватив своей пятерней за затылок, притянул к себе. Притянул так близко, что я лишилась всякой воли к сопротивлению в его стальных объятьях. Его холодные серые глаза, пульсируя в такт моему испуганному сердцу, застыли на моих глазах. Желваки на челюстях брата нервно ходили, а тяжёлое горячее дыхание обжигало лицо. Слава напомнил мне вампира, вот-вот готового впиться в мои губы голодным поцелуем и до дна всю меня испить.
– Ты больше не будешь танцевать, и не будешь общаться с этой шлюхой Ликой, – дышал уже знакомой яростью брат, сдавливая болью мой затылок и запутывая пальцы в моих волосах. – И ещё, что за мужик избил парней убка Риккардо? И куда ты с ним ездила?
Моя подружка Лика была мне совсем не подружка. Это она предложила мне попробовать свой танцевальный талант у Жоржика. Знала тварь, что там происходит и нарочно притащила меня туда. С какой целью? А просто так. Не всё же таким, как она, страдать от мужской похоти. Не вышло. Князь наложил своё «право вето» на тело приглянувшейся ему Марго. Потом таскала меня в «Каракатицу», надеялась, что хоть там меня отымеют хором голодные до девок моряки. Опять облом. Хозяин бара не дурак. Видел меня всего один раз в компании Князя и губера на боях без правил и запомнил. Так что куда не кинется Лика Великий Комбинатор везде пролетает, как фанера над Парижем. Терпела бедняжка меня аж несколько месяцев, пока Риккардо не объявился. Подружка ему и слила ненавистную представительницу золотой молодежи. Ещё и выманить из безопасного района пообещала, что, кстати, сделала. На кидалась со мной в баре и свалила, типа, в сортир, а сама за углом наблюдала за своим маленьким триумфом. И опять все её планы по мокрому месту пошли. Нарисовался какой-то мужик и раскидал моих похитителей. Подружка в глубокой печали. Лица моего спасителя не видела. Спиной к ней стоял. Машину тоже не разглядела. Темно было, да и быстро уехали. Расстроилась? Очень. Ещё больше расстроилась, когда Князь за вещами сестры в стриптиз-клуб заглянул и поволок в ту комнату полезное с приятным совместить. Мой брат далеко не дурак и откуда ноги растут сразу понял.
Лику жалко. Хотя, наверное, мне не стоит её жалеть, а кошки всё равно скребутся на душе, когда про неё вспоминаю. Она знала моего брата с не лучшей стороны и осознано пошла на эту аферу. Но, в данный момент судьба Лики меня мало волновала. Взбешенный не совсем нормальной ревностью брат требовал правды, а я небезосновательно боялась её говорить. Перебьют ещё друг друга! И я соврала. А что ещё мне оставалось? Сказать и трястись от страха, что в их разборках кто-то погибнет. Кто-то близкий. Кто-то любимый и… самый лучший. Я не могла потерять ни Славу, ни Пашу. Не могла. Вот и врала, задыхаясь от безысходности в руках чужого мне Князя, но такого родного старшего брата.
– Я не знаю его. Не знаю, Слава. Он просто помог мне и всё. Просто помог, – давилась я слезами, дыша через раз.
– Он был русский, – рычит брат, хищно прищуриваясь, будто так сможет распознать мою ложь.
– Нет. Просто знает наш язык, – продолжаю лгать, и набравшись смелости упираюсь руками в его тяжело вздымающуюся грудь. – Русский, украинец, поляк, болгарин. Кто угодно, Слава. Это мог быть кто угодно. Он просто довез меня домой и всё.
Глаза брата темнеют. И чтобы сломить моё сопротивление, он резко прижимает меня к себе. Ещё никогда мы не были в физическом плане настолько близки друг к другу, как в эти опасные мгновения. Его губы почти соприкоснулись с моими. Ещё чуть-чуть и он бы поцеловал меня, но какая-то невидимая сила отогнула эти противоестественные порывы. Слава грубо швырнул меня на кровать, и по-бычьи дыша медленно отступил к двери.
– Я ничего не скажу матери про твои танцы нагишом, – давясь словами, заговорил он, – но и ты помалкивай.
И вышел.
О чем мне следует помалкивать, я уже поняла. Да, и как вообще, можно заикнутся о резко возникшим нездоровом влечении родного брата к сестре? О таком действительно лучше молчать и лишний раз не провоцировать Славу. Ему и так сейчас тяжело. И опять во всём виновата Я.
ГЛАВА 14
Часы… Дни… Неделя… моего полного одиночества. Сижу в своей комнате и носа не кажу. Стыдно? Нет. Просто не хочу встречаться с домочадцами. Исключение составляет лишь Мирка. От неё уж никуда не спрятаться. Из-под земли достанет. Да, и до луны до прыгнет при желании. Так что редкие визиты моей младшей сестры немного скрашивают моё одиночество, отвлекают от дурных мыслей.
А мысли, и вправду, были дурнее некуда… Всё переваривала в своём мозгу события недельной давности, пытаясь оправдать и себя, и брата, и ЕГО. И каждый раз, окунаясь с головой в мысленный вертеп, понимала, что причиной всему моё безрассудство. Будь я хоть немного ответственной, такого бы не случилось. Я не танцевала бы голой в стриптиз-клубе, и мой брат не воспылал ко мне нездоровой страстью. Да, и с Пашей всё сложилось бы по-другому. Прояви я сдержанность в нашу первую встречу и, быть может, его отношение ко мне было бы серьёзнее. А тут я сама всё испортила, прыгнув в койку, считай, к малознакомому мужику. Вот как он теперь должен меня воспринимать? Явно для Паши я не лучше какой-нибудь конченой шлюшки, годной только для ни к чему необязывающему траху.
Вот хоть вой в три ручья! Что, кстати, я и дела, лёжа на кровати и смотря в измазанную тушью подушку. Хрюньдель я! Неделю не умывала лицо. А зачем? Слёзы и так его хорошенько умыли.
Пару раз заходила мама. Взволнованно интересовалась, что случилось. Но получив от меня грубый ответ: «Ничего!», вздохнув, закрывала дверь. На втором плане, кстати, я отчётливо слышала поддакивающий бубнеж её муженька.
– Оленька, ну, что ты с ней возишься? Рита уже большая девочка. Сама разберётся со своей демонстративной дурью.
Моя хандра для Студента была ни что иное, как очередная блажь. Вот захотелось мне подурковать. Лежу и дуркую, специально привлекая внимание к своей несчастной персоне. Хотелось тявкнуть и ему что-нибудь обидное, но смолчала, прикусив язык. Видно, в этот раз на меня действительно напала прям клиническая депрессия. Все симптомы на лицо, как по учебнику. Безразличие к внешним раздражителям, угнетенное состояние и полнейший упадок сил. Даже улыбнуться тяжело, не то что рукой на любимых родственников махнуть. А ещё мне начхать, как я выгляжу. Собственного отражения в зеркале избегаю, чтобы, ни дай бог, не встряхнуться от чумазых красот. Чего, кстати, совсем не хочу. Пока мне и в таком удручающем состоянии удобно.
Удобно себя несчастную жалеть…
Жалею… Жалею. И тут до моего жалостливого кокона из не первой свежести постельного белья доносятся голоса. Не просто голоса, а целая какофония из голосов, в которой громче всех визжит мамин.
И визжит она:
– Убью! Я тебя убью!
Студент, как всегда, на втором плане повизгивает. Жену защищает подкаблучный муженёк. Стеф там тоже что-то вякал, но тут же то притухал, то взрывался, разлетаясь эхом по коридорам. И голос брата, словно сталь, резанул слоёный пирог из истеричных звуков.
Тишина. Долгая, звенящая, прощупывающая тишина повисла во всём доме, уступая ведущую партию уже знакомому мне мужскому голосу. Паша⁈ Он здесь!
Пулей выпрыгиваю из постели и, шлепая босыми ногами по кафелю, бегу на первый этаж. Моё состояние не стояния, как рукой снимает, стоит только услышать его низкий с намёком на хрипотцу голос. Сбегаю по лестнице и, подкравшись к дверям гостиной, замираю, вслушиваясь в каждое слово любимого.
– Да ладно, ты обиделся? Реально, что ли? – это Паша обращается к мамкиному муженьку. Тот дуется, словно клоп, и глазками бегает по всем присутствующим. Поддержку ищет, бедняжка. – Ну, подумаешь мои парни немного бока помяли и фэйс подправили. Во беда⁈ Если бы я на каждого костолома обижался, так маслята мне с горстями отсыпать не успевали.
– Немного⁈ – завопила мама, напирая на отступающего от её живота Кастета.
– Воу! Воу! Княгиня! – поднимет руки вверх приофигевший Паша, косясь на пузо бывшей партнёрши по чёрному бизнесу. – Придержи, родная, коней! Мы с твоим хахалем уж как-то сами разберёмся. Хля ты лезешь в мужские разговоры? Да тебе сейчас не о том беспокоиться надо, – намекает он на мамино положение.
– А о чём⁈ – взвизгнула родительница, ловко выхватывая из руки Олега пистолет и направляя его на Пашу. – Вот сейчас грохну тебя и беспокоиться больше не буду.
Это мама сказала с настоящим оскалом хищницы. Побледнел не только бывалый бандит, но и все присутствующие в гостиной. Особенно, перепугался Олеженька, осторожно потянувшись за вырванным секунду назад у него пистолетом.
– Оленька, любимая, не нервничай, – шепчет Студент. – Отдай мне оружие.
– Да, да, Княгиня, отдай своему мужику железяку, пока делов не наделала – вмешался Паша.
Он, конечно, не впервой смотрит в упор дула пистолета, но нервишки-то всё равно шалили. Желваки на челюстях заходили, и руки сжались в кулаки. Вспомнил что-то неприятное Пашенька.
– Отдам, когда он уберется из нашей жизни раз и навсегда, – прошипела мать, сверля недруга, как мне показалось, ещё большем убийственным взглядом, чем тысяча пуль. – А уберётся он из неё только ногами вперёд.
Капец. Мама разозлилась. Нет! Она в ярости. Если сейчас не произойдёт чудо, то Паша точно уберется из нашей жизни вперёд ногами, в ковре и в багажнике автомобиля отчима. Там попросторнее и такая туша поместится. А потом на корм рыбам где-то в открытом море. И только собралась взять на себя роль Чуда в перьях. В моём случае, заспанного хрюнделя. Как снова вмешался брат.
Он спокойно подошёл к психующей матери. Так же без эмоций забрал у неё пистолет. И, вернувшись, сел обратно в кресло. Никто даже не вякнул. Только Кастет одобрительно кивнул в его сторону. Мужик, одним словом!
– А теперь поговорим без драматизма, – без каких-либо намеков на злость в голосе сказал Слава, но я отлично видела из своего укрытия, что вся эта нервозная обстановка немного на него давит. Особенно, мама срывающаяся частенько на скандалы. – Кастет пришёл сюда не просто так, а по делу и по моему приглашению.
Мама хотела взбрыкнуть, но во время обнявший за плечи Олег, потушил её разгорающийся пожар негодования. Промолчала, скрепя зубами, и вместе с мужем отошла к дивану. Усевшись поудобнее, как только возможно в её щекотливом положении, закинула высокомерно нос. Мол, я слушаю, но знайте, что терплю! Тем временем Паша достал из кейса, лежащего на барной стойке, какую-то тетрадь грязного коричневого оттенка и, повертев чуть ли не над головой, гордо её продемонстрировал.
– И что это твой школьный дневник? – первой само собой не выдержала мать.
– Обижаешь, Княгиня, – одарив её лучистой улыбкой, сказал Паша. – У меня его, вообще, не было.
– Оно и видно, что ты школу стороной обходил, – буркнула обожаемая им женщина.
А Кастет продолжил.
– Это дневник Диего Ромеро де Моро, испанского идальго и участника конкисты. В 1542 году Диего вместе с небольшим отрядом откололся от экспедиции Франсиско де Орельяна и сам отправился на поиски Эльдорадо. Судя по дневнику, ему это удалось.
– Беру свои слова обратно, – хохотнула сарказмом ярая ненавистница Паши, услышав знакомые ей со школьной скамьи слова.
Конкиста – завоевание Америки. Уму непостижимо! От куда у Кастета дневник конкистадора? Хотя, зная чем он занимается, могу предложить, что такой артефакт попал к нему в руки не совсем законно. А мама, кстати, хоть и изображает из себя саму невозмутимость, но глазки-то загорелись. Мозг уже выстроил любимую цепочку маминых жизненных ценностей: дневник, конкистадор, конкиста, Южная Америка, Ацтеки-Инки-Мая, ЗОЛОТО! Так что дальше Паша мог не распинаться, его драгоценная Княгиня додумала всё сама. И тут же на лице мамы мелькнуло сомнение. Слишком баснословные суммы пляшут в её мозговом калькуляторе, чтобы это выглядело правдоподобно.
– Хочешь сказать, что дневник пятьсот лет никто не читал и ты первый нарушил его девственность? Кастет, не смеши меня, – озвучила свои сомнения мама. – Эльдорадо – это миф и только. Сказочка для жадных дураков.
– Может, миф, а, может, и правда, – пожал плечами Паша и положил дневник на край барной стойки. – Но мы не узнаем это, пока сами не увидим. Только мне, да и не мне одному, сдаётся, что это не фуфло. Дневник хранился в усыпальнице рода де Моро, и написан он на латыни. И ещё, – он быстренько достал из кармана золотое украшение округлой формы, больше похожее на амулет, и протянул его моей матери. Студент привычно метнулся и уже через секунду услужливо подал золотую безделушку жене. Сам при этом громко присвистнул. – Это было в усыпальнице Диего де Моро. – Пояснил Паша, наблюдая как Княгиня и её муженёк рассматривают украшение.
– Похоже на культуру ольмеков. Голова ягуара, – по-профессорски сощурился Олег. – Нам такие попадались на затонувших галеонах.
– Похоже, но не они, – внесла свои коррективы мама. – Линии чётче и, посмотри, – провела она пальцем по голове, – изящнее, что ли. Это точно было в усыпальнице?
Оторвала от украшения свой изучающий взгляд Княгиня и, сведя брови к переносице, выжидательно буравила глазами бывшего партнёра. Будто хотела увидеть подвох, пусть не в словах, но хотя бы в действиях. В его последовательности. И расстраивалась, ничего не находя. В этих поисках мама останется не в удел.
– Да, – уверено ответил Паша и, кивнув на дневник, добавил. – Зарисовка этой вещицы есть и в дневнике Диего.
– Чего ты хочешь, Кастет? – с какой-то обречённостью и болью спросила она, плавно возвращая взгляд на золотой артефакт. – Только не говори, что пролетел тысячи километров по доброте душевной. И не лей в уши про соскучился, Княгиня.
– Так должок за тобой, – напомнил о старых косяках бывшей партнёрше Паша.
– Кастет, я по своим долгам расплатилась рыжиком немецким.
– Это ты от меня откупились, Княгиня, а не от Хозяина. Знаешь чего ему стоило придержать братков кинутых тобой? Так что, Оленька, ты в дерме по самые помидоры, – и осклабился, как заправский хищник, дожимая до паники невозмутимую Княгиню.
– А я грешным делом подумала, что это ты, Паша, за меня вписался перед братками. И сорока на хвосте приносила, как Кастет мясорубку на сходке устроил. Если бы не Хозяин тогда, то бока тебе пикой пощекотали, или девять граммов ко лбу примерили, – оскалилась в ответ мама.
До её панических настроений было, ох, как далеко! Не на тот хвост давил Кастет, поэтому пропитанная цинизмом Княгиня так комфортно себя чувствовала в его обществе. Тем более, как я поняла, глядя на ухмыляющуюся мать, она слишком хорошо знала бывшего партнёра и даже в интонации его голоса улавливала блеф. Наверно, в этом мы с ней и похожи. Мы видим мужчин насквозь.
– Хорошо, допустим я должна твоему Хозяину. Разберёмся с этим, – и наклонив голову набок, кокетливо добавила, – договоримся. Но вот объясни мне, Кастет, где в цепочке «Эльдорадо – списание долга» присутствую Я? Неужто твой Хозяин так истрепался, что сам не в состоянии снарядить экспедицию? Нет, – с видом сытой кошки ухмыляется мама, продолжая разносить в пух и прах самоуверенность Кастета. – Наш Хозяин хозяин паровозов с пароходами. Ну, очень богатый дядька и мой долг для него всего лишь пшик, не требующий особого внимания. Так что гонишь ты тут чё-то, Кастет. Ох, и гонишь, родной. Сам решил Эльдорадо найти, а денег не хватает. Вот и припёрся ко мне про долг задвигать, – и грузно поднявшись с дивана, впервые без помощи Олеженьки, уже с уверенным видом сказала. – Знаешь что, Паша Катет, иди ты в свою Эльдораду сам и желательно там и останься.
– Ладно, Оль, не с того начали, – напрягся Кастет, испугавшись, что Княгиня решит окончить и так затянувшуюся аудиенцию.
– Да, что ты? – вскинула бровь мама, по Станиславскому изобразив удивление.
– Не прав, признаю, – сделал шаг к ней Паша, но тут же отступил обратно. Лицо мамы исказила такая гримаса презрения, что Кастету стало не по себе. Он шумно выдохнул, прежде чем продолжить свои уговоры. – Я не долги приехал списывать, а с предложением. Димка… Хозяин, – тут же поправил он себя, будто этот страшный мужик его услышит. Или специально для солидности так осекся? Всё-таки иметь в друзьях такого босса боссов огромная плюшка в карму. Только мамой и всеми присутствующими это спланированная оговорка должным образом не была отмечена. – В общем, тема с Эльдорадо принадлежит Хозяину, но сам он ей заняться не может. Жена у него на сносях. Вот-вот родить должна. Он мне предложил поучаствовать под процент пятьдесят на пятьдесят. За хозяином полная материальная часть, а за мной организация и подборка кадров. В общем, от моей доли тебе половина. Всё по-чесноку, Княгиня. Не кину, – это Паша уже в упрёк маме сказал, как бы лишний раз напомнил почему она пузико греет у чёрта на куличках, а не в Париже, например.
– Ты, Паша, ослеп? Я тоже на сносях! – взвизгнула она недовольно.
Наверно, впервые в жизни мама пожалела о своём положении, а то бы рванула по джунглям, как по белорусским лесам, бегать.
– Ну, почему ослеп? Вижу, – и его глаза теплеют, опускаясь на живот моей матери.
Ревность – это самое подлое чувство живущее в человеке, и оно прочно поселилось в моей душе. Никогда ничего подобного не испытывала. Даже обида на мать растворялась в накативших волнах зависти. Он её любит. Любит! Смотрит на мою маму, как на божество, готовый упасть перед ней на колени.
Ну, чем она его зацепила? Красотой? Да, моя мама красива, но она уже прочно стоит на пороге своего увядания. А ещё эта не к месту беременность прибавила ей морщин. Лицо приобрело нездоровый серый оттенок, сменяющийся то бледностью, то зеленушкой. В зависимости от маминого физического или психического состояния. Все девять месяцев Княгиня то блюёт, то скандалит. Или, может, мамин характер стал для Паши якорем? Сомневаюсь. С ней смог ужиться только подкаблучник Олеженька. Мама привыкла всё контролировать и распоряжаться чужими жизнями. Я задыхаюсь рядом с ней, представляя, как её руки затягивают удавку на моей шее. И не вздохнуть свободно, и не сбежать от её контроля, и не спрятаться от вездесущего взора. Она так же тиранит и своего муженька. Только Студент или ослеп от своей любви, или действительно с мамой из-за денег. Она богата. Хотя, и Олеженька не бедствует. И всё равно терпит капризы взбалмошной бабёнки. Похоже, это всё-таки любовь.
Ладно этого понимаю, а Пашу нет. Мне говорит, что семья не для него, а сам с таким умилением рассматривает её раздувшийся живот, что хочется наброситься на него с кулаками. Мне, значит, таблетки глотай! Ублюдки ему не нужны, но деток с Княгиней заимел бы с радостью. Вот как здесь не вспылить? Да так, чтобы дом сотрясся от моего гнева. Но, я стояла за дверью и тихо глотала обиду, изнывая от бушующей во мне ярости. Радовало лишь одно, оно же давало мне надежду. Как бы Паша ни любил мою мать, она никогда не снизойдёт к нему.
Люди, как магниты, и притягиваются к друг другу только противоположности. Нам с Пашей просто нужно больше времени. И желательно подальше от вечно раздражающей матери.
– Оля, всё понимаю, – разводит он руками, – вот поэтому и договаривался с твоим сыном.
